Роковые тени/ серия "Эдриан Инглиш", книга 1

      — Полиция приходила, — сообщил мне Ангус, когда я позже вернулся в магазин. У меня упало сердце. — Опять? Почему? Чего они хотели? Ангус что-то пробормотал. Я нервно огрызнулся: — Что? Ты не можешь говорить громче? — На этот раз был только один из них. Детектив Риган, кажется. — Черт. Что в этот раз ему надо? — Риторическое нытье, потому что Ангус явно понятия не имел. — Ну что, он вернется? Я должен ему позвонить? — спросил я и подумал, не выдали ли ордер на мой арест? Ангус пожал плечами. На самом деле, это не его проблема. Его проблемой были те мелкие взволнованные двойняшки, которые отражались в линзах его очков. Я направился наверх, и Ангус тихо произнес: — Тебе принесли цветы. Цветы лежали у двери моей квартиры в длинной белой коробке. Мне не часто дарили цветы. Даже если основательно покопаться в памяти, я не вспомню, вручали ли мне когда-нибудь букеты. Я снял крышку и вытаращил глаза. Черные мальвы и дюжина кроваво-красных роз идеальных до последнего шипа, один из которых уколол мой большой палец. Я пососал ранку и осторожно вытащил карточку. «Пасть никогда не поздно, и никогда не рано…» Без подписи. На одно безумное мгновение в моем мозгу промелькнула мысль, что их оставил Риордан. Не спрашивайте меня почему. Он не был похож на парня «сердечки и цветочки» даже для своей девушки (уверен, что на самом деле у него их множество). Без сомнения, эти прекрасные розы были дорогими. Но когда я увидел картину полностью — как цветы уютно лежали на серебристой ткани — почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Что-то в черных мальвах и такой же атласной ленте выглядело похоронным. А безымянная открытка, написанная от руки? Романтично или зловеще? Намек, что я сегодня был в часовне, в которой меня и похоронят? Я попытался вспомнить, кто мог бы прислать мне цветы. Кто угодно. На ум не приходило ни одного конкретного человека, с которым я был бы в подобных отношениях, не говоря уже о цветах с загадочными записками. Внизу звякнул кассовый аппарат; я услышал шелест бумаги и Ангуса, благодарящего клиента за покупку, а затем звон магазинного колокольчика. Пришло простое объяснение: ошиблись в цветочном магазине. Цветы, предназначенные для похорон Роберта, были присланы на мое имя. Конечно. В этом был смысл. Что еще это могло быть? Но даже когда я уверял себя, что это единственное правдоподобное объяснение, мне было не по себе. Что, если это не ошибка, и розы отправил незнакомец? Нет. Слишком притянуто за уши. Отперев дверь в свою квартиру, я внес коробку внутрь и бросил розы в мусорное ведро. На самом деле, меня не трогают цветы. Хотя и элегично. Или, может быть, на старости лет я стал суеверным. Сначала убийство Роберта, а теперь это ужасное совпадение, когда Расти — Ричард Корде — умер в Буффало. Расти. Я не думал о нем уже много лет. Он был первым из нашей компании, кто совершил каминг-аут, что превратило его подростковую жизнь в сплошное несчастье. Мне хотелось, чтобы он не сам сиганул вниз. Я чертовски надеялся, что последние пятнадцать лет его жизни были счастливее, чем первые. Позади меня раздался тихий звук. Я обернулся и увидел Ангуса, стоящего в дверях моей кухни. — Господи Иисусе! Что ты делаешь? — вскрикнул я. Без сомнения, как и люди на улице, он услышал испуг в моем голосе и виновато поднял руки. — Извини, — тихо произнес он, — я забыл тебе сказать. Твой друг звонил весь день. — Какой друг? — Мистер Ла Пьерра. Клод. Я расслабился. — Хорошо. Спасибо. Он продолжал смотреть на меня. Затем опустил взгляд на коробку с цветами в мусорном ведре и снова посмотрел на меня. — Аллергия на пыльцу, — прокомментировал я, — а антигистаминные препараты превращают меня в невротика. Я неуверенно улыбнулся, но Ангус не ответил. Он кивнул и попятился из кухни, как будто боялся повернуться ко мне спиной. Я запер за ним дверь и сел, чтобы позвонить Клоду. — Где, черт возьми, ты был? — Клод поприветствовал меня, и его французский акцент куда-то исчез. — Ты привел их прямо ко мне, ты…. ты… идиот! — О чем ты говоришь? — О том! Копы! Они были здесь. Здесь, в моем ресторане, — он произнес это так, словно гунны маршировали на Париж. — Я говорил тебе, что они обнаружили твои письма. Как думаешь, сколько времени им потребовалось бы, чтобы сложить два плюс два? Наступила тишина, заполненная фоновым шумом голосов и звоном кастрюль и сковородок, а затем Клод злобно прошипел: — Ха! И что касается этого, ma belle, он спрашивал о тебе столько же, сколько и обо мне, о твоем синем рыцаре в сияющих доспехах. — Кто? Детектив Риордан? Что ты имеешь в виду? О чем он спрашивал? — О личном, — взвизгнул Клод. — Кто, что, где, когда и как часто! Я не доверяю ему, этому полицейскому. Он что-то замышляет. Я подавил вспышку паники и сказал: — Это обычная процедура, верно? Они должны проверить всех, кто знал Роберта. Клод издал звук, который можно бы перевести на английский как «Фу!» — В этом хрене что-то есть. Хрен — вот ключевое слово. И я его откуда-то знаю. Он задумался на мгновение, не говоря ни слова. Интересно, прослушивали ли копы один или оба наших телефона? — Клод, с кем встречался Роберт? С кем он встречался в тот вечер? Клод прикрыл трубку рукой и что-то неразборчиво прокричал, прежде чем вернуться к линии и сказать угрюмым голосом: — Откуда мне знать? — Ты знаешь, — уговаривал я. — Ты всегда знаешь. — Люди мне кое-что рассказывают, — неохотно признался Клод. — Я кое-что слышал. — Он начал с кем-то встречаться? — Кем-то? Роб не был однолюбом, Эдриан. Он был шлюхой. Горечь в голосе Клода застала меня врасплох. Он серьезно? Я медленно сказал: — Роберт ушел в середине спора, чтобы увидеться с кем-то. С тем, с кем не мог — или не хотел — откладывать встречу. Смех Клода был пронзительным. — Он обманывал, а потом и его обманули в переулке. Его порезали, он играл, с ним поиграли, и это еще не конец. На секунду я понял, что Клод имел в виду. Он шутил или в этом был скрытый смысл? Знал ли он о шахматной фигурке, которую оставил убийца Роберта? — Роберт был в чем-то замешан? — Я что, эксперт? Ему нравилось трахаться, mon ange. Он не был привередлив. — Ему нужны были деньги. Чем он вообще занимался? — Я не знаю. — Ты сказал, что он обманывал. Почему? Ты не мог сказать это просто так. Тишина. — Держись подальше от этого, Эдриан. Пусть этим занимаются копы, — наконец, произнес Клод. — Ты только что сказал, что не доверяешь копам. — Я помню, что я сказал. Но тюрьма лучше смерти. Не так ли, n’est-ce pas? Я открыл рот, но разговор прервался. Я медленно положил трубку. Я сидел и смотрел на бабушкин фарфор с фиолетовыми веточками, поблескивающий за стеклами шкафа. Обман, сказал Клод. Я так не думал. Это не соответствовало настроению Роберта в дни перед его смертью. Он был счастливый — черт возьми — и веселый. И скрытный. Роберт любил секреты. Свои и чужие. Любил намеки. Его забавляло наблюдать, как люди обливаются потом от страха. И поэтому я подумал, что он мог сделать еще один шаг (по общему признанию, большой шаг) за линию и предложить обменять молчание на деньги. Проблема была в том, что я даже и не мог представить, чтобы Роб владел какой-либо информацией, за которую стоило бы заплатить, не говоря уже о том, чтобы за нее убивать. Просто гомосексуальность не воспринималась так, как в Золотой век детективов. Почему Роб тем вечером вернулся в «Синий попугай»? Изменилось бы что-нибудь, если бы я остался? Почему он вернулся? Свидание отменилось? Они поссорились? Или Роберт передумал еще до того, как прибыл на встречу? Почему он не пришел в магазин, если хотел поговорить со мной? Я понял, что никогда не узнаю, о чем хотел мне сказать Роберт. Подавленный, я пошел в спальню, снял блейзер от Хуго Босс и кроссовки и переоделся в черные спортивные штаны. Мельком взглянув на себя в зеркало, я подумал: «Если бы я завтра умер, кто бы горевал обо мне?» Кем бы ни был Роберт, и что бы он ни делал, были люди, которые скорбели о нем. Не только обычные подозреваемые, но и дети. Черт возьми, даже бывшая жена. Тара догнала меня, когда я уходил с похорон. Она избегала моего взгляда, соскребая траву со своего высокого каблука. — Эдриан, послушай… я прошу прощения. Мне не следовало всего этого говорить. Я была пьяна. И мне всегда было сложно справляться с этим его этапом. — Конечно. Ты была расстроена. Я понимаю. — Это был просто период, через который проходил Боб. Он был разочарован во многом. Но он все еще любил меня. Он сказал мне это, когда мы разговаривали последний раз. Я знаю, что в конце концов мы бы с этим разобрались. Мне не следовало вымещать на тебе горе. Ты был по-своему хорошим другом. — Забудь об этом, Тара. Она подняла глаза, ее руки беспомощно затрепетали, как будто она хотела сделать какой-то жест, но не знала как. Я придвинулся, чтобы обнять ее. Увернулся от ее шляпы. Мы неловко обнялись, отступили назад. Я посмотрел на детей: дети Роба. Мальчик, Бобби-младший, был одним из тех очаровательных малышей с золотистыми кудрями. За руку его держала маленькая девочка, похожая на херувима с такими же золотистыми кудрями и розовыми губками. Я все время забывал ее имя. Две пары зеленых глаз пристально уставились на меня. Глазами Роба. Мне стало невыразимо грустно. Я хотел хоть что-то сделать для них. — Тара, нужно что-нибудь?.. Она быстро покачала головой. — Это мило с твоей стороны, Эдриан, но нет. Ничего не надо. Не сейчас. — Ее светлые без слез глаза за вуалью были непоколебимы. Я никогда не понимал ее, как и не понимал, что Роб в ней нашел. Даже в старших классах она была для меня полной загадкой. Конечно, все девушки были загадкой — и в значительной степени до сих пор. Воспоминание о подростке-Таре напомнило мне Расти. Из кладовки я достал коробку и начал в ней рыться: фотоальбомы, письма от Мела (почему я хранил эти вещи?), незаконченные рукописи, журналы колледжа и, наконец, на дне мой школьный альбом. Золотым шрифтом на синем виниле было выведено: Академия Вест-Вэлли. «Вест-Энд», как называли его ученики муниципальных школ. Я не знал, что искал, когда просматривал выцветшие надписи, тогда банальные, но теперь немного пронзительные. «Удачи в колледже. Давай останемся друзьями навсегда. С любовью, Брук». Кем, черт возьми, была эта Брук? Что случилось со всеми этими «друзьями навсегда»? В основном я вспоминал свой выпускной год как отчаянную борьбу за то, чтобы наверстать упущенное, в то время, как моя мать и ее греческий хор врачей ждали моего ожидаемого коллапса. Воспоминания от этих глянцевых черно-белых страниц, как запах формальдегида на уроке биологии. Я рассматривал фотографию Роба. Это был один из тех тщательно режиссированных снимков, сделанных в журналистском клубе. Тара стояла на заднем плане, наблюдая, как Роб делает вид, что загружает пленку в свою камеру. Я с хлопком захлопнул альбом и спустился вниз. — Если ты хочешь уйти пораньше, я не возражаю, — сказал я Ангусу. Он пожал плечами. — Я бы остался, но не хочу работать за полками. Там неуютно и тихо, как в морге. Должно быть, я вздрогнул, потому что он прошептал: — Прости. Я опустил взгляд на книгу, которую он читал: «Энциклопедия демонологии». Поймав мой взгляд, Ангус пробормотал: — Это для моей диссертации. Черт возьми, что ты говоришь. Я открыл рот, но решил, что на самом деле не хочу этого знать и пошел в свой кабинет. Сидя за столом, я просмотрел почту за последнюю неделю. Казалось, все это было адресовано кому-то другому. Кому-то, кто был не равнодушен ко всем этим бумагам. Рядом с моим локтем зазвонил телефон. Я проигнорировал его. Звонок резко оборвался. — Тебе звонят, — крикнул Ангус из магазина, и я чуть не упал со стула. Хорошая новость — его голосовые связки были в порядке. Хотя нам, вероятно, нужно было поработать над его навыками обращения с телефоном. Я взял трубку. Тишина. — Я могу вам помочь? Щелчок. Гудок сброса. Я пожал плечами. Повесил трубку. Итак, каков был мой следующий шаг? Роберт мертв, и полиция думала, что я убил его. По крайней мере, они были убеждены, что я что-то знаю о его смерти. Может быть, полиция во всем разберется? Это то, чем они зарабатывали на жизнь, верно? Случались и более странные вещи. Тем не менее, не помешало бы проявить немного инициативы. Детектив Риордан полагал, что я знаю больше и предполагаю, что весь наш тет-а-тет был какой-то ловушкой. Я открыл ящик стола и вытащил блокнот. Здорово. Хорошее начало. Я взял ручку, аккуратно пронумеровал строчки с первой по десятую. Хорошо. Первое, что… Я посмотрел на пустую страницу. Как раз вовремя я остановил себя от того, чтобы написать «СТИРКА БЕЛЬЯ». Сосредоточься. Через мгновение я изобразил шахматную фигуру. Пешка. По Фрейду? Юнгу? Или это ничего не значило? С чего, черт возьми, все началось? Кому могло понадобиться убивать Роберта? Тара? Клод? Не, нелепо. И все же кто-то убил его. Большинство убийств совершаются не незнакомыми людьми. Но я не мог не вернуться к теории случайного акта насилия. На почве ненависти к геям? Убийца оставил «королеву» в качестве визитной карточки. Может быть, это даже серийный убийца. Хотя в таком случае, где другие жертвы? Полиция расследовала смерть Роберта как отдельное событие, а я фигурировал как главный подозреваемый. Или нет? Что хотел добиться Риордан, показав мне шахматную фигуру? Должен ли я был выдать себя своим зловещим знанием правил, гамбитов, риска и конца игры? Должен ли был побледнеть как пластиковая королева и признаться во всем? Или он действительно хотел моей помощи?