Мантуанская интрига, или Попаданцы при дворе Генриха III

      Утренние солнечные лучи освещали роскошно убранную комнату в королевских покоях: хрустальные сервизы, флорентийские мозаики и эмали, подушки из парчи, ковры с затейливыми узорами.       Его величество Генрих Третий заканчивал свой утренний туалет, которому, как обычно, уделял огромное внимание. Короля уже облачили в узкий темный костюм любимого им каштанового цвета, расшитый золотом и украшенный сапфирами и рубинами. Лицо его величества было покрыто тонким слоем белил и румян особого состава, которые не должны были сушить нежную королевскую кожу. Усы были тщательно напомажены и завиты. На руки натянули мягкие шелковые перчатки, поверх которых надели еще одни, более грубые, подали ларец с драгоценностями, из которых король выбрал три перстня и надел их на пальцы поверх перчаток. В ушах короля сверкали бриллиантовые серьги, голову украшала шапочка с белым пером, украшенная крупным рубином.       Его величество придирчиво осматривал себя в зеркало. Придворные затаили дыхание, ибо наступал самый ответственный момент. Если его величество останется недоволен своей внешностью, то потом весь день он будет изводить приближенных капризами, справиться с которыми было под силу лишь некоторым из его миньонов, да и то не всегда. По счастью, король удовлетворенно кивнул, и по комнате пронесся вздох облегчения. Тут же посыпались комплименты в адрес его величества, как он нынче свеж, хорош собой и похож на молодого бога. Генрих Третий слушал эту лесть с ироничной улыбкой, но она была ему приятна, ибо король дорожил своей внешностью не меньше, чем короной.       - А ты что скажешь, д'Эпернон? – спросил король, заметив, что его фаворит со скучающим видом смотрит в окно и участвует в восхвалениях августейшей особы.       - Скажу, что вы чересчур красивы для мужчины, государь, - с двусмысленной улыбкой заметил д'Эпернон. – И ваша красота, бесспорно, ослепляет мужчин… слишком многих, на мой взгляд.       Король довольно улыбнулся, а затем снова принялся придирчиво рассматривать свое отражение в огромном зеркале с золоченой рамой.       - Увы, мне предстоит заседание Совета, - томно вздохнул он. - А Совет не то место, где ценится красота, мужская или женская... Де Бираг, я запамятовал, что нам предстоит обсуждать?       - Ваше величество, Совет должен обсудить нашу позицию в связи с притязаниями Савойи на Монферрат, - выступил вперед канцлер королевства.       - Ах да, - король широко раскрыл глаза и многозначительно поднял указательный палец, как будто что-то вспомнил. - Я ведь давно не видел мантуанского посла, герцога Монферрата. Он лишь раз появился на балу... кажется неделю или две назад и снова исчез.       - Герцог является иностранным послом, и его присутствие на королевском совете было бы неуместно, - тут же заявил д'Эпернон.       - Я давно хотел увидеться с герцогом, - продолжал король, как будто не слыша своего любимца и не замечая его беспокойства. - Д'Эпернон, друг мой, разузнайте, куда подевался наш очаровательный герцог. Быть может, он снова заболел? Мне он показался весьма хрупким юношей, я беспокоюсь о его здоровье. Если понадобится, я направлю к нему своих лекарей.       - Нет нужды, ваше величество, - подкрашенные губы д'Эпернона недовольно искривились. - Мне говорили, что юный посол увлекся примеркой новых нарядов и драгоценностей. А еще он затеял переделку в своем особняке. Нынешняя обстановка, видите ли, не отвечает его изысканным запросам.       - Вот как? - с интересом заметил король. - Надо будет непременно навестить его. Очень интересно посмотреть, как выглядит его особняк изнутри. Мантуанцы – известные ценители прекрасного. Я помню их дворцы, они поистине великолепны!       Его величество вздохнул, взор его затуманился. Он был влюблен в Италию, где ему довелось побывать перед тем, как он занял французский трон. Собственно, свои утонченные и порочные пристрастия Генрих Третий привез именно из Италии, и это поначалу повергало в шок французский двор, где нравы были куда более грубыми.       - Вас ожидают члены королевского совета, государь, - нервно произнес д'Эпернон, стараясь отвлечь короля от мыслей о мантуанском после. - И во дворец также прибыл савойский посол, граф Авогаро. Он рассчитывает на аудиенцию у вашего величества сразу по окончании совета.       Король нахмурился, всем видом показывая, что встречаться с савойским послом ему совершенно не хочется.       - Мы примем решение позже, - холодно обронил он. – А если у нас не найдется времени принять савойского посла, то мы поручим ещё кому-нибудь встретиться с ним. Возможно, вам, д'Эпернон.       Фаворит поклонился и тихонько выскользнул из королевской спальни. Он спустился по узенькой потайной лестнице, прошел по длинному безлюдному коридору, пропахшему мочой и дерьмом, и вошел в небольшую комнату, располагавшуюся прямо под королевскими покоями.       Д'Эпернон был уверен, что остался незамеченным, но он ошибался. За ним незаметно, прячась в нишах и за портьерами, следовал человек в ливрее лакея.                                                       ***       Альбера в то утро отрядили в помощь королевскому цирюльнику. Само собой, к драгоценной особе его величества ничтожного лакея просто не подпустили ли бы. Альбер оставался в маленькой комнатке, смежной с королевской спальней, где в это время свершался торжественный ритуал облачения его величества. В обязанности Альбера входило следить за серебряным ведерком с теплой водой, которая могла понадобиться королевскому брадобрею. А кроме того, он должен был принять королевский горшок из рук его смотрителя и выплеснуть содержимое в дворцовое окно, при этом проследив, чтобы оно не обрушилось на голову какого-нибудь вельможи, ненароком оказавшегося под окном, а затем вернуть драгоценный горшок в руки его смотрителя, который отнесет его в запертый на несколько надежных замков шкаф. Само собой, Альбер при необходимости должен был сломя голову мчаться за каким-нибудь предметом, случайно забытым королевскими слугами: щипчиками, пилочками и прочим. Но на сей раз никто его не беспокоил, а горшок с августейшими испражнениями он вылил, даже не потрудившись проверить, не облил ли он драгоценной субстанцией какого-нибудь маршала, пэра или разодетого в пух и прах кавалера, случайно оказавшегося под окном.       Прежде Альбер, покорный и забитый, никогда не позволил бы себе столь вопиющей, поистине преступной безответственности. Но с тех пор, как его душа соединилась с душой Алика Тупикина, паренек резко изменился. После шока первых дней Алик/Альбер быстро пришел в себя. Душа Алика принесла с собой в душу Альбера не только обиду и ярость из-за случившейся несправедливости, но и желание во что бы то ни стало эту несправедливость исправить. Алик, будучи парнем практичным, уже принял как данность то, что в XXI век ему не суждено вернуться. Надо было устраиваться здесь. Тем более что в этом веке всё ему было знакомо и благодаря жизненному опыту Альбера, и благодаря собственным познаниям, почерпнутым из книг, которые он читал в промежутках между трудовыми буднями элитного гей-эскортника. Пусть мечты о луврском балу обернулись издевкой и сущим адом, новый Альбер был не из тех, кто смиряется с судьбой. Он не собирался до конца жизни драить полы в королевском дворце, бегать с горшками, полными говна, пусть даже и королевского говна, служить подстилкой конюхам, лакеям и развращенным королевским любимчикам. Альбер уже показал свой норов. И в этом ему помогли навыки Алекса. Когда вечером два дюжих конюха снова попытались его отодрать, он уложил их на лопатки так быстро, что те даже опомниться не успели. Память, в том числе рефлекторная, Алика Тупикина хорошо помнила боевые приемы, который холеный красавчик XXI века осваивал на случай, если придется нарваться на кого-нибудь неадекватного клиента. Тело Альбера Тупэ не обладало соответствующими навыками, но их отсутствие компенсировалось силой и решимостью. Два положенных на лопатки конюха, избитый кочергой помощник повара и щеголявшие фингалами три лакея стали ходячими свидетельствами того, что связываться с Альбером, внезапно проснувшимся после долгой спячки, лучше не стоит. Его угрожали вышвырнуть из дворца, но Альбера это не пугало. Невелика радость с утра до вечера размазывать помои, дерьмо и грязь по полу, носиться как угорелый по дворцовым лестницам, получать тычки и подзатыльники от кого ни попадя, да еще быть подстилкой для похотливых конюхов и прочих! Альбер и без того знал, что уйдет из этого гребанного Лувра, оказавшегося совсем не таким, каким он представлял себе в наивных грезах. Да он прямо сейчас ушел бы, не пропадет же он, в конце концов! Но его удерживала внезапно вспыхнувшее чувство к молодому герцогу Монферрату. Альбер ругал себя последними словами, прекрасно понимая, что ему ничего не светит, и что нечего травить себе душу нелепыми мечтами. Но выкинуть из головы синеглазого герцога было не под силу ни сознанию Алика Тупикина, ни сознанию Альбера Тупэ. Парень готов был на все, чтобы еще раз увидеть светловолосого красавчика. И ждал, когда тот снова появится в Лувре.       Дворцовая челядь знает многое, зачастую даже больше самых могущественных вельмож из окружения короля. И Альбер из сплетен и пересудов на кухнях, в конюшнях и лакейских комнатах очень быстро узнал, что савойский посол интригует против герцога Монферрата, стремясь сорвать его миссию, а в этом ему помогает королевский любимчик д'Эпернон, падкий на золото, чем савойец и воспользовался. Альбер возненавидел д'Эпернона еще тогда, когда тот драл его на пару с Келюсом. И эта ненависть вкупе со стремлением защитить юного герцога, против которого зрел заговор, и подвигла Альбера на слежку за фаворитом.       Из маленькой комнатки, где Альбер находился, было хорошо слышно, о чем говорилось в спальне короля. Речь шла о заседании совета, где должны были обсуждаться планы Савойи захватить владения герцога Монферрата. И когда д'Эпернон выскользнул из королевской спальни, чутье подсказало Альберу, что надо за ним проследить. Что он и сделал. И теперь внимательно слушал разговор королевского фаворита с савойским послом.                                                       ***       А герцог Монферрат в это самое время поражал советников, секретарей, слуг и телохранителей внезапно свершившейся с ним переменой. Нет, он остался всё тем же любезным молодым человеком с изысканными манерами, обожающим наряды, драгоценности и немалое время уделявшим своей внешности, но при этом он вдруг стал очень деятельным. Если раньше герцог предавался меланхолии и любовным утехам, целыми днями не вылезая из роскошной постели, где его ублажали два дворянина из его свиты, то теперь, после посещения королевского бала, в нем неожиданном проснулся интерес к дипломатии.       Юный герцог затребовал у секретарей пакет с инструкциями, которыми его отец снабдил безвременно почившего графа Фабинетти, а также бумаги самого графа и погрузился в их тщательное изучение. Он часами просиживал за столом, изучая эти документы, делая выписки, пометки, то и дело вызывал к себе советников и секретарей и дотошно расспрашивал их о хитросплетениях мантуанской политики, в особенности в том, что касалась Франции и Савойи. При этом вопросы юный герцог задавал неожиданно грамотные и четкие, словно уже имел полное представление о происходящем и теперь интересовался деталями. Люди из его окружения не верили своим глазам и ушам.       Но дело не ограничивалось изучением дипломатических бумаг. Герцог потребовал от своих советников нанять соглядатаев в доме савойского посла, которые доносили бы ему обо всем, что тот поделывает. Куда ездит, с кем встречается. Мантуанский посол желал знать всё о своем противнике.       Он развил настолько бурную деятельность, что слугам по нескольку раз приходилось напоминать ему, что для его светлости приготовлена ванна с розовой водой, что его светлости пора обновить маникюр или что пришло время наложить на лицо питательную маску, чтобы лицо сохраняло чистоту и свежесть. Герцог не противился, охотно позволяя проводить над собой все эти манипуляции. Но дело в том, что прежде он никогда ни о чем подобном не забывал! А теперь... даже нежась в ванной, благоухавшей розами, герцог вызывал к себе советников, потому что ему требовалось срочно уточнить еще какой-то важный дипломатический вопрос.       Герцог пока избегал вновь являться ко двору, ибо еще не был готов к генеральному сражению, но стал наносить визиты в дома парижской знати, завязывать полезные знакомства. И в этих домах он вел не пустые светские разговоры, а черпал информацию о происходящем в Лувре, придворных интригах и прочем, что потом подробно обсуждал со своими советниками и секретарями, пытаясь выстроить свою дипломатическую линию.       Но внезапной дипломатической активностью дело не ограничилось. Герцог заявил, что особняк его не вполне устраивает, и потребовал немедленной переделки. Причем не просто потребовал, но и самолично набросал план этой переделки. Чем было решительно не удовлетворено ни сознание Витторио Гонзаго, ни Вити Ермошина, так это санитарной ситуацией. Мантуанцы были очень чистоплотными, в их домах и дворцах в ту пору уже существовала канализация и было даже некое подобие водопровода. Витя Ермошин из XXI века, хоть и не жил во дворцах, но к канализации и водопроводу тоже привык. Его приводили в шок нечистоты на улицах, помои во дворцах и особняках знати, вонь, исходившая решительно ото всех, пусть даже знатные вельможи и забивали ее резкими ароматами духов и благовоний. И потому герцог, вдохновленный сознанием Вити Ермошина, потребовал соорудить в своем доме нечто вроде водопровода, а также канализацию.       Выхоленная рука светлейшего герцога, к изумлению его окружения, быстро начертила план водопровода. Понятно, что на второй этаж провести его было невозможно, но хотя бы на первый. Заодно, той же рукой был начертан план канализации. А кроме того, герцог изобразил на бумаге унитаз, но быстро понял, что вряд ли удастся воплотить эту великую инженерную идею в жизнь в условиях позднего средневековья, а потому придется довольствоваться стульчаком и горшком.       Герцог потребовал вырыть еще два колодца и набросал чертеж водочерпалки, приводившейся в действие ослом, который должен был ходить вокруг колодца. И при этом потребовал, чтобы воду обязательно кипятили на огне и подавали в дом по особым желобам.       Но жемчужиной этих проектов был бассейн. Отделанный мрамором. Он должен был быть построен в полуподвальном помещении, рядом с ним герцог планировал разместить маленькую баню.       Все эти строительные планы привели приближенных герцога в изумление, но они безропотно подчинились, радуясь, что их юный повелитель внезапно стал демонстрировать незаурядные умственные способности. И поспешили воплотить в жизнь инженерные задумки наследника мантуанского престола.       Но эти заботы не отвлекали юношу от главного: закулисного сражения с Савойей за покровительство Франции. Герцог знал, что королевский совет вот-вот должен был обсудить мантуанский вопрос. От решения совета зависело очень многое, и юноша нервничал.       В день заседания совета он решил отправиться в Лувр, испросить аудиенции у короля. Тем более что ему донесли: савойский посол тоже отправился в королевский дворец.       - Пора нам познакомиться с графом Авогаро, - пробормотал герцог. – Этьен! Велите запрячь лошадей и подать карету! Марио, помоги мне одеться. И не забудь надушить перчатки! Я отправляюсь в Лувр.