Мантуанская интрига, или Попаданцы при дворе Генриха III

      Молодой герцог Монферрат, сидя у окна и подперев подбородок унизанной кольцами рукой, печально смотрел в окно своего роскошного особняка на улице Сент-Оноре в самом центре Парижа. В роскошно обставленной гостиной курились благовония, окна были наглухо закрыты, но герцогу казалось, что в дом все равно проникает ужасная вонь парижских улиц.       - Как они могут жить в такой грязи? - прошептал герцог, поднося к носу надушенный батистовый платочек и с видом умирающего откидываясь на спинку кресла.       Этот вопрос он задавал себе уже в тысячный раз с того самого дня, как полтора месяца назад, измученный долгим путешествием, прибыл в Париж в качестве полномочного посла своего отца - герцога Мантуанского. И теперь чувствовал себя одиноким и бессильным, совершенно неспособным выполнить возложенную на него дипломатическую миссию. А цель этой миссии состояла немного-немало в спасении маленького Мантуанского герцогства от угрозы быть проглоченным хищным соседом - Савойей.       Мантуанское герцогство состояло в ту пору из двух частей: Мантуи и Монферрата. Эти две части были никак между собой не связаны, их разделяли обширные земли герцогства Миланского. Монферрат отошел во владение герцогов Мантуанских в результате династических браков и сложных территориальных разделов. Титул герцога (формального правителя) Монферрата носил наследник герцога Мантуанского. Но савойские герцоги мечтали забрать Монферрат себе. И этому следовало помешать.       Юный герцог был совершенно не готов к этой сложнейшей дипломатической миссии. Он хоть и носил титул герцога Монферрата, но вырос в Мантуе, при дворе отца, где царили утонченные нравы, ибо герцог Мантуанский привечал поэтов, ученых, философов, музыкантов, художников, скульпторов... Юный наследник был тихим, спокойным юношей, обладавшим прекрасными манерами. Он был любимцем дам в светских салонах, и не только дам, тем более, что с юных лет жаждал мужских ласк.       Беда молодого герцога заключалась в том, что он был весьма ограничен в своих умственных способностях. Проще говоря, был глуп как пробка. Он умел с легкостью поддерживать светскую болтовню ни о чем, разбирался в нарядах, драгоценностях, обладал безупречным вкусом. Но ни о чем серьезном он не мог ни думать, ни тем более говорить. Кое-как он освоил латынь, французский язык, античную мифологию. Но философия, политика были для него тёмным лесом. А само упоминание о войне и сражениях приводило юношу в ужас. Да и невозможно было представить себе это хрупкое создание закованным в тяжелые латы и несущимся на боевом коне в гущу сражения.       Старый герцог Мантуанский понимал, что его сын совершенно не способен управлять государством. Юноша напоминал красивую куклу, разодетую в шелка и бархат, увешанную драгоценностями, но совершенно пустую. Или набитую тряпьем и опилками. Это приводило старого герцога в отчаяние, потому что другого наследника у него не было. Но и юный герцог тоже был в отчаянии. Потому что осознавал свою внутреннюю пустоту, никчемность, скудоумие. Порой ему казалось, что часть его души, причем самая важная её часть, затерялась в другом мире. В другой эпохе. Он любил проводить время на крепостной стене, разглядывая изумрудные склоны холмов Мантуи с их прекрасными виноградниками, но перед его взором возникал совсем другой мир. Странный и пугающий. Это было далекое будущее, быть может, XXI столетие. И он как будто жил в том мире. Точнее, там жила потерянная часть его души. И этой потерянной части было там плохо. Та, другая часть его души, тоже страдала и догадывалась, что принадлежит другому миру - миру, в котором жил юный герцог. Обе части души осознавали свою неполноту, стремились слиться воедино. Пусть это и было невозможно.       Хотя юный герцог и был великим грешником, будучи пленен сетями порока и предпочитая мужчин женщинам, но все же он верил в божью милость и потому часто возносил тайные молитвы о том, чтобы две половинки его души все-таки воссоединились, чтобы он почувствовал себя не куклой, годной разве что на постельные утехи и демонстрацию роскошных нарядов и украшений, а полноценным человеком. Но высшие силы не внимали его мольбам.       Между тем отец не оставлял попыток привить безмозглому сыну хоть какие-то навыки политики и дипломатии. Тем более что его сын носил титул герцога Монферрата, к которому тянула свои жадные руки Савойя. Савойская армия была в ту пору одной из самых хорошо обученных и сильных в Европе. Австрийский император, формально являвшийся сюзереном и Савойи и Мантуи, не имел ничего против того, чтобы маленький Монферрат отошел савойцам. Поэтому надежды на императора не было. Как не было надежды и на соседей: Венецию, Геную, Милан. Они не стали бы ссориться с грозными савойцами, да и сами не упустили бы случая проглотить Монферрат, а заодно и всю Мантую. И здесь решающим оказывалось слово могущественной Франции. Если французский король одобрит вторжение савойцев в Мантую, то никто возражать не осмелится, и участь Монферрата будет решена. Если же нет, тогда Савойе придется умерить свой аппетит: ссориться с Францией ей было не с руки.       Таким образом, ключ к решению проблемы лежал в Париже. Точнее, находился в руках сластолюбивого французского короля Генриха Третьего, славившегося своей любовью к роскоши и молодым красавцам. На это и сделал ставку старый герцог Мантуанский. Он решил отправить ко двору французского короля посольство во главе со своим сыном и наследником. Конечно, старый герцог надеялся, что эта поездка привьет его пустоголовому сынку хоть какие-то дипломатические навыки, но особых иллюзий не питал. Главной задачей юного посланника было очаровать порочного французского короля, пустив в ход все средства обольщения, которыми герцог Монферрат владел в совершенстве. А переговорами, дипломатическими интригами и прочими серьезными вещами должен был заняться граф Фабинетти - опытный мантуанский дипломат, приставленный к глупенькому милашке-герцогу в качестве советника.       Юный герцог поначалу пришел в ужас от плана отца. Он совсем не хотел покидать прекрасную Мантую с ее утонченными нравами и изысканной придворной атмосферой и ехать на север, во Францию, которая представлялась ему варварской страной, населенной неотесанными мужланами. Юноша был шокирован тем, что родной отец, по сути, решил продать его тело, пусть даже и французскому королю! Нет, юный герцог вовсе не был невинным агнцем, в его постели перебывало немало мужчин. Но он занимался любовью исключительно с теми, кто ему нравился! Он и подумать не мог, что ему, владетельному герцогу Монферрату, сыну и наследнику герцога Мантуанского из рода Гонзаго, придется выступить в роли потаскухи! Юноша, бледный как смерть и готовый лишиться чувств, пытался возражать, но отец решительно прервал его жалкий лепет:       - Сын мой, ради спасения государства порой приходится идти на огромные жертвы. Но разве я много от вас требую? Вам всего лишь нужно очаровать Генриха Третьего и залезть к нему в постель. Думаете, я не знаю, что вы это проделали уже с доброй третью моих придворных, если не с половиной? В конце концов, я предлагаю вам лечь в постель вовсе не с конюхом, а с королем Франции! Что вас смущает?       - Меня... меня... - лепетал юный герцог, как всегда с трудом подбирая слова, когда дело не касалось нарядов, драгоценностей и занятий любовью. - Меня... смущает то, что я... Я же не постаскуха отец! Я ваш сын! Ваш наследник! Я – герцог Монферрат!       - Если бы у моего наследника была голова на плечах, я с удовольствием нашел бы ей применение! - ответил старый герцог. - К несчастью, то, что у вас на плечах, сын мой, головой назвать нельзя. Приходится воспользоваться тем, чем вы располагаете и чем умеете пользоваться.       Герцог с циничной усмешкой указал на туго обтянутую попку своего сынка. Тот покраснел как рак.       - Отец, сжальтесь! Я вырос при дворе с утонченными нравами! Я... не вынесу жизни в этой варварской стране! Я погибну! - красивые глаза юноши наполнились слезами.       - У вас будет большая свита. Можете взять с собой столько слуг, сколько пожелаете. В Париже нам принадлежит огромный особняк. Я уже приказал отделать его к вашему приезду. Всё. Разговор окончен, сын мой. И не забывайте, что хотя вы и ведете себя в постели как девка, но вы всё-таки мужчина. И однажды вам придется взять в руки бразды правления Мантуей, если нам удастся отбиться от савойцев. И, кстати, это во многом зависит именно от вас. Точнее, от ваших филейных частей. Должен же быть от них хоть какой-то прок!       На этом разговор герцога Мантуанского с наследником закончился. Юный герцог пребывал в ужасе. Он перестал выходить из своей спальни, где его утешали сменявшиеся в его постели кавалеры. Наконец, он объявил себя больным. Но отца это не тронуло. В назначенный день герцог Монферрат с видом приговоренного к смерти сел в дорожную карету и отправился в Париж в сопровождении свиты советников, секретарей, слуг и отряда мантуанских воинов. И хотя в карете герцог возлежал на мягких подушках, закутанный в меха, а стенки кареты были обиты атласом и опрысканы духами, все равно он чувствовал себя словно на похоронных дрогах. Положение усугублялось тем, что сухопутный путь во Францию был перекрыт: он пролегал через савойские владения, а оказаться там для мантуанского наследника означало верную смерть. Пришлось в Генуе сесть на корабль, чтобы добраться до берегов Франции. Юный герцог, выросший среди живописных холмов и долин Мантуи, никогда прежде не видел моря, и оно его очаровало. Он, позабыв обо всём, с восторгом вглядывался в морской простор с носящимися над ним белыми птицами. Но тут камердинер шепнул ему, что морской ветер очень вреден для нежной кожи его светлости. Герцог ахнул, тут же обмотался шарфом и поспешил сесть в карету. Его настроение испортилось. Оно стало совсем ужасным, когда он ступил на борт корабля. Свист ветра, скрип корпуса, сильная качка приводили его в ужас. К тому же, у него началась морская болезнь. Не привыкший ни к чему подобному герцог решил, что на сей раз он точно умирает. К его чести следует признать, что он оплакивал не только себя, любимого, но и свою родную Мантую, особенно Монферрат. Да, пусть он был глуп, никчемен, слаб, но он искренне хотел спасти свое родное герцогство от притязаний жадных савойцев! И ему не хотелось умирать так глупо... и так страшно. А в том, что он не вынесет путешествия по морю и умрет, юный герцог не сомневался. И он был уверен, что выжил лишь благодаря тому, что на борту корабля он лежал в объятиях сразу двух офицеров из числа его кортежа. Это примиряло страдальца с действительностью.       С корабля его вынесли на носилках, и он еще неделю лежал в лучшей гостинице Марселя, которую именовал не иначе как грязной дырой. В путь его заставил отправиться граф Фабинетти, пригрозивший нажаловаться отцу. Герцог сел в поданную ему роскошную карету и в очередной раз приготовился к смерти. Всю дорогу до Парижа он изводил свиту жалобами, стонал, ныл, твердил, что тряска и сырость сведут его в могилу. Впрочем, весь путь он проделал на мягких подушках, закутанный в меха. Действительно, ночевать ему приходилось на постоялых дворах, но слуги готовили для него мягкую постель, ванну, тряслись над ним как над младенцем. Еду готовил ему личный повар, но герцог все равно стонал, что грубая французская пища - не для его нежного желудка. Однако за все время путешествия от Мантуи до Парижа он лишь дважды пережил расстройство желудка, причем не слишком сильное, однако уверял всех, что умирает.       Но умер не герцог, а граф Фабинетти, приставленный к нему в качестве главного советника. Умер на постоялом дворе близ Фонтенбло, откуда до Парижа было уже рукой подать. Причиной было отравление. Скорее всего, Фабинетти отравили савойцы, опасавшиеся приезда ко французскому двору опытного мантуанского дипломата, способного своими интригами разрушить намечавшийся союз Савойи и Франции. Само собой, в юном герцоге Монферрате никто угрозы не видел, поскольку всем было известно, что это пустоголовый юнец, озабоченный лишь собственной персоной и порочными любовными утехами. Но сам герцог испугался не на шутку. Поэтому по приезду в Париж он отказывался выходить из дома, сказавшись тяжело больным. Юноша понимал, что без опытного советника, каким был скончавшийся граф Фабинетти, его миссия закончится полным провалом. А этого он допустить не мог. Он срочно отправил герцогу Мантуанскому гонца, в котором сообщал о внезапной смерти Фабинетти и умолял прислать другого искушенного в дипломатических интригах советника. Но юному герцогу снова крупно не повезло. Как и его гонцу, который умер от кровавого поноса, не добравшись до Лиона. Неизвестно, были ли это снова козни савойцев или же обычная золотуха, но правитель Мантуи так и не узнал, что его посольство при французском дворе осталось без мозгов, носителем коих был Фабинетти.       Между тем юный герцог тоже понятия не имел, что отец не получил его слезной мольбы о помощи. Лишь почти полтора месяца спустя он совершенно случайно узнал, что его гонец так и не добрался до Мантуи, упокоившись в общей могиле недалеко от Лиона. Это повергло юношу в отчаяние. Потому что тянуть дальше с представлением ко французскому двору было невозможно. А что делать с савойской угрозой – герцог понятия не имел.       И вот теперь он смотрел в окно, за которым был виден силуэт Лувра, и чувствовал себя одиноким и бессильным. Юноша понимал, что ему нужна помощь! Но где ее взять? И он снова взмолился к Богу с просьбой помочь, дать ему сил: душевных, умственных, сил, которые были в той частичке его души, что блуждала в чужом мире, в другом веке...       И тут слуга доложил о приходе посетителя. Это был тот самый ангел-распределитель, что навестил Алика и Витю пятьсот с лишним лет спустя. И выглядел он так же странно: вроде бы обычно, но оставаясь неуловимо текучим, изменчивым. И говорил он примерно то же, что и двум московским парням.       - Ах, ваша светлость, мы очень сожалеем об этой досадной оплошности. Этого не должно было случиться, поверьте и примите наши глубочайшие извинения! Но вам не о чем беспокоиться, всё будет немедленно исправлено. Сию же минуту.       Герцог не успел ни удивиться, ни испугаться, как вдруг лишился чувств, откинувшись на спинку кресла, его унизанные кольцами белые руки безжизненно свесились с подлокотников кресла. А посетителя и след простыл.       ***       Поначалу Альбер Тупэ радовался, что он, простой крестьянский парень, попал в королевский дворец. Произошло это благодаря протекции его дядюшки, служившего в Лувре одним из многочисленных поваров. Иначе Альберу светило бы до конца жизни пасти свиней в родной деревне в Турени. Лакей в понимании Альбера был важным человеком в ливрее, расшитой золотом, на худой конец, серебром. Лакей стоял на запятках господской кареты или чинно прислуживал знатным господам. Лакей сам был господином! Ну, почти.       Но эти иллюзии рассеялись уже в первый день пребывания Альбера в Лувре. Он стал мальчиком на побегушках: таскал дрова, разгружал повозки с провизией, носил тяжелые мешки и корзины, помогал поварам на кухне, мыл грязную посуду, выносил помои, чистил лошадей на конюшне. Но чаще всего драил полы. Иногда в парадных залах, но обычно - в бесчисленных коридорах и переходах Лувра. Там, где имели обыкновение испражняться придворные и прочие многочисленные обитатели королевского дворца. Ибо никакой канализации в Лувре в ту пору не было и в помине.       Альбер постоянно получал тычки, затрещины, оплеухи, пинки, удары палкой – от лакеев, поваров, стражников и от таких же как он мальчиков на побегушках. Но сносил это безропотно. Как и то, что на нем удовлетворяли свою похоть все кому ни лень: начиная от конюхов и заканчивая королевскими фаворитами.       В сознании Альбера вечно царила странная пустота. Он ощущал себя каким-то… недоделанным, что ли. Как будто в нем чего-то не хватало. Нет, с его телом все было в порядке: он был статным, мускулистым, привлекательным парнем. Даже красивым. Но вот с душой было что-то не так. У Альбера всегда было странное чувство, что часть его души где-то бродит. Непонятно где. И у него были видения. Как будто эта часть души по какому-то недоразумению оказалась в очень странном мире, где живет… вроде лучше, чем он сейчас, но все равно тоскует и хочет сюда, где её так не хватает. Эти сны были очень странными, и Альбер никому о них не рассказывал: он страшно боялся, что его объявят одержимым демонами и сожгут на костре, ибо в то время это делалось без проволочек. И потому молчал, ведя безвольное и безрадостное существование.       Но иногда жизнь становилась для парня просто невыносимой. Почему одни рождаются богатыми, катаются как сыр в масле и при этом пальцем о палец не ударят, а он работает от зари до зари, терпит унижения, побои… почему? И почему в его душе эта проклятая пустота? Такая холодная, безжизненная? Почему ему все время чего-то не хватает? Или кого-то? Самого себя?       Однажды после воскресной мессы он остался в опустевшей церкви Сен-Жермен-л’Оксеруа, что расположена напротив Лувра. В той самой церкви, с колокольни которой однажды ударил набат, ставший сигналом к страшной Варфоломеевской ночи. Альбер был уверен, что за свои содомские наклонности обречен гореть в аду, но в церковь ходил. И в тот день он сидел в опустевшем храме, откуда уже разошлись прихожане, смотрел на трепещущие огоньки свечей и вдруг горячо взмолился: «Почему? Господи, почему во мне так пусто? Помоги мне!» Огоньки свечей вдруг ярко вспыхнули, словно мольбу Альбера услышали на небесах.       И Альбер увидел рядом незнакомца, возникшего как будто из воздуха. Да-да, того самого незадачливого ангела-распределителя. И сказал ангел Альберу то же самое, что и другим героям нашего повествования. Увы, на небесах ошиблись. Бывает. Приносим извинения за доставленные неудобства. И уже прямо сейчас всё будет исправлено.       Ангел исчез так же внезапно, как и появился. Альбер испуганно заморгал, не понимая, то ли ему привиделось, то ли ему и впрямь явился ангел… Торопливо перекрестился и побежал во дворец, где ему предстояло драить пол в бальном зале. И там, в зале перед его глазами закружился туман...                                                             ***       Туман перед глазами Вити рассеялся. Он помнил решительно всё, что с ним было. И не только это… Теперь он помнил и то, что было не с ним. Точнее, с тем, кто жил здесь, в XVI веке. И это было неожиданным. Он-то ожидал совсем другого…       Но обстановка была ему знакомой. Словно он жил здесь всегда. Он огляделся. Да, он больше не был Витей Ермошиным. Он был совсем другим человеком. Совсем другим. Память о XXI веке осталась, но она соединилась с памятью о XVI веке.       Витя взглянул в огромное зеркало на стене. Оттуда на него смотрел не он. Не Витя. Но лицо было знакомым. Человек провел по лбу унизанной кольцами рукой, словно проверяя, не наваждение ли все это.       В дверь постучали, вошел лакей в расшитой золотом ливрее.       - Ваша светлость, карета подана. Бал во дворце начнется через час.                                                             ***       У Алика захватило дух. Он был в Лувре. В Лувре! Не в том современном музее с бесконечными картинными галереями, где от обилия мадонн в рамах на стенах рябит в глазах, а в средневековом дворце. В огромном зале с лепниной и позолотой! Неужели? Неужели его мечта сбылась? Неужели он, наконец, оказался там, где и должен был оказаться? И больше не будет этих отвратительных похотливых старикашек и жирных мужиков, которым Алик вынужден был отдавать свое молодое тело, чтобы жить безбедно и не слишком напрягаться? Не будет вечного страха, что о его тайной жизни эскортника узнают и у него начнутся неприятности?       Да, теперь он здесь, среди позолоты и мрамора. В огромном зале, который скоро заполнится гостями в роскошных нарядах, сверкающих драгоценностями, благоухающими духами – высокородной знатью, живущей в роскоши и не знающей забот. Да, да, это его мир, мир, для которого он был рожден, и лишь по нелепой ошибке оказался в грубом, плебейском XXI веке. Его место здесь! Среди аристократии. Здесь, в этом зале, где скоро начнется великолепный бал…       И тут Алику дали затрещину и пнули под зад.       - Что застыл, олух? Через час бал начнется, а смотри, на полу разводы! А ну, бери ведро, тряпку, драй пол живее! Совсем лакеи от рук отбились!