Мантуанская интрига, или Попаданцы при дворе Генриха III

      Проснувшись, Альбер обнаружил рядом с собой спящего Витторио. Розовые губы юноши приоткрылись, обнажая жемчужные зубы. Лицо с легким, нежным румянцем, было умиротворенным, безмятежным. Светлые волосы спутались, но это лишь придавало Витторио очарования. Он казался беззащитным, хрупким, нежным, прекрасным. Его хотелось оберегать, защищать, опекать. Альбер осторожно обнял своего возлюбленного, который что-то забормотал и, не просыпаясь, прижался к Альберу.       Тот осторожно поцеловал розовые губки герцога, затем его горячую, шелковистую щечку. Витторио улыбнулся во сне и счастливо замурлыкал, словно котёнок. Альбер тоже улыбнулся. Никогда в жизни он не был так счастлив. Точнее, сразу в двух своих жизнях - и луврского лакея, и красавца-эскортника. Это счастье, лежать в постели со спящим любимым, улыбаться ему, целовать, было удивительно простым, но это было подлинное счастье!       И все же Альбер осторожно, чтобы не разбудить Витторио, поднялся с роскошной кровати. По более чем прозаическим причинам, связанным естественными потребностями. Альбер уже заметил необычайную чистоплотность Витторио, которая была совершенно несвойственна той эпохе. Юный герцог ежедневно принимал ванну, от него всегда пахло чистотой и свежестью, а не тяжелым запахом пота и духов, что шел от знатных вельмож того времени. Спальня Витторио сверкала чистотой, слуги проводили в ней уборку два раза в день, меняли постельное белье, которое неизменно сияло белизной. И этот обычай тоже был совсем не свойственен французским вельможам, для которых вши в волосах, бородах и одежде были обычным делом. Но Альбер списывал чистоплотность герцога на то, что тот не был французом и вырос при мантуанском дворе, известным своей утонченностью и изысканностью.       А ещё герцог не пользовался стульчаком и горшком для отправления нужды. Вместо этого он приказал соорудить некое подобие клозета по соседству со своей спальней. По устройству этот клозет не отличался от деревенского сортира ХХ века, но его главным достоинством было то, что это помещение было изолировано. Скажем в скобках, что Витя подумывал и об унитазе, но не знал, кому поручить этот заказ и возьмется ли кто-нибудь за его исполнение. К тому же, дипломатические заботы и интриги всё время отвлекали молодого герцога от забот о столь важном элементе домашнего комфорта.       Альбер вошел в клозет и уселся на деревянное очко поразмышлять... Дверь клозета выходила в герцогскую спальню, где в мягкой постельке сейчас сладко сопел юный Витторио. Левая стенка отделяла клозет от комнаты, в которой герцог обычно совершал свой туалет, которому уделял огромное внимание. На столике перед огромным настенным зеркалом стояла целая батарея баночек, скляночек, флакончиков, футлярчиков, горшочков, в которых хранились кремы, помады, масла, всевозможные притирания, порошки, жидкости, благовония, призванные сделать прелестного герцога еще прелестнее.       Прежде Витторио мог часами изводить слуг капризами и недовольством, заставляя их по новой накладывать румяна на его личико, пудрить носик, подкрашивать ресницы, ибо его не интересовало ничто кроме собственной внешности. Но после подселения в герцогское тело души Вити Ермошина последняя решительно взяла верх над капризной душой герцога, рассудив, что внешность для утонченного аристократа вещь, бесспорно, очень важная, но не настолько, чтобы доводить заботы о ней до эпических масштабов. В итоге утренний туалет герцога, на который прежде уходило минимум два часа, теперь укладывался в три четверти часа. Меньше никак не получалось, ибо душа Витторио, возмущенная и шокированная столь вопиюще пренебрежительным отношением к красоте собственной персоны, сопротивлялась воле пришельца как могла. Пожалуй, это был единственный вопрос, в котором Витторио и Витя решительно расходились и, говоря военным языком, вели между собой тяжелые позиционные бои с переменным успехом.       Стенка между туалетной комнатой и клозетом была очень тонкой. И в ней была едва заметная щелка, через которую можно было разглядеть всё, что творится в комнате. Впрочем, в отсутствие герцога там обычно ничего не творилось, ибо комната была пуста.       Но сейчас Альбер, восседавший на очке, услышал сквозь стенку чьи-то голоса.       - Марио, герцог еще спит?       - Ах, сеньор Кальвини, вы же знаете, что его светлость никогда рано не встает, а уж в последние дни, когда он ухаживал за виконтом, он ужасно уставал...       - Черт бы побрал этого виконта! Из-за него герцог совершенно пренебрегает своими верными дворянами! Чем, скажите на милость, я хуже этого самозванца?       - Об этом судить не мне, сеньор Кальвини, вам и герцогу лучше знать, - в голосе слуги послышался плохо скрытый смешок.       - Я доводил герцога в постели до изнеможения! После ночи со мной он встать не мог!       - Возможно, в этом была ваша ошибка, сеньор Кальвини. Все мы знаем, что его светлость очень нежен и трепетен. Может быть, вам следовало обходиться с ним поласковее?       - Да что вы в этом понимаете, старый осёл! Ступайте! Я подожду здесь герцога. У меня есть для него очень важные известия. Надеюсь, он скоро проснется.       - Как вам будет угодно сеньор Кальвини.       Слуга ушел. Альбер прильнул к щели, чтобы взглянуть на этого Кальвини, к которому сразу проникся стойкой неприязнью. Он увидел надменного, красивого щеголя, разодетого в пух и прах. В сердце Альбера зашевелилась ревность. И с этим вертопрахом Витторио делил постель?? В этот момент Альбер совершенно забыл, что еще совсем недавно был всего лишь лакеем, которому не светило в этой жизни решительно ничего... Но сейчас через щель в стенке клозета он видел соперника и не сводил с него недоброго взгляда.       Как только старый слуга герцога покинул комнату, Кальвини воровато огляделся, словно хотел убедиться, что за ним никто не подсматривает. Но заметить узкую щель, за которой сверкал глаз Альбера, и услышать его угрюмое сопение он не мог.       Кальвини внимательно осмотрел туалетный столик с многочисленными косметическими и парфюмерными снадобьями, после чего быстро вынул из мешочка на поясе футляр, маленькую баночку и флакон и подменил ими стоявшие на столе. Он снова воровато огляделся, и Альбер готов был поклясться, что в глазах итальянца был страх. Этого было достаточно, чтобы Альбер сорвался с очка, на котором восседал, вихрем пролетел сквозь спальню, где по-прежнему мирно почивал прелестный герцог и ворвался в туалетную комнату в тот момент, когда Кальвини уже сделал шаг к двери в коридор особняка.       - Мерзавец, я убью тебя! - заорал Альбер, бросаясь на итальянца.       Тот не был вооружен шпагой, у него за поясом был лишь кинжал с рукояткой, но он даже не успел выхватить этот кинжал, ибо Альбер, вспомнивший приемы самообороны эскортника Алика Тупикина, стремительно нанес итальянцу удар в челюсть. Само собой, к такому повороту благородный сеньор Кальвини, офицер мантуанской гвардии, дворянин из свиты его высочества герцога Монферрата, был совершенно не готов. Он отлетел к стене, впечатавшись спиной в зеркало в золоченой раме, которое с громким звоном разлетелось на тысячи осколков. И тут же получил еще три удара, на сей раз ногами.       В дверном проеме спальни появилась фигура юного герцога. Он был в длинном, полупрозрачном пеньюаре, сквозь который была видна его стройная, хрупкая фигура. Заспанные синие глаза были широко распахнуты от испуга и удивления и казались огромными.       - Что здесь происходит? - воскликнул он. - Альбер! Кальвини!       - Он на меня напал! – жалобно завопил Кальвини, у которого, похоже, была выбита пара зубов. - Он посмел меня ударить!       Благородный итальянец тыкал пальцем в сторону Альбера, его лицо было плаксивым и сам он походил на обиженного мальчика-ябеду. Альбер же, совершено обнаженный, атлетически сложенный, пылающий гневом, казался на фоне побитого Кальвини античным героем, совершающим эпический подвиг. Юный герцог невольно замер, залюбовавшись им.       - Этот мерзавец подменил флакон, банку и футляр на столике! Я видел это своими глазами! - заявил Альбер, перст которого указывал на Кальвини. - Пусть скажет, зачем он это сделал!       - Ложь! – истерично выкрикнул Кальвини. - Наглая ложь! Ваше высочество! Вы не должны верить этому проходимцу! Он сам подменил склянки!       - Вы обвиняете в этом виконта д'Авада, господин Кальвини? - с царственным видом осведомился герцог, в котором включился аналитический ум Вити Ермошина. - Но каким образом он мог это сделать? Он пришел в мой дом безо всяких вещей, много дней лежал в моей спальне раненым и никуда не выходил. Откуда у него могли взяться флаконы и баночки? Вам не кажется это странным?       - Я не знаю! Я просто пришел в эту комнату, чтобы приветствовать вашу светлость за утренним туалетом! - тут же сменил версию Кальвини.       Мозг Алика Тупикина - ушлый и циничный - тоже работал вовсю. И тут же уцепился за слова итальянца.       - Ах вот как, благородный синьор,- проговорил он, одарив Кальвини улыбкой профессионального эскортника XXI века. - Что ж, если вы ничего здесь не подменяли, то вам совершенно нечего опасаться. Не будете ли вы столь любезны, сударь, показать, что находится вашем мешочке? В том, что висит на вашем красивом поясе.       - Кто вы такой, сударь, чтобы обращаться ко мне с подобными требованиями? - нагло выпрямился Кальвини. - Я не собираюсь вам ничего показывать!       - В таком случае этого требую я, - надменно произнес герцог. - Надеюсь, Кальвини, вы не станете задавать мне вопрос, кто я такой?       Итальянец сжался. Никогда еще он не видел в синих глазах юного герцога такого льда. И такой безжалостности. Да, это был не прежний Витторио Гонзаго, изнеженный, капризный и слабый. Это был молодой повелитель - жесткий, надменный, грозный, и от его ледяного взгляда становилось не по себе.       - Ваша светлость, я... - пролепетал Кальвини.       - Вы слышали мой приказ? - процедил герцог, не отрывая взгляда от Кальвини.       - Конечно, ваша светлость. Но... взгляните сами. Вот мешочек. В нем нет ничего кроме флакона, баночки и крохотного футляра... Это мои туалетные принадлежности!       - Они точь-в-точь такие же, что стоят на моем столике, - заметил герцог, нахмурившись.       - О, ваша светлость, я осмелился заказать помаду, румяна и крем у того же парфюмера, что и вы! Ваша внешность, ваша чудесная нежная кожа вызывают у меня зависть, и я...       - И поэтому вы принесли свои средства в мою туалетную комнату? - холодно осведомился герцог.       - Но я всегда ношу их с собой! - заявил итальянец. – Ведь часто возникает нужда чуть-чуть подрумяниться...       - Я думаю, ваша светлость, нам стоит поверить словам синьора Кальвини, - внезапно заявил Альбер.       - Что? - герцог удивленно посмотрел на своего возлюбленного. - Поверить? Я не ослышался?       - Да, именно так: поверить, ваша светлость! - с самым простодушным видом подтвердил Альбер. - Я готов принести синьору Кальвини самые искренние и глубокие извинения. Сомнения в преданности этого дворянина оказались беспочвенными. Было чудовищной ошибкой подозревать его в злоумышлении против вашей светлости.       - Конечно! Несомненно так! - поспешно воскликнул Кальвини. - Это была поистине ужасная ошибка, но я готов принять извинения виконта д'Авады...       - И я их с готовностью принесу вам, сударь, - подхватил Альбер. - А его светлость, несомненно, преподнесет вам в дар свои помаду, румяна и крем, не так ли, ваша светлость?       - С величайшим удовольствием, - произнес герцог, начинавший понимать замысел своего любовника.       - И синьор Кальвини, конечно, не откажется нанести их на свои губы, щеки и руки здесь и сейчас? – сладким голосом произнес Альбер.       Кальвини побледнел. А когда герцог взял со стола склянку, передал ее Альберу, а тот открыл и поднес к лицу итальянца, тот позеленел и упал на колени.       - Пощадите! - воскликнул он. - Пощадите меня, ваша светлость! Пощадите, благородный виконт!       - Так, значит, вы хотели отравить меня, Кальвини? – взгляд герцога снова заледенел. - Я доверял вам. Я был уверен в вашей преданности! Я осыпал вас благодеяниями! И вот ваша признательность? Виконт, позовите охрану!       - Нет! Нет! - завопил Кальвини. - Умоляю вас! Я... я люблю вас, ваша светлость! Я люблю вас больше своей жизни! Эта любовь к вам стала причиной помрачения моего рассудка! Вы стали для меня всем, ваша светлость! Вы моя - звезда, мой прекрасный принц, мое божество! И когда вы предпочли мне виконта, я... я не вынес этого! Мой разум помутился!       - Так отравились бы сами, - заметил Альбер.       - Мой разум помутился! - продолжал вопить Кальвини. - Вы слишком прекрасны, ваша светлость! Вы для меня солнце, когда вы охладели ко мне, моя жизнь превратилась во тьму, и я уже не различал, где добро, где зло…       Витторио был чувствителен и сентиментален. Мысль о том, что кто-то мог сойти с ума любви к нему, глубоко его взволновала, он почти готов был поверить Кальвини. Между тем Витя Ермошин был куда более приземленно настроен. Но он плохо разбирался в людях и предпочитал думать о них хорошо, нежели плохо. А посему герцог Монферрат уже открыл было рот, чтобы произнести нечто вроде слов помилования, но тут вмешался виконт д'Авада.       Альбер Тупэ, может быть, и не блистал умом, но на своей шкуре много раз испытывал, насколько люди алчны и злы, как легко они выгораживают себя и сваливают вину на других. Что касается Алика Тупикина, то опыт труженика сферы эскорта научил его живо разбираться в клиентуре. И он ни на мгновение не поверил воплям Кальвини.       - Что же, - произнес он, снова подступая к Кальвини, - в таком случае, благородный синьор, единственным способом для вас смыть с себя позор будет принять яд, который вы приготовили для герцога.       - Я его не готовил! - завопил Кальвини.       Герцог на мгновение заколебался. У него было доброе сердце, и вызывала ужас мысль о том, что он станет соучастником убийства. Пусть даже и собственного несостоявшегося убийцы. Но он догадывался, что Альбер ведет какую-то игру, и решил подыграть своему возлюбленному.       - Виконт прав, вы должны принять яд, который приготовили для меня, вашего сюзерена, - произнес он бесстрастно и надменно.       - Я не готовил этот яд! - Кальвини уже просто визжал.       - Тогда кто? - угрожающе вопросил Альбер. – Кто? Говори! И не вздумай уверять, что сделал это из-за несчастной любви! Я тебя насквозь вижу, мерзавец! Или ты признаешься, кто дал тебе этот яд, или я заставлю тебя сожрать его!       В подтверждение своих слов он взял лежавшую на столе ложечку, зачерпнул розовой массы из банки в руке и поднес ко рту Кальвини. Тот было дернулся, но удар коленом в живот заставил его согнуться и жалобно заскулить.       Витторио тихонько ахнул.       - Ешь отраву или говори! - прорычал Альбер.       Он пробормотал себе под нос ещё что-то, весьма напоминавшее русскую матерщину, но Витторио, будучи в шоке от происходящего, решил, что ему просто послышалось.       - Или ты расскажешь все, или умрешь!       Обнаженный Альбер ,вооруженный ложкой и банкой, казался перепуганному Кальвини едва ли не ангелом смерти. А рядом с ним стоял синеглазый юноша, с которым Кальвини провел вместе не одну ночь и которого привык считать глупым и капризным мальчиком для постельных утех. Но сейчас этот юноша казался итальянцу грозным повелителем, в глазах которого он читал свой смертный приговор.       - Я все расскажу, - хрипло произнес он. - Все!       ***       А в это самое время в особняк мантуанского посла герцога Монферрата входил фаворит его величества короля Франции граф де Келюс. Он намеревался выполнить свою часть составленного совместно с д'Эперноном плана по облапошиванию двух послов. Миньон, закутанный в роскошный бордовый плащ с золотой отделкой, прибыл верхом на белом коне, соскочил с седла и с надменным видом приказал слугам доложить о своем прибытии герцогу.       Войдя в особняк, Келюс был ошеломлен необычностью его интерьеров. Здесь не было нагромождения вещей, что было в обычае той эпохи. Наоборот, было очень просторно, в комнатах и залах преобладали мягкие пастельные тона, нигде не было тяжеловесной вычурности, аляповатой роскоши, что тогда служила признаком хорошего тона. Наоборот, все было нарочито просто: мебель, занавески… Мрамор и позолота присутствовали, но в меру, фрески были изящными, легкими, да и вообще все в этом доме дышало светом и простором. А главное - всюду была невероятная чистота, и не было никакого намека на вонь, которая в ту эпоху присутствовала повсюду. Такой же была и гостиная, куда привели Келюса, чтобы он мог подождать прихода герцога.       Вся эта обстановка настолько озадачила королевского фаворита, что он даже не сразу обратил внимание на то, что из-за неплотно прикрытой двери в соседнюю комнату доносятся голоса. Келюс прислушался. Он узнал голос герцога. Второй голос как будто был ему знаком, но Келюс не мог вспомнить, где его слышал. Был и третий голос - испуганный, что-то вскрикивающий и о чем-то умоляющий. Миньон, снедаемый любопытством, на цыпочках подкрался к двери и осторожно заглянул в щелку. От увиденного глаза у него округлились.       В небольшой комнатке с огромным разбитым зеркалом находились трое молодых людей. Самый старший из них - брюнет с оливковым цветом кожи и в щегольской одежде - стоял на коленях, руки его были сложены в мольбе, на лице написан страх. Келюс вспомнил, что этого человека зовут Кальвини, он встречал его пару раз, когда тот сопровождал герцога, наносившего визиты в дома парижской знати. Рядом с Кальвини стоял сам герцог, он был необычайно мрачен, а из одежды на нем был только полупрозрачный пеньюар, сквозь который была вида его хрупкая, соблазнительная фигурка. Но Келюса потряс третий персонаж открывшейся ему картины. Высокий молодой мужчина с фигурой античного героя был совершенно обнажен и стоял вполоборота к двери, так что лица его Келюс толком не разглядел. Зато отлично разглядел внушительных размеров достоинство (от которого по телу королевского фаворита пробежала дрожь), а главное - великолепный зад, идеально круглый, аппетитный, мускулистый... Келюс едва не задохнулся от волнения. Он узнал этот зад. Тот самый вожделенный зад, который он однажды распробовал в Лувре, о котором вспоминал потом едва ли не каждый день и каждую ночь и которого вожделел снова и снова.       Значит, д'Эпернон сказал правду! Этот новоявленный виконт д'Авада, любовник герцога Монферрата - на самом деле простой луврский лакей... как его там звали? Ах, неважно! Холодные глаза Келюса загорелись алчным огнем. О, юный герцог, несомненно, согласится дорого заплатить за то, чтобы позорная правда не выплыла наружу. А уж вожделенный зад теперь будет принадлежать ему, Келюсу!       Миньон продолжал жадно следить за происходящим в соседней комнате, и от увиденного ему было не по себе.       Обнаженный лакей, похожий на Геракла, переливающийся мышцами, стоял в угрожающей позе перед упавшим на колени Кальвини и рычал:       - Итак, ты хотел отравить герцога и меня!       Он приподнял итальянца за шиворот и нанес ему удар в челюсть. Тот громко завопил. Его челюсть уже была окровавлена, то есть удар был явно не первым. И тут же последовали еще несколько ударов.       Келюс застыл. Как благородный дворянин, он орудовал шпагой и презирал кулачные бои, считая их уделом плебеев. Однако в ударах, которые наносил обнаженный Геракл, была некая красота - пусть грубая, но завораживающая. И пугающая.       - Альбер, довольно, прошу вас! - послышался голос герцога. - Вы же убьете его!       - Он этого вполне заслуживает! Негодяй предал своего сюзерена, доверившего ему свою жизнь! Предал за золото савойцев! Да! У тебя нашли савойские монеты, мерзавец!       - Пощадите! - хлюпал разбитым носом Кальвини, тщетно пытавшийся закрыться от сыпавшихся на него ударов.       А удары эти были более чем болезненные. Память Алика Тупикина выдала своему обладателю приемы, полученные на курсах самообороны, и теперь тот с охотой демонстрировал их на итальянце.       - Пощадите, ваша светлость! - в отчаянии возопил Кальвини, обращаясь к герцогу.       Он понимал, что спасти его от смерти может только герцог, потому что от обнаженного Геракла пощады ждать уж точно не приходилось.       - Довольно, виконт, вы же его забьете! – воскликнул герцог, нервно теребя белокурые локоны. - Я вам приказываю!       - Как вам будет угодно, ваша светлость, - Геракл повернулся к герцогу, и Келюс, наконец, смог увидеть его лицо.       Это лицо было открытым, привлекательным, а золотистое тело, обвитое мускулами, заставило королевского фаворита трепетать от вожделения.       Геракл преклонил колено перед герцогом, тот протянул ему свою тонкую руку, казавшуюся белой даже на фоне белоснежного, полупрозрачного пеньюара, и Геракл ее благоговейно поцеловал.       Келюс едва не застонал. Ему безумно хотелось, чтобы этот мускулистый красавец целовал именно его руку. И чтобы он сжимал его, Келюса, в своих железных объятиях. А затем дал бы насладиться своим великолепным задом.       - Мне не хочется его убивать, - нерешительно произнес юный герцог. - Но что же нам с ним делать?       - Мне кажется, я знаю, что, - Геракл снова обернулся к итальянцу, утиравшему кровавые сопли, и плотоядно улыбнулся. - Мы посадим его в подземелье... здесь ведь есть подземелье?       - Конечно! Под домом целая сеть катакомб! Но...       - Вот пусть этот отравитель и сидит там. Причем на цепи, чтобы не сбежал. Но его следует кормить. И не просто кормить...       Геракл снова сделал паузу.       - Если вашу светлость и меня пытались отравить, то могут попытаться сделать это снова. Нельзя исключать, что в доме вашей светлости затаились и другие предатели. Поэтому он, - Геракл презрительно указал на Кальвини, - отныне будет первым пробовать всю пищу, которую готовят для вашей светлости. И все кремы, пудры, помады, масла и прочее тоже будем испытывать на нем.       - Хм! - глаза герцога загорелись. - Право, виконт, мне нравится ваша мысль. Если все будет хорошо, то наш узник будет сыт и ухожен...       - ...после чего его можно будет спокойно казнить, - с улыбкой подхватил Геракл.       Кальвини жалобно заскулил.       - Ничто не исключено, - многозначительно произнес герцог. - Эй, охрана!       В туалетную комнату вошли два человека в мундирах мантуанских гвардейцев.       - В подвал. Посадить на цепь, - приказал герцог, указывая на Кальвини.       - О ваша светлость! - возопил тот - то ли в знак благодарности, что не убили, то ли, наоборот...       Но герцог уже повернулся к нему спиной и, как был, в полупрозрачном пеньюаре, вышел в гостиную, где столкнулся нос к носу с Келюсом, о приходе которого ему докладывали, но он совсем позабыл об этом. Следом за герцогом в гостиную ввалился обнаженный Альбер. Увидев королевского фаворита, он превратился в изваяние.       - Герцог, как я рад вас видеть! - воскликнул Келюс. - О, Альбер... Так вы больше не служите в королевской конюшне?       Реакция герцога была молниеносной.       - Это виконт д'Авада, дворянин моей свиты, - процедил он надменно. - Разве вы не узнали его, граф? Вы же видели его в доме баронессы де Бюри.       - Ах! - Келюс многозначительно поднял брови. - Должно быть, зрительная память подвела меня. Я видел виконта всего раз, да к тому же мельком. А вот это великолепное тело, похожее на античную статую, мне как будто видеть уже доводилось...       - Вот как? - выступила вперед античная статуя, глядя на королевского фаворита безо всякого смущения и страха. – Так, значит, вы спите с лакеями и конюшими, господин де Келюс? Значит, в королевской спальне вы не получаете должного удовлетворения? Интересно, что об этом скажут в Лувре...       Королевский фаворит, только что чувствовавший себя хозяином положения, онемел от такой наглости. Но тут же пришел в себя.       - Его величеству прекрасно известно о моих развлечениях, и его величество не возражает, - выдавил он из себя, пытаясь смотреть в лицо Альберу так же смело, как тот смотрел на него. - Виконт, - с сарказмом добавил он.       - Но вряд ли его величеству понравится, если по Лувру пойдут слухи о шашнях его любимца с лакеями, - с улыбкой вставил герцог Монферрат.       Келюс побледнел.       - И, кстати, дорогой граф, мне совершенно не понравится, если подобные слухи пойдут и обо мне, - глаза юного герцога превратились в лёд. - И, возможно, мне тогда придется раскаяться в том, что я слишком доверял тем, кого считал своими друзьями.       И он бросил выразительный взгляд на великолепный перстень, красовавшийся на руке Келюса.       - О, герцог, я уверен, что ваши слова не относятся ко мне, - поспешно проговорил королевский фаворит, не ожидавший такого отпора своему шантажу. - Я всего лишь выразил восхищение красотой вашего... ммм, друга. Нечасто встретишь столь великолепные формы!       - Формами виконта можно любоваться, но прошу не забывать, что виконт - дворянин моей свиты, - герцог особо выделил слово "моей".       - Разумеется, разумеется, дорогой герцог, - сладко произнес Келюс.       - Рад, что мы поняли друг друга, граф. Ну а сейчас, виконт пойдет и оденется, а мы с вами пока потолкуем, - не терпящим возражений тоном произнес юный герцог. – Нам есть о чем поговорить.