Мантуанская интрига, или Попаданцы при дворе Генриха III

      Его величество король Франции Генрих Третий со скучающим видом стоял в парадном зале Лувра, где уже толпились многочисленные придворные. На короле было элегантное темно-коричневое одеяние, расшитое жемчугом. Королю едва миновало 30 лет, но благодаря тому, что его величество тщательно следил за своей внешностью, выглядел он моложе, хотя красавцем его нельзя было назвать из-за чересчур длинного носа, как у всех представителей династии Валуа. Глаза его величества были чуть подведены, щеки слегка нарумянены, в ушах сверкали бриллиантовые серьги. Тонкие, белые пальцы, унизанные перстнями, лениво перебирали перламутровые четки.       Король с рассеянной улыбкой отвечал на подобострастные приветствия и поклоны придворных, всем видом давая понять, как всё это его утомило.       Рядом с королем стоял его фаворит – д’Эпернон – красивый молодой человек, которого легко можно было принять за переодетую женщину. Глаза фаворита тоже были накрашены, но гораздо сильнее, чем глаза короля, пальцы полыхали огнем перстней, да и весь он был увешан драгоценностями. Д’Эпернон с ироничной улыбкой наблюдал за придворными, время от времени шепча на ухо его величеству язвительные шуточки по поводу некоторых из них.       - Крийон, капитан вашей гвардии, завел себе новую любовницу, графиню де Буа-Траси. Предыдущая любовница, баронесса де Бюри, сбежала от него из-за того, что у него отвратительно пахнут подмышки. Посмотрим, как долго выдержит графиня.       - Фи! – поморщился король. – Милый, да у тебя шуточки мужлана!       - Каков королевский двор, таковы и шуточки, - не моргнув глазом, заявил фаворит. – Вы сами, государь, собрали вокруг себя этот сброд. Пожалуй, нужна еще одна Варфоломеевская ночь. Тогда вырезали еретиков, сейчас пора вырезать грязных мужланов. Может быть, воздух в Лувре станет хоть немного чище.       - Как ты кровожаден, милый, - томно вздохнул король. – Кстати, о мужланах. Я получил сведения, что ты завел шашни с лакеем! Как ты мог опуститься до такого, д’Эпернон? Это же так вульгарно!       - Еще как вульгарно, государь! Но что поделать? Если не можешь наслаждаться нежными королевскими ягодицами, то в отчаянии идешь драть какого-то мужлана, - с невинным видом пожал плечами д’Эпернон.       - Не забывайтесь, сударь! – нахмурился король.       - Впрочем, ягодицы этого лакея вполне хороши, - ничуть не смутившись, продолжал д’Эпернон. – Кстати, сегодня его должны выпороть за то, что он вовремя не вымыл пол в этом зале. Буду слушать его крики, это тоже доставит мне удовольствие.       - Да вы просто варвар, сударь, - заметил король. – Боже, что за чудовища меня окружают! Я ненавижу Париж! То ли дело, Венеция, Мантуя! Вот там жизнь действительно прекрасна! Я скучаю по этим чудесным краям… Кстати, сегодня здесь должен появиться герцог Монферрат. Сын герцога Мантуанского, прибывший в качестве его посла. Говорят, прелестный юноша.       Теперь уже королевский фаворит обеспокоенно нахмурился.       - Этот герцог Монферрат находится в Париже уже больше месяца и за всё это время не соизволил даже представиться ко двору, - резко произнес он.       - Должно быть, герцог действительно прелестен, раз я слышу нотки ревности в твоем голосе, д’Эпернон, - на подкрашенных губах короля заиграла лукавая улыбка. – Но мне говорили, что ужасное путешествие изрядно подорвало здоровье юноши.       - Ужасное путешествие? Да он проделал весь путь в карете на мягких подушках и при этом изводил свою свиту стенаниями, что вот-вот умрёт! – не унимался д’Эпернон.       - Милый, ты же знаешь, что для меня и путешествие в Сен-Клу бывает сущей пыткой! – его величество томно вздохнул. – Я провожу в карете всего час, а после этого мне едва ли не требуются носилки, чтобы прийти в себя от чудовищной тряски.       - Королевское тело создано для любви и ласк, - сладко прошептал д’Эпернон на ухо королю.       - Льстец! – игриво улыбнулся король. – Впрочем, если ты заранее ревнуешь меня к мантуанскому послу, то напрасно. Все говорят о том, что он ужасно глуп и способен говорить разве что о нарядах и драгоценностях. А я ценю в людях ум. Можно пресытиться телом, но умом не пресытишься никогда.       - Что ж, государь, тогда вам будет куда интереснее поговорить с послом герцога Савойского графом Авогаро. Он, может быть, и не столь привлекателен, как мантуанский посол, зато весьма умен.       - Граф Авогаро! Да, конечно. Савойя – давний враг Мантуи, - задумчиво сказал король. – Не сомневаюсь, эти два посла – савойский и мантуанский - будут сражаться за мою благосклонность.       - Сражаться? Союз с Савойей для вас куда выгоднее союза с Мантуей, государь, - поспешно сказал д’Эпернон.       - Ого! – поднял подчерненные брови король. – Я вижу, ты уже принял сторону Савойи. Интересно, почему? Ты сам сказал, что савойский посол как мужчина тебя не привлекает. И ты не из тех, кто ценит в людях один ум. Тогда что? Что, д’Эпернон? Бьюсь об заклад, тугой кошелек с золотом перекочевал из кармана савойского посла в твой карман!       - Как вы могли такое подумать, государь! – фаворит являл собой само возмущение. - Я слишком давно и хорошо тебя знаю, милый, - лениво процедил король. – А! Вот мне подают знак, что герцог Монферрат, наконец, прибыл во дворец! Сейчас мы познакомимся с этим прелестным глупцом.                                                             ***       Алик Тупикин, он же лакей Альбер Тупэ, по совместительству конюх и полотер в Лувре, стоял на дворцовой лестнице и смотрел, как в парадный зал поднимаются разодетые в пух и прах знатные вельможи, увешанные драгоценностями. Взгляд Альбера был потухшим, а сам он ссутулился. Мечта! Вот она, его мечта! Сбылась! Он в Лувре. В том самом Лувре. Он живет во дворце. И он даже был в том самом зале, который так часто являлся ему в видениях. Но… как могла мечта так его обмануть? Как мог его так обмануть посланец высших сил, ангел или кто он там?       Хотя… Никто Алика/Альбера не обманывал. Он обманулся сам. Да, Алик знал, что рожден для другой эпохи, но с чего он взял, что в этой эпохе он будет принадлежать к сливкам общества? Почему воображал, что должен быть аристократом, вельможей, обласканным милостью короля? С чего вдруг? Оказалось, что его удел – быть лакеем, и с расстояния вытянутой руки с болью и завистью наблюдать за теми, кто наслаждается жизнью в неге и роскоши. А он вынужден драить полы, выносить помои, чистить лошадей на конюшне.       Прежде Алик Тупикин стенал, что вынужден отдавать свое ухоженное тело за большие бабки похотливым мужикам. Но это был его выбор. И ему это даже нравилось. Его возбуждала мысль о том, что за его тело мужчины готовы выкладывать большие деньги, а он мог себе позволить жить припеваючи, не надрываясь, как Витька Ермошин на подработках в фастфудах. А теперь… Теперь у бывшего Алика Тупикина, звезды гей-эскорта, а ныне лакея и конюха Альбера Тупэ – грубая кожа, руки в мозолях. Его порют на конюшне, да еще имеют в задницу и конюхи, и слуги. А в последнее время его повадился трахать еще и королевский фаворит – красавчик д’Эпернон, которому приглянулась лакейская задница. Мечта, мечта… Как он мог так обмануться? Как??       Интересно, а Витька? Он-то кем стал? Витька вроде говорил, что в видениях ему являлся то ли конюх, то ли полотер. Может быть, он тоже стал одним из слуг в Лувре? Надо найти его… Витька! Блин, почему Алик так свысока к нему относился? Витька ведь любил его, Алик всегда читал это в его глазах! А теперь? Теперь? Альбер едва не заскулил от отчаяния.       Сегодня ему дали недолгую передышку. Поскольку он был недурен собой, его одели в парадную ливрею и приказали стоять на лестнице, по которой поднимались гости, прибывавшие на королевский бал. На случай, если гостям потребуется какая-нибудь помощь. Рядом стояли еще два лакея, пялившиеся на знать.       - Вон идет графиня де Буа-Траси. Вот та, похожая на ощипанную курицу! Говорят, она теперь любовница капитана королевской гвардии Крийона, который обычно бывает пьян уже с утра, - чесал языком Матье, один из тех лакеев, что частенько по вечерам драли Альбера. – Интересно, кто кого раньше бросит: он ее или она его?       - Да у Крийона еще три любовницы, - заметил Алик, обладавший памятью Альбера.       - Заткнись, - презрительно бросил старший лакей. – Большего осла чем ты, я еще не встречал.       - Потому что в зеркало на себя не смотрел, - огрызнулся Альбер. Матье воззрился на него с таким изумлением, словно это заговорила статуя Минервы, стоявшая здесь же, в нише. Никогда прежде скудоумный Альбер не реагировал на насмешки, слишком уж глуп он был.       - Что-то очень разговорчивым ты стал, - заметил Матье. – Придется поговорить с тобой сегодня по-особому.       Альбер сжался. Он знал эти особые разговоры.       Тем временем к парадному входу во дворец подкатила карета, запряженная четверкой лошадей. Лакеи соскочили с запяток, отворили дверцу, помогая седоку выйти из экипажа.       Вверх по лестнице устремился скороход, который должен был предупредить камер-лакея, стоявшего у входа в бальный зал и громко называвшего имена вновь прибывших гостей.       - Кто приехал? – крикнул любопытный Матье скороходу.       - Герцог Монферрат, мантуанский посол! – отвечал тот на ходу.       - Кажется, этот герцог первый раз в Лувре, - пробормотал Матье. – Никогда его прежде не видел.       Альбер с любопытством смотрел на приближавшегося молодого вельможу. И сердце его внезапно замерло. По мраморной лестнице поднимался красивый светловолосый молодой человек в серебристом одеянии, с высоко поднятой головой и прямой осанкой. В нем была гордость, но не чувствовалось чванства и надменности. Лицо было спокойным, задумчивым, даже чуть грустным. Походка была как будто скованной, и Альбер быстро заметил почему: у герцога расстегнулась бриллиантовая пряжка на правой туфле. Герцог озабоченно на нее поглядывал. Поравнявшись с Альбером, он остановился и сказал:       - Друг мой, будьте добры, застегните мне пряжку.       Альбер тут же бросился исполнять приказ. Герцог чуть выставил вперед стройную ногу, Альбер, наклоняясь отметил про себя красоту его рук, казавшихся удивительно белыми и нежными. Его вдруг охватило волнение, он никак не мог застегнуть проклятую пряжку. Ему казалось, что молодой аристократ сейчас разгневается и тогда…       Но сверху прозвучал спокойный голос:       - Не суетитесь, друг мой, это всего лишь пряжка.       И тут же, как по мановению волшебной палочки у Альбера всё получилось.       Он выпрямился и взглянул на герцога с такой радостью, как будто только что сделал невозможное, но его взгляд встретился с рассеянным, равнодушным взглядом молодого вельможи. Синие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, смотрели так, как будто Альбер был пустым местом.       - Благодарю вас, друг мой, - слетело с красивых, розовых губ.       Герцог вынул из кошелька на поясе монету и бросил лакею. Альбер заученным движением ловко поймал монету. Герцог двинулся дальше, вверх по лестнице, забыв о молодом лакее, который восхищенно смотрел ему вслед, затаив дыхание.       - Что застыл, олух? Влюбился что ли в этого герцога? – послышалось над ухом шипение Матье. – Уж его сиятельная задница точно не для тебя! А ну, марш в погреб, пора вино для гостей приносить!       Альбер вздрогнул. Он влюбился? Да. Кажется, да. Он, лакей, влюбился в юного прекрасного аристократа. Ну почему? Почему проклятые мечты сбываются так, что лучше бы их никогда не было??                                                                   ***       - Его светлость герцог Монферрат, посланник владетельного герцога Мантуанского! – провозгласил камер-лакей.       Витторио Гонзаго, герцог Монферрат, а теперь еще и Витя Ермошин, с полным достоинства видом вошел в отделанный мрамором и сверкающий позолотой парадный зал Лувра. У него было чувство раздвоения личности. Одна часть его личности была совершенно спокойна, принимала все как должное, а другая часть была уверена, что сошла с ума и видит фантастический сон.       Молодой герцог шествовал по залу под прицелом десятков устремленных на него взглядов придворных. Вите Ермошину было не по себе. Но Витторио Гонзаго, сыну и посланнику герцога Мантуанского, было не привыкать оказываться в центре всеобщего внимания.       Оба сознания наперебой делились друг с другом впечатлениями.       «Стремно тут. И народу как сельдей в бочке! Интересно, кто из них Алик? Он ведь тоже должен быть в этом зале», - продуцировало сознание Вити Ермошина. «Да откуда я знаю, кто из них Алик! Боже, какие отвратительные запахи! Безвкусные наряды! Аляповатые украшения! Это ужасно» - ныло сознание герцога, выросшего при утонченном мантуанском дворе.       По залу пробегал шепот, придворные вовсю обсуждали вновь прибывшую персону. Молодой герцог, несомненно, был красив, изящен, элегантен. Правда, в ту пору при французском дворе в моде были короткие прически, а у герцога были длинные, тщательно завитые светлые локоны, в которые были искусно вплетены сапфиры, гармонировавшие с его синими глазами. Герцог также носил пышное жабо, украшенное большим сапфиром, а серебристый колет был расшит жемчугом. Колет был очень коротким, перехвачен поясом из кожи тончайшей выделки, украшенным бриллиантами, а кюлоты обтягивали стройные ноги и ягодицы до неприличия туго. Впрочем, эта мода потихоньку проникала ко французскому двору, ее основными проводниками были молодые любимчики короля - миньоны, известные своей женоподобностью.       Придворные полушепотом принялись наперебой говорить о том, что юный мантуанский посол просто обречен пополнить гвардию королевских миньонов, пусть он и не является подданным французского короля. А стоявший рядом с королем д’Эпернон смотрел на новоявленного герцога настороженно и даже враждебно. Королевский фаворит сразу разглядел в мантуанском после опасного конкурента. Круг миньонов короля постоянно менялся, и лишь д’Эпернон был непотопляем - именно благодаря своей способности расправляться с соперниками любыми способами.       Между тем король, хоть и держался величественно и высокомерно, с интересом смотрел на приближавшегося к нему юного посланника Мантуи. Генрих Третий был наслышан о том, что юный герцог Монферрат был хоть и красив, но весьма глуп. Те, кто знал герцога, уверяли, что его голова вместо мозгов набита тряпками и побрякушками, поскольку лишь о них он мог вести разговор. Ах да, конечно, еще о красивых мужчинах. Король устремил на молодого герцога приветливый взгляд, возможно, чуть более приветливый, чем предписывал этикет. Герцог отвесил королю грациозный поклон и произнес полагающиеся случаю приветственные фразы. Голос герцога был мелодичным и даже чарующим, взгляд синих глаз – внимательным и цепким. В этом взгляде совсем не было глупости, о которой говорили все, кому довелось общаться с юным герцогом.       - Рады видеть вас в нашем дворце, герцог, - произнес король. – Счастливы принять посла нашего доброго друга и брата герцога Мантуанского. Надеюсь, вы нам подробно расскажете о его здоровье.       - Мой герцог и отец шлет вашему величеству сердечное приветствие. Его светлость поручил мне передать заверения в своей искренней дружбе, которая служит залогом добрых отношений между Францией и Мантуей, - отвечал юный посол.       Сознание Вити Ермошина пока было лишь наблюдателем. На автомате, заученными фразами говорил Витторио Монферрат. Но когда вмешался стоявший рядом д’Эпернон, сознание герцога безнадежно погасло как перегоревшая лампочка.       - Герцогство Мантуанское, особенно Монферрат – прекрасный край. Как огорчительно, что его отношения с союзником Франции герцогством Савойским оставляют желать лучшего, - притворно вздохнул королевский фаворит.       Подобное вмешательство в разговор было неслыханным нарушением этикета. Но королевскому любимчику позволялось и прощалось решительно всё, и он беззастенчиво этим пользовался.       - Поговаривают, между Мантуей и Савойей назревает война? – продолжал д’Эпернон, растягивая красивые губы в холодной улыбке. – Савойский посол граф Авогаро говорил мне, что армия его герцогства значительно превосходит армию Мантуи.       - Савойский посол говорил об этом с вами, господин д’Эпернон? - включилось сознание Вити Ермошина, лихорадочно рывшееся не только в скудных тайниках памяти пустоголового герцога, но и в собственных исторических познаниях. – Быть может, он предложил вам пост главнокомандующего савойской армией? Это было бы очень кстати, учитывая всем известную воинскую доблесть, проявленную вами в сражении при Фонтержи.       Герцог обронил эту фразу мелодичным голосом с самой невинной улыбкой, однако д’Эпернон стал красным как рак и бросил на юного мантуанского посла взгляд, полный ненависти. Фонтержи было для д’Эпернона синонимом позора. Он возглавлял королевский отряд, состоявший более чем из ста всадников, и этот отряд напоролся на кучку испанских солдат, заплутавших во фландрских лесах. Однако д’Эпернон с перепугу решил, что они столкнулись едва ли не с неприятельской армией, отдал приказ немедленно отступать и сам бросился наутек, оставив вверенный ему отряд в полном недоумении. Конечно, с кучкой несчастных испанцев быстро расправились, а за д’Эперноном с тех пор закрепилось прозвище «победитель при Фонтержи». Про него слагали куплеты и на него писали эпиграммы. Герцог бесился, но ничего не мог поделать. Король, простивший своему миньону его трусость и даже наградивший его очередным орденом, тоже ничего не мог поделать со злыми языками. Но никто и никогда еще не осмеливался так открыто насмехаться над герцогом в присутствии самого короля!       Д’Эпернон был захвачен врасплох. Он моргнул и бросил жалобный взгляд на короля, словно требуя защиты от внезапного нападения.       Король же с интересом поднял брови. Юный герцог сразу показал зубки! А ведь говорили, что он глуп.       - Полагаю, герцогство Савойское вполне способно справиться и без вмешательства французского короля, - заявил д’Эпернон, поняв, что защиты не дождется.       - О, простите, ваше величество, я не сразу понял, что именно вы – король Франции. Но после ваших слов у меня отпали все сомнения, - эти слова герцога, обращенные к д’Эпернону, были дерзкими, на грани оскорбления, но били точно в цель.       - У нашего друга д’Эпернона есть скверная привычка время от времени говорить от нашего имени, но не всегда у него это получается удачно, - недовольно процедил король.       – Ступайте, д’Эпернон, бал начинается. Кажется, вы обещали танец герцогине де Креси. А мы пока поговорим с очаровательным мантуанским послом.       Д’Эпернон был совершенно уничтожен. Давно он не испытывал такого унижения. Король прогонял его, да еще публично! Он злобно посмотрел на герцога Монферрата, поклонился его величеству и отошел прочь.       - Говорят, вы тяжело болели, герцог, - обратился король к собеседнику.       - Увы, сир, тяжелые дороги не для мантуанцев, - улыбнулся тот. – Разбитые дороги, тряска, холод, сырость… Мой советник граф Фабинетти скончался близ Фонтенбло, а я прибыл в Париж совершенно больным. Но, по счастью, я выздоровел.       - Бедное дитя! – в голосе короля звучало искреннее сочувствие. – Почему вы не сообщили мне? Я прислал бы вам лучших лекарей.       - Мне казалось излишним беспокоить ваше величество, - улыбнулся герцог. – Но теперь я вполне здоров и готов выполнить миссию, возложенную на меня моим отцом, его светлостью герцогом Мантуанским.       Надо сказать, что сознание герцога Монферрата имело об этой миссии самые смутные представления. Недалекому юнцу было поручено лишь очаровать короля и держать его на коротком поводке, а все сложные дипломатические интриги должен был взять на себя так некстати почивший Фабинетти.       И вот теперь посол и наследник герцога Мантуанского стоял перед королем французским, отчетливо понимая, что на руках у него нет ни малейших козырей. Савойя давно запустила свои щупальца в Лувр.       Между тем король неожиданно перешел на латынь. Герцогу латынь сумели-таки вбить в голову, к великому облегчению Вити, чем он сейчас и воспользовался. Его величество завел речь об итальянских певцах-кастратах, о которых был столь наслышан.       - Говорят, у них прелестные голоса и сами они прелестны? – многозначительно поглядывая на герцога, поинтересовался Генрих Третий. – Вам доводилось слышать их пение, мой юный друг?       - О да, ваше величество, - улыбнулся тот. – Оно поистине прекрасно. Хотя, по правде сказать, меня никогда не оставляла мысль о той ужасной цене, которую вынуждены были заплатить эти несчастные создания за то, чтобы услаждать наш слух.       - У вас доброе сердце, мой прекрасный посол, - заметил король.       - Я умею быть жестоким, ваше величество, - с достоинством произнес герцог. – Но считаю жестокость возможной лишь там, где она неизбежна. На войне. В политике. В дипломатии. Но жестокость ради наслаждения… Право, это не для меня.       - О, мне известно, что вы – утонченная натура, - улыбнулся король. – И я буду счастлив познакомиться с вами поближе. При своем дворе я вынужден терпеть слишком много грубости и невежества. Мне не хватает рядом возвышенных натур, наделенных чувством прекрасного. Тем более тех, кто жил в Италии… О, я помню свое недолгое пребывание в Венеции, в Мантуе! Какие волшебные края! Удивительные, прекрасные!       Открою вам тайну, мой юный друг, порой мне хочется оставить трон и удалиться в вашу очаровательную Мантую, чтобы жить там в окружении красоты, изысканности, среди образованных, утонченных людей … Среди прекрасных юношей, наконец… Мантуя – настоящая жемчужина, память о которой я бережно храню в своем сердце.       - О, ваше величество, я так тронут! - сознание Вити тут же уцепилось за слова короля. - Вы знаете, как трудно добывается жемчуг? За ним приходится нырять на глубину. Ныряльщик рискует стать добычей хищных рыб, чтобы достать с морского дна раковину, в которой скрыта прекрасная жемчужина.       - Никогда об этом не слышал, - удивленно поднял брови король. - Право, мне не приходило в голову задумываться о том, откуда берется жемчуг. Хотя я без ума от жемчуга. В моей коллекции, кажется, около десятка жемчужных ожерелий... И моя одежда, как вы должно быть, заметили тоже расшита жемчугом, - добавил Генрих Третий, не скрывая самодовольства.       - Поверьте, сир, Мантуя может стать настоящей жемчужиной в ожерелье ваших славных деяний! Сохранение этой жемчужины, ее защита от грязных лап захватчиков прославит имя Генриха Третьего в веках, - прижав руку к груди, произнес молодой посол.       - А я вижу, мой юный друг, вы сразу приступили к выполнению своей дипломатической миссии, - с ироничной улыбкой заметил король. - Я восхищен вашим рвением. И не только рвением... Вы сами настоящая жемчужина, каких очень не хватает при моем дворе. Я предвкушаю увлекательные беседы с вами. Впрочем, отложим скучную политику и дипломатию. Сегодня бал, так будем же развлекаться!       Герцог с улыбкой поклонился, полагая, что ему вежливо дают понять: разговор окончен.       - Постойте же! Куда вы? - король ласково прикоснулся к руке юноши.       Тот вздрогнул.       - Какая у вас мягкая и нежная рука, - проворковал его величество.       - Моим рукам далеко до красоты и нежности рук вашего величества, - тут же ответил герцог, а точнее, Витя, который хорошо знал из исторических трудов, насколько Генрих Третий трепетно относился к своей внешности и как тщательно он ухаживал за своими руками. - Руки короля Франции достойны быть воспетыми лучшими поэтами!       - О, вы прирожденный дипломат, герцог, - король игриво рассмеялся, явно польщенный комплиментом. - Право, нечасто в наше время сыщешь подлинных ценителей утонченной мужской красоты. Вы не находите?       - Столь же тонкого ценителя как вы, государь, сыскать решительно невозможно, - продолжал отчаянно льстить герцог, прекрасно понимая, к чему клонит король. - И потому встреча с вами для меня вдвойне волнующа!       - О, герцог, я горю нетерпением познакомиться с вами поближе, - произнес Генрих Третий.       "Да он что, хочет меня прямо сейчас в спальню уволочь?", - озадаченно подумало сознание Вити. "Не так уж он и красив... Да и непонятно, что ему нравится в постели", - разочарованно добавило свои пять копеек сознание пресыщенного герцога.       - Полагаю, наши желания, совпадают, сир, - герцог одарил короля обворожительной улыбкой, позаимствованной из арсенала Алика Тупикина.       Ответом герцогу была лучезарная королевская улыбка.       - Я весь в нетерпении, - прошептал король. - В ближайшие дни я дам вам знать, герцог.       С некоторым облегчением юноша отошел от его величества. Он смешался с толпой придворных, которые тут же обступили его. Персона герцога Монферрата, мантуанского посла, вызывала всеобщее любопытство. Интерес к нему усилился еще и потому, что сам король удостоил его беседой, и от придворных не ускользнули нежные взгляды, которые его величество бросал на молодого мантуанца, а также прикосновения королевской руки к руке герцога.       Юноша являл собой воплощение грациозности и непринужденности (за это отвечало сознание герцога, у которого подобные вещи были доведены до совершенство), однако вел себя сдержанно и чуть высокомерно, время от времени блистая остроумием (за это отвечало сознание Вити, которому приходилось изрядно напрягаться).       В чем и сознание герцога, и сознание Вити решительно сходились, так это в том, что в Лувре стоял чудовищный смрад. Никакой канализации во дворцах той эпохи предусмотрено не было. В лучшем случае обитатели дворцов испражнялись в горшки, содержимое которых выплескивалось прямо в окна, в худшем - гадили здесь же, за портьерами, в укромных уголках и нишах. Это, кстати, было одной из причин, по которой королевские дворы той эпохи часто переезжали с места на место: окончательно загадив очередной дворец или замок король и его многочисленная свита перебирались в следующий, давая предыдущим местам как следует проветриться. Витя знал это и раньше, из книг. Теперь же он в буквальном смысле окунулся в дворцовую атмосферу и его едва не мутило. В Мантуе уделяли куда больше внимания чистоте. Пусть в герцогском дворце и не было водопровода, но принимать ванну принято было ежедневно. Здесь же, при французском дворе, запахи немытых тел заглушались резкими ароматами духов, которые придворные выливали на себя чуть ли не вёдрами, а также благовониями, курившимися в больших вазах. Эти ароматы смешивались с тяжелыми запахами пота и дерьма, и молодого герцога едва не стошнило прямо в бальном зале.       Он уже не думал ни о дипломатическом поручении, ни о знаках внимания, оказанных ему королем. Он хотел одного: побыстрее уйти из этого дворца, с этого чертова бала, на который так мечтал попасть Алик!       Алик, Алик, где он сейчас, интересно?                                                             ***       Алику, а ныне Альберу, было не до запахов Лувра. Он приносил вино в бальный зал, ставил бутылки на столы, тянувшиеся вдоль стен, и во все глаза смотрел на разряженную в пух и прах публику. Ему хотелось плакать. Плакать от того, что он так обманулся.       - Ну что застрял, болван, а ну шевелись! - орал на него Матье, когда Алик возвращался в погреб за очередными бутылками. - Тебя что, танцевать туда посылают?       Эти слова были для Альбера словно острый нож. Да! Он хотел танцевать в том зале! Он хотел! А вместо этого стал жалким лакеем, мальчиком на побегушках, которому ничего больше не светит в этом веке, для которого он был рожден... Рожден! Неужели он был рожден лишь для того, чтобы разносить бутылки и терпеть оплеухи, тычки, да пинки? Неужели его жизнь вот так и пройдет?? За что? За что? Если бы он никогда не знал, что возможна другая жизнь, он, наверное, принимал бы всё это как должное. Но он, Алик Тупикин, жил в XXI веке, который в своем высокомерии считал веком серости и грубости, и теперь тот утраченный навсегда век казался ему настоящим раем! Но ему никогда больше не вернуться в XXI век. Никогда. Он обречен оставаться в XVI веке, разбившем его мечту.       Еще больше угнетала бывшего Алика встреча с прекрасным герцогом Монферратом. Увидев этого светловолосого юношу в серебристом одеянии, увидев взгляд его прекрасных синих глаз, Альбер понял, что влюбился, причем влюбился безнадежно. Вбегая в зал с бутылками вина, он видел, как герцог о чем-то разговаривает с самим королем, он даже заметил похотливую улыбку на королевских губах, заметил прикосновения короля к руке герцога... У Альбера перехватило дыхание, грудь железными тисками сдавила ревность. Безнадежная и оттого особенно мучительная. Он - лакей, он не может соперничать с королем! А молодой герцог даже не смотрит на него! И никогда не посмотрит. Потому что он для герцога - никто. Просто лакей, чье предназначение - застегнуть пряжку на туфле или подать вина.       Витька, Витка, где ты? Алик все больше тосковал по Витьке - его скромному, влюбленному, преданному Витьке. Которого он принимал за кого-то среднего между домработницей и домашней собачкой. К которому относился свысока, которого использовал для удовлетворения собственного самолюбия. Витька! Ты ведь тоже должен быть где-то во дворце среди слуг...       - Что опять застыл, чурбан?? - послышался голос Матье. - Теперь живо на конюшню, там тебя уже ждут! Пора королевских лошадей чистить!       Альбер покорно поплелся вниз по черной лестнице.       - Шевелись, олух! Работа не ждет! Ишь, шествует как герцог... Монферрат!       Альбер забежал в комнату для прислуги, быстро переоделся под насмешки других лакеев, спустился на конюшню, где пахло лошадиным потом и дерьмом, тут же получил затрещину от старшего конюха за опоздание. Ему всучили щетку, он принялся отчаянно тереть ею вороного коня, принадлежавшего одному из королевских фаворитов, но конь явно был не в духе и едва не лягнул его.       - Ты что делаешь, осел? Кто так чистит?? - раздался над головой вопль разгневанного старшего конюха.       И тут же Альбер получил затрещину. Затем еще и еще.       - Я научу тебя работать! - старший конюх выходил из себя все больше, хотя Альбер делал все правильно.       Через несколько минут он уже лежал среди лошадиного дерьма, с оголенной задницей, на которую обрушивались удары палки.       - Стой! - заорал кто-то рядом. - Стой! Герцог д'Эпернон хотел сегодня его поиметь! Не бей его по заднице, его светлость разгневается!       Удары прекратились.       - Считай, повезло тебе, олух, - буркнул старший конюх. - Но мы тебя все равно сейчас разделаем. Чтобы его светлости герцогу было удобнее входить в тебя. А ну, живо вставай на карачки!       Альбер послушно встал на четвереньки. Это происходило далеко не в первый раз, тело привычно подчинялось. Сознание Альбера воспринимало происходящее равнодушно и покорно. А вот сознание Алика корчилось в пламени бессильной ярости. Он стоял на четвереньках на грязном полу, прямо в лошадином дерьме, а два дюжих конюха трахали его сразу сзади и спереди. В практике элитного мальчика из гей-эскорта Алика Тупикина не раз случалось, что он удовлетворял сразу двух клиентов (а бывало, что и трех). Но никогда это не происходило так скотски. И никогда в его рту не было столь вонючего и грязного члена, от которого к горлу подступала рвота. Алик с ужасом думал о члене, который драл его сзади. Ведь сифилис в Европу уже завезли, так ведь? Его же завезли еще моряки Колумба... Да, точно, сифак при французском дворе уже процветал, он это помнил из книг по истории. И лечили его - о ужас, ртутью! Ртутью! Идиоты! Варвары! Алик взвыл и в приступе паники едва не откусил член, долбившийся ему в горло. Конюх дернулся, завопил, разразился отборной бранью и на слугу обрушился новый град ударов.       Наверное, из несчастного лакея Альбера в тот вечер сделали бы калеку, но тут раздался крик Матье.       - А ну хватит! Его светлость, герцог д'Эпернон требует его к себе! Эй ты, живо ополоснись водой из кадки, чтобы не вонять, возьми чистую рубашку, штаны и марш в покои его светлости. Да, и задницу промой как следует, олух!       Альбер выполнил эти приказания, выражаясь современным языком, с космической скоростью. Похотливый королевский фаворит, которому приглянулась задница Альбера, казался несчастному лакею настоящим спасителем от этих отвратительных мужланов... Он влетел в покои д'Эпернона, едва не сбив с ног какого-то женоподобного франта с холодными глазами, разодетого в пух и прах. Память подсказала: Келюс, еще один королевский миньон.       - Ай! Мужлан, ты едва не сбил меня с ног! Да как ты смеешь! – заорал Келюс.       Рука женоподобного миньона оказалась тяжелой. От новой затрещины у Альбера потемнело в глазах.       - Это и есть тот лакей, чья задница тебе полюбилась, д'Эпернон? - манерно спросил Келюс у герцога, развалившегося на мягких подушках с бокалом вина в руке. - Да он же просто неотесанный мужлан!       - А ты попробуй его задницу, Келюс, - ухмыльнулся тот. - Уверяю, тебе понравится.       - Хм! - Келюс шлепнул Альбера по заднице. - Действительно упругая. Но, милый, согласись, это ужасно: удовлетворяться задницей лакея вместо августейших ягодиц. Хотя лакейская задница, надо признать, выглядит куда аппетитней королевской... Но это же унизительно! С кем сейчас король? С этим новоявленным герцогом из Мантуи?       - По счастью нет. Всего лишь с Можироном, - небрежно бросил д'Эпернон. - Если этот мантуанец отправится в королевскую спальню, я лично прикажу его заколоть!       - Полегче, милый, этот мантуанец может оказаться весьма полезным... А ты что застыл? - это уже к Альберу. - А ну, стягивай штаны, становись на четвереньки.       Альбер вздохнул, принявшись исполнять приказание, а в голове у него крутилась мысль о том, что королевские фавориты замышляют недоброе, почуяв в молодом красавчике-герцоге опасного соперника в борьбе за королевскую благосклонность.       - Фи, да в нем уже кто-то побывал! – брезгливо поморщился Келюс. - Д'Эпернон, этого лакея совершенно точно сегодня драли!       - Значит, дело пойдет как по маслу, - беззаботно улыбнулся д'Эпернон. - Эй ты, придвигайся ко мне, возьми в рот моего дружка.       "Дружок" д'Эпернона по размерам не уступал "дружку" конюха, а смердел почти так же. Сзади в несчастного Альбера резко вторгся Келюс. И Альбер быстро понял, что королевские фавориты, несмотря на свою кажущуюся изнеженность, были куда резвее и грубее конюхов. Ему не давали передышки часа два. Он был совершенно измучен, задница у него горела. Да еще у Келюса оказалась отвратительная манера царапаться своими длинными ногтями, а д'Эпернон мало того, что поколачивал Альбера по ребрам палкой, так еще и время от времени мочился ему прямо в рот. Даже в бытность свою Аликом Тупикиным, Альбер с трудом терпел "золотой дождь" и брал за это с клиентов тройной тариф, а тут никто, разумеется, платить лакею не собирался, зато все это было куда грязнее и отвратительнее чем то, к чему привык утонченный Алик. И пусть тело Альбера было привычно ко всему этому, но сознание Алика полыхало бессильной яростью. Наконец, королевские милашки, удовлетворив свои желания, приказали лакею убираться вон.       Несчастный Альбер вышел в длинный темный коридор и двинулся по нему, пошатываясь. Он был совершенно измучен. Тело болело и ныло, задница горела. Он мечтал только об одном: добраться до какого-нибудь тюфяка соломы в укромном уголке дворца и заснуть. Но даже этой скромной мечте сбыться было не суждено.       - А ну стоять! - заорал рыжебородый начальник караула, когда Альбер спускался по черной лестнице. - Иди сюда! Миньонов ты уже развлек, теперь наша очередь! Нам в карауле еще до рассвета быть!       Альбер остановился. И покорно поплелся в караулку. "Витя, Витенька, где ты?", - в отчаянии повторяло сознание Алика.       "Алик, где ты, интересно? Тоже стал каким-нибудь герцогом или графом?", - размышлял герцог Монферрат, возлежавший на мягкой перине, после того как слуги его раздели, искупали в ванне с розовой водой и натерли тело маслами с благовониями. Юный аристократ думал о том, что пока что в XVI веке ему нравится куда больше, чем в XXI. Алик, тот, должно быть вообще в полном восторге. С этими мыслями юный герцог уснул под невесомым пуховым одеялом, вдыхая аромат из курильниц в роскошной спальне своего особняка близ Лувра.