Мантуанская интрига, или Попаданцы при дворе Генриха III

      Оргия в королевской опочивальне была в самом разгаре. Его королевское величество стоял на четвереньках, подставив августейшие ягодицы Келюсу, и ласкал языком яйца д'Эпернона, опиравшегося на громадную подушку и имевшего такой вид, будто вот-вот лишится чувств от наслаждения. Или же от усталости.       Келюс вбивался в королевские ягодицы усердно и сосредоточенно. При этом он старательно сохранял высокомерное выражение лица, дабы не уронить себя в глазах д'Эпернона. Еще два королевских фаворита занимались любовью друг с другом прямо на пушистом ковре.       Такие оргии были не редкостью в королевской спальне. Его величество одинаково любил всех своих миньонов и предпочитал заниматься любовью сразу как минимум с двумя, а то и четырьмя, дабы не оставлять своих любимцев без внимания.       Келюс, вторгаясь в бледную и тощую королевскую задницу, вспоминал великолепные, упругие ягодицы то ли лакея, то ли конюха, которого они однажды разделали на пару с д'Эперноном. Тот лакей не шел у него из головы. Келюс отчетливо помнил лишь его сладкую задницу, а вот лицо... Лицо почему-то ассоциировалось с таинственным виконтом д'Авада из свиты мантуанского посла. Но не мог же виконт быть лакеем, конюхом!       После долгих трудов Келюс, наконец, почувствовал приближение оргазма, стиснул ягодицы его величества и с утробным рычанием излился. Он вздохнул с облегчением от того, что утомительная процедура, наконец, завершилась. Келюс искренне любил короля, но вот задница Генриха Третьего ему давно приелась. Да, признаться, никогда она Келюсу особо не нравилась. То ли дело задница того конюха... Мммм... Келюс снова вздохнул и с утомленно опустился на мягкие подушки, скептически поглядывая на короля, трудившегося над членом д'Эпернона. Было заметно, что и д'Эпернона происходящее изрядно утомило, хотя тот мужественно изображал упоение и страсть. Келюс не смог удержаться от ехидной улыбки, видя, с какой завистью косится на него д'Эпернон. Наконец, и тот излился - прямо в королевский рот - и тоже рухнул на шелковые подушки.       После этого к делу приступили два других фаворита, поднявшихся с ковра, на котором они ублажали друг друга. В их обязанности входило довести его величество до высшей степени наслаждения. Келюс и д'Эпернон в это время могли предаваться заслуженному отдыху.       Почти все оргии короля с фаворитами в последнее время проходили именно по этой схеме. Фаворитам они изрядно наскучили, им хотелось чего-то нового, необычного... Но, конечно, воле короля противиться никто не смел.       - Ах, сейчас сюда бы того конюха, о котором ты вспомнил, - прошептал вдруг д'Эпернон Келюсу на ухо.       После чего игриво прикусил зубами его мочку.       Келюс многозначительно хмыкнул, покосился на д'Эпернона, а затем на короля - не услышал ли тот? Но король был слишком занят с двумя другими своими любимцами, один из которых ласкал его член, а второй покрывал лицо поцелуями.       Наконец, его величество получил желаемое и с блаженной улыбкой разлегся на мягких подушках рядом с фаворитами.       - Вы прекрасны, друзья мои, - томно протянул он. - Но все же...       Это королевское "всё же" заставило миньонов напрячься. Пусть секс в королевской спальне давно им опостылел, но лишаться монаршей милости никто из них не хотел.       И дальнейшие слова его величества заставили напрячься их еще сильнее.       - Давно я не видел герцога Монферрата. Куда он пропал?       - Вы видели его совсем недавно, государь! - ревниво воскликнул д'Эпернон. - Разве вы забыли? После аудиенции у вашего величества герцог имел наглость устроить дуэль с савойским послом графом Авогаро!       - Ах, и правда, я запамятовал, - лениво заметил король. - А мне казалось, что это было так давно... Право, герцог очень мил, и я сейчас как раз думал о нем...       Миньоны дружно позеленели от злости.       - Келюс, д'Эпернон, - продолжал король. - Передайте герцогу, что я очень хочу с ним увидеться...       - Конечно, ваше величество, - без особой радости пробормотал Келюс, любуясь подаренным герцогом роскошным перстнем, который сверкал на его руке.       Что касается д'Эпернона, то он пробормотал нечто невразумительное, что можно было трактовать как готовность исполнить волю его величества, так и проклятия в адрес мантуанского красавчика.                                                       ***       А юный Витторио по-прежнему не отходил от постели Альбера. Раненый поправлялся очень быстро. И неизвестно, что больше ему помогало: то ли целебные отвары и микстуры, которыми его потчевал Витторио, то ли любовь, которой были полны синие глаза герцога.       Странное дело, Витторио помнил, что в самую первую ночь, когда Альбер был в бреду, тот вроде бы говорил по-русски. Но теперь Витторио был уверен, что ему это показалось. Он ведь тогда сам был переутомлен, находился на грани нервного истощения. Сознание Вити почему-то напрочь отсекало мысль о том, что Альбер может быть Аликом. А сознание Витторио об этом даже не задумывалось, оно желало лишь одного: чтобы возлюбленный быстрее оправился после ранения!       Витторио кормил Альбера с рук, менял ему рубашки, простыни, лично смазывал рану, обтирал влажными полотенцами, поправлял подушки, не сводил с него глаз. Юный герцог был нежен и деликатен, почти робок, прикасаясь к своему возлюбленному. Альбер, к которому силы возвращались не по дням, а по часам, все крепче сжимал в своей руке тонкую, шелковистую руку герцога, нежно прикасался губами к его тонким пальчикам, и все чаще и все сильнее впивался в розовые губы юноши.       Тот тихонько ахал, трепетал, прижимался своим бугорком к уже стоявшему колом бугру Альбера, но неизменно отстранялся к разочарованию последнего.       - Нет-нет, тебе нельзя слишком напрягаться, у тебя может открыться рана, - повторял он. - Нет, Альбер, прошу тебя! Давай подождем...       Но Альбер, наконец, не выдержал.       - Не могу больше ждать! Лучше умереть от кровопотери, чем от переполненности семенем! - заявил он. - Ты хочешь, чтобы я умер?       - Альбер, пожалуйста, - пролепетал герцог, но его губки тут же были запечатаны властным поцелуем.       И все же герцог пискнул и вырвался из объятий любовника.       - Подожди, подожди, - прошептал он. - Подожди, умоляю...       - Я не могу больше ждать! - шептал Альбер.       - Я все сделаю сам, любимый, прошу тебя, я все сделаю сам!       Витторио заставил Альбера лечь на подушку, поцеловал в щеку и устроился между его ног, чтобы не задеть рану. Нежные, хрупкие пальчики обхватили стоявший колом член, язык осторожно коснулся кончика головки, отчего Альбер вздрогнул и застонал.       - Тсс, - прошептал Витторио. - Умоляю тебя, не напрягайся!       Не успел Альбер снова пригрозить немедленной своей смертью, как Витторио жадно всосал его головку. Он хотел было доставить возлюбленному изысканное удовольствие, показав все свои умения, отточенные на многочисленных любовниках. Но сейчас просто потерял голову и не мог оторваться от Альбера, беря все глубже и глубже, упиваясь его упругостью, теплотой и пульсирующей силой. Но и Альбер не мог долго сдерживаться: не из-за слабости после ранения, а из-за того, что уже много дней был лишен радостей плотской любви. Всего через минуту его тело стало содрогаться, он застонал, обхватил руками хрупкие, белые плечи любовника и, рыча, излился в него. Тот жадно глотал терпкое, теплое семя. Наконец, он поднял глаза и посмотрел на Альбера.       - Прости, я не удержался, - чуть слышно прошептал Витторио. - Я хотел...       Альбер с улыбкой протянул руку, показывая, чтобы Витторио прилег рядом с ним. Тот немедленно исполнил это желание, прижимаясь к возлюбленному, по-прежнему стараясь не задеть его рану.       - Мне… - прошептал Альбер. - Мне... никто еще так не делал...       - Но… Я же не сделал ничего особенного...       - Нет. Ты не понимаешь. С такой... любовью. Хотя...       Альбер замолчал. Он хотел сказать: был все-таки один человек, но в другой жизни. Он вспомнил Витю. Тогда великолепный Алик, самовлюбленный и высокомерный работник элитного эскорта, свысока относился к невзрачному увальню. Но любовь, с которой тот принимал, тронула даже каменное сердце Алика.       Витторио между тем вопросительно смотрел на Альбера, ожидая, что тот скажет. Но Альбер задумчиво молчал, поглаживая белокурую голову прелестного герцога. Он вспоминал, что белокурый ангел из его видений, принимал образ Вити и говорил по-русски. Однако теперь сознание Алика напрочь исключало мысль о том, что душа невзрачного Вити могла вселиться в тело утонченного и прекрасного герцога Мантуанского и соединиться с его душой. Алик был уверен, что бедный Витя теперь лакей... каким некоторое время побыл и сам Алик из-за странной прихоти высших сил.       Образ невзрачного Вити в душе Алика сливался с образом прекрасного Витторио, но не более того. И то же самое происходило в сознании Витторио. Образы Алика и Альбера были как будто чем-то единым.       И при этом ни тот, ни другой не допускали и мысли, что уже встречались - в другом мире и в другой эпохе.                                                             ***       Эглон, секретарь савойского посла графа Авогаро, сидел в небольшом кабачке близ Гревской площади. Здесь была разношерстная публика: от простонародья до дворян, так что остаться незаметным было легко. Впрочем, у Эглона была настолько непримечательная внешность, что ему это в любом случае не составило бы труда.       Перед ним стояла бутылка вина, как уверял хозяин кабачка - настоящего бургундского. По мнению Эглона, хозяин его нагло обманул, поставив дешевое пойло, но савойский дипломат предпочел не поднимать скандал. В конце концов, он пришел в этот дрянной кабак не для того, чтобы наслаждаться изысканными напитками. Которых здесь, впрочем, быть и не могло.       Эглон сидел в дальнем, темном углу, внимательно разглядывая публику и пытаясь вычислить возможных соглядатаев. Но никто не вызвал у него подозрения. В кабаке веселились несколько солдат в компании шлюх, еще трое - с виду торговцы - играли в кости, чуть поодаль сидели несколько дворян, перед которыми стояла целая батарея бутылок... До Эглона никому не было дела.       Дверь распахнулась. В кабачок вошел высокий молодой мужчина лет 25-27, в щегольском коричневом плаще, расшитом золотом, белом кюлоте c золотой цепью, темной шапочке, украшенной белым пером и алым рубином. Было заметно, что щеголь чуть нарумянен, а глаза его слегка подведены, как это вошло в моду у молодых парижских дворян с воцарением Генриха Третьего и его миньонов. Выражение лица щеголя было самодовольным и высокомерным. Он обвел презрительным взглядом публику, собравшуюся в кабаке и, увидев Эглона, направился к нему.       На лице савойского дипломата появилось недовольство. Его планы провести незаметную встречу пошли прахом. Такой щеголь привлекал к себе всеобщее внимание.       - Вы не могли найти более дрянной кабак, Эглон? – недовольно осведомился щеголь, даже не сочтя нужным поздороваться.       Он отодвинул стул, брезгливо посмотрел на него, но все же присел, однако перчаток не снял.       - С удовольствием нашел бы кабак в два раза хуже, Кальвини, - мрачно отвечал Эглон. - Кажется, я просил вас одеться как можно проще. Незачем привлекать к себе внимание. А вы явились сюда разодетым, словно на бал!       - Я? Разодетым?? - воскликнул итальянец. - Не знаю, Эглон, ваши савойские представления о скромной одежде, видимо, весьма отличаются от мантуанских.       - Мы с вами не в Савойе и не в Мантуе, Кальвини, - сухо обронил Эглон. - Здесь Париж. И нельзя допустить, чтобы кто-то узнал о встрече секретаря савойского посла с дворянином из свиты герцога Монферрата.       - Да кто может об этом узнать? Здесь один жалкий сброд! - презрительно бросил Кальвини. - И вино отвратительное, - добавил он, пригубив из бокала и брезгливо сморщившись.       - Кажется, вы в дурном расположении духа, Кальвини, - язвительно заметил Эглон. - Говорят, юный герцог с недавних пор охладел к вам? У него появился новый фаворит?       Щеголь позеленел от злости.       - Ах, значит, вам это известно, Эглон? Да, вынужден признать: герцог теперь не отходит от этого безродного выскочки! Дни и ночи проводит с ним!       - Кстати, кто такой этот виконт д'Авада? - живо спросил Эглон. - Откуда он взялся?       - Понятия не имею! - зло бросил Кальвини. - И никто не знает! Известно лишь, что герцог пожаловал ему титул виконта якобы за спасение своей жизни. Какая чушь! Мы, дворяне из свиты герцога, всегда оберегали его, сдували с него пылинки...       - ...ублажали в постели, - саркастически ввернул Эглон.       - И это тоже! А теперь нам предпочли какого-то проходимца и кормят его чуть ли с не рук! Черная неблагодарность!       - Понимаю вас, - с издевательским сочувствием сказал Эглон. - И даже постараюсь утешить. Дать вам возможность отомстить неблагодарному герцогу и его любовнику-самозванцу.       - Вот как? - нахмурился Кальвини. - Знаете, Эглон, мне это не слишком нравится.       - Почему? - с невинным видом поинтересовался савойец. - Кажется, вы всегда охотно делились со мной сведениями о том, что поделывает герцог. Или память мне изменяет?       - Одно дело сведения. Другое дело... - Кальвини замолчал.       - Разве я предлагал вам что-то? Пока еще нет. И, поверьте, у меня и в мыслях не было ничего, что могло бы представлять опасность для вас лично, мой друг, - елейным голосом произнес Эглон.       Кальвини хмыкнул и залпом осушил стакан вина, которое пару минут назад сам назвал отвратительным.       - Ничего особенного, - продолжал савойец. - Всем известно, что ваш прелестный герцог очень трепетно относится к своей внешности. Вы сами говорили, что в его арсенале столько всевозможных снадобий, кремов, помад, притираний, что ему позавидует самая изнеженная кокетка.       Кальвини налил себе еще вина, продолжая хранить молчание.       - Вот, - Эглон извлек из кармана небольшой футляр. - Здесь прекрасная помада для сладких губок его светлости. Он ведь пользуется губной помадой, не так ли? А в этой баночке - румяна для его прелестных щёчек. А вот в этом флаконе - масло, ведь герцог ежедневно смазывает свои ручки, чтобы они были нежными и белыми, не так ли?       - И что все это такое? - подозрительно спросил Кальвини.       - Я же сказал: помада для губ, румяна для щёк, масло для рук. Все, что необходимо очаровательному молодому человеку, слишком красивому и изнеженному, чтобы называться мужчиной.       - Что всё это такое? - угрюмо повторил итальянец.       Улыбка Эглона заледенела.       - После того, как герцог смажет свои нежные руки этим маслом, они покроются коростой, которая разъест его руки до костей. Когда он наложит на свои щечки румяна, его кожа станет уродливой и страшной как у старой ведьмы. Но не это главное. После того, как он наложит помаду на свои мягкие губки, в его организм проникнет яд, который будет убивать его медленно и мучительно. Причем очень долго. Изнеженный красавчик превратится в омерзительное чудовище, корчащееся от боли, а еще - от осознания того, что красота, которой он так дорожил, безвозвратно утрачена. А с ней и жизнь.       Теперь на лице Кальвини был написан страх.       - Послушайте! - протестующе воскликнул он. - Послушайте, Эглон! Но ведь это... чересчур!       - И еще, - словно не слыша слов Кальвини, продолжал савойец. - Вот еще один флакон. Здесь тоже яд. Но это яд для любовника герцога. Этого, как его... виконта д'Авада. Можете подлить этот яд ему в вино. И ему тоже придется долго мучиться, прежде он, наконец, испустит дух...       - Послушайте, Эглон! Да, я снабжал вас сведениями, но сейчас вы требуете от меня стать убийцей моего герцога...       - Который проявил черную неблагодарность к вам, своему преданному слуге, вы сами это сказали. И теперь оскорбляет вас, осыпая милостями какого-то проходимца и забавляясь с ним в постели.       - Но...       - Вот, - Эглон, глядя прямо в глаза итальянцу, бросил на стол туго набитый мешочек, который тут же глухо звякнул. - Здесь три тысячи ливров.       Глаза Кальвини загорелись алчностью.       - И столько же вы получите после того, как герцог Монферрат и виконт д'Авада будут мертвы, - тихо произнес Эглон. - А еще вы получите расположение графа Авогаро, который очень скоро станет герцогом Савойским.       - Я согласен, - произнес Кальвини. - Но... прежде, когда я был допущен в спальню герцога, я легко мог подменить флаконы, склянки. А теперь…       - Уверен, что вы сумеете найти выход. Иначе, - на губах Эглона появилась жестокая улыбка, - иначе граф Авогаро будет очень вами разочарован. И тогда не хотел бы я оказаться на вашем месте, дорогой друг.                                                             ***       - А теперь, милый друг, скажите мне, откуда у вас этот великолепный перстень? - д'Эпернон цепко ухватил Келюса за руку, тот вздрогнул.       -Вы делаете мне больно! - возмущенно воскликнул он.       Они находились в покоях, отведенных королевским фаворитам в Лувре. Келюс любовался своим отражением в зеркале, когда к нему подошел д'Эпернон.       - Можете упасть в обморок, если вам угодно, дорогой Келюс. Но сначала откройте мне тайну своего перстня. Его трудно не заметить, хотя его величество весьма рассеян... Но я непременно обращу его внимание на то, что у вас, судя по всему, появился новый поклонник, - д'Эпернон многозначительно прищурился. – И это его подарок, не так ли?       Келюс побледнел.       - Послушайте, - заговорил он, - послушайте, д'Эпернон, мы же с вами не наивные мальчики и...       - И его величество так добр, что вовсе не требует от нас хранить ему верность, во всяком случае в постели. Вы ведь хотели сказать это, друг мой? - голос д'Эпернона был приторно-сладким, но в нем слышалось шипение змеи. - Кстати, вы заметили, что король постоянно упоминает о герцоге Монферрате?       - Это трудно не заметить, - с досадой процедил Келюс, нервно беря помаду и начиная подкрашивать губы.       Д'Эпернон бросил на него ревнивый взгляд и принялся пудрить свой и без того напудренный нос.       - Его величество не особенно скрывает свое желание заполучить мантуанского красавчика. Более того, он недвусмысленно поручил нам с вами, Келюс, устроить это дело.       - Гмм, - промычал Келюс, глубокомысленно созерцая собственное отражение в зеркале и сравнивая его с отражением д'Эпернона.       Если бы не мужская одежда, то могло показаться, что из зеркала на них смотрят две миловидных дамы, настолько женственными казались королевские фавориты. Но у Келюса был очень холодный взгляд, в котором не было ничего женственного. Что касается д'Эпернона, то его взгляд был цепким и хищным.       - Мне кажется, Келюс, его величество будет крайне недоволен, узнав, что вы его опередили, - прошептал ему на ухо д'Эпернон.       - Опередил? О чем вы?       - Не о чем, а о ком. О герцоге Монферрате.       - Вы намекаете на то, что я спал с герцогом? - взгляд Келюса заледенел.       - Я всего лишь любуюсь вашим перстнем. Мне известно, что это подарок герцога. А столь великолепные подарки дарят или любовники или... - д'Эпернон многозначительно улыбнулся, положив узкую белую руку на плечо Келюса.       - Или иностранные послы? Например, савойский? - Келюс резко повернулся, и взгляд его холодных глаз буквально пронзил д'Эпернона.       - Причем здесь савойский посол? - д'Эпернон отступил на шаг, на его лице появился испуг.       - Полагаете, мне неизвестно о щедрых подарках, которые вам делал граф Авогаро? Да, граф не дарил вам украшений, но звонкая золотая монета ведь не хуже безделушек, не так ли, милый друг?       И теперь уже рука Келюса легла на плечо д'Эпернона.       Оба королевских любимчика внимательно смотрели друг на друга. На их красивых, выхоленных лицах появились понимающие улыбки.       - Мы ведь друзья, милый? - нежно промурлыкал д'Эпернон, подаваясь к Келюсу.       Губы королевских фаворитов слились в нежном поцелуе.       - Оба посла - и мантуанский, и савойский - будут в наших руках, ведь мы договоримся? - отстраняясь от д'Эпернона, вопросил Келюс.       Тот нежно потерся щекой о руку Келюса.       - Осторожнее, милый! Ваши румяна останутся на моей руке!       Д'Эпернон с развратной улыбкой провел языком по губам, а затем нежно стал слизывать с надушенной руки Келюса след от своих румян.       - Вся политика Франции в отношении Савойи и Мантуи теперь в наших руках, - проворковал д'Эпернон, устремив на Келюса игривый взгляд. - А золото потечет в наши карманы, не так ли? Я беру на себя этого болвана Авогаро, а вы - милашку герцога Монферрата. Мы будем вертеть ими обоими как хотим, все их сношения с его величеством будут идти через нас.       - Хм, вот только его величество слишком уж заинтересован в милашке герцоге, - нахмурился Келюс. - Мне это не нравится. Этот мантуанский красавчик будет явно лишним в королевской постели.       - Я дам вам козырь, дорогой Келюс.       - Козырь?       - Да. Тот, что поможет нам держать юного герцога в своих руках.       - А именно?       - Герцог потерял голову от любви к некоему черноволосому красавчику. Настолько, что дал ему титул виконта д'Авада. Да вы же видели этого виконта.       - Видел.       - Но не узнали...       - Гм, не узнал.       - Возможно, если бы вы видели его зад, вы бы сразу его узнали... Помнится, мы с вами были в восторге от его умений, - говоря это д'Эпернон ловко стянул с себя узкие облегающие штаны и явил Келюсу свой белоснежный зад.       - Прошу вас, друг мой, - томно протянул он, - мне надоело заниматься лишь тем, чтобы ублажать его величество, я хочу, чтобы и меня тоже ублажили. Ну же, разве вы не видите, что я изнемогаю?       - При условии, что вы напомните мне, где и когда мы с вами видели зад виконта д'Авада, - плотоядно улыбнулся Келюс.       - Я не смогу этого вспомнить, пока не ощущу вас в себе! Лишь это всколыхнет мою память, - д'Эпернон кокетливо прищурил подкрашенные глаза.       Келюс не заставил себя просить снова. Он заставил д’Эпернона опуститься на четвереньки и резко вторгся в ложбину между сиятельными ягодицами. Тот взвизгнул:       - Ах, да вы просто грубый мужлан!       - Кажется, вы сами просили меня, - растянул губы в холодной улыбке Келюс, не переставая двигаться в любовнике.       - Не так грубо, нахал! Мне же больно!       - А вы перестаньте впиваться ногтями мне в запястья! Ай! На них же следы останутся! Ах, вот так... Раздвиньте ноги пошире, хочу войти в вас глубже... вот так, да-да... Д'Эпернон, вы очаровательны...       - А вы бесподобны, Келюс... Да, да, вот так, еще глубже... Скажите же, что мои прелести вовсе не уступают прелестям этого... любовника герцога! Ну, скажите же скорее!       - Кто он? - продолжая вбиваться в д'Эпернона, просипел Келюс.       - Ах! Представьте себе, всего лишь жалкий лакей!       - Лакей?? - Келюс от изумления остановился. - Вы хотите сказать, что герцог Монферрат сделал своим любовником лакея? Да еще дал ему титул виконта??       - Ах, история знает и не такое... В Римской империи...       - К черту Римскую империю, д'Эпернон! Кто этот лакей??       - Помните, Альбера? Ну, того с конюшни?       - Эээ... О да!       Келюс вспомнил. Не лицо. А именно роскошные ягодицы - крепкие, удивительно упругие, круглые, упоительные. Он застонал и принялся с удвоенной силой вбиваться в д'Эпернона.       - Ай, осторожнее! Я вам не лакей!       - Да... Откуда вы узнали? Про лакея?       - Ай... У меня есть свои осведомители среди прислуги! Полегче же, Келюс... Ммм... Да, вот так... Мне рассказали, что лакея опознали в том голом мужчине, который пробежал по коридорам, а потом ворвался в комнату фрейлин, где была баронесса...       - Де Бюри! - воскликнул Келюс, стискивая ягодицы д'Эпернона.       - Она! - простонал тот.       - Все сходится!       - И еще видели, как этот лакей отделал графа Авогаро в парке Тюильри, представляете? Не шпагой, а кулаками!       - Все сходится... - простонал Келюс, изливаясь в д'Эпернона. - Да... Да! Отлично!       - Скорее... Я тоже хочу...       Келюс, полежав с минуту на д'Эперноне, принялся работать рукой с его членом.       - Теперь оба они в наших руках... Мы знаем о позоре Авогаро, которого избили. И мы знаем, что герцог Монферрат, наследник мантуанского престола вступил в связь с презренным лакеем. Оба они у нас в руках, д'Эпернон!       - О да... - застонал тот, изливаясь в руку любовника.