Ворон и голубка

      Феб де Шатопер пытался угодить капризной невесте, у той совершенно испортился характер после пикника. Она не уставала изводить жениха иголками своих упрёков, в первую очередь она пеняла ему, что он вообще вмешался, заступаясь за цыганку.       — Она бы и сама справилась, такие девки привычны к грубому обхождению, — дула розовые губки прелестная невеста.       — Но, радость моя, неужели вы станете любить своего Феба меньше, только потому, что он заступился за бедную девушку? — он пытался за широкой улыбкой спрятать раздражение, если бы не привлекательное приданое, то вряд ли бы он стал связываться с такой проблемной девицей.       — Да разве это девушка? Всего лишь жалкая цыганка, — Флёр-де-Лис со злостью воткнула иголку в канву.       — Тише, милая, — подала голос мадам де Гонделорье. — Эта цыганка теперь жена самого Верховного судьи.       — Даже она уже жена! — девушка метнула недовольный взгляд на Феба.       Капитан тянул с бракосочетанием как только мог, прекрасно понимая, что мать и дочь житья ему не дадут, как только какой-нибудь поп посыплет их латынью в своей лавочке. Нет, ему ещё хотелось попастись на вольных хлебах!       — Любовь моя, моя служба не позволяет мне действовать по велению сердца! — воскликнул Феб.       Сегодня визит был особенно тягостен, Флёр в ультимативной форме потребовала, чтобы была установлена дата венчания. Делалось это с молчаливого одобрения мадам, так что Феб оказался зажат с обеих сторон. Он клятвенно заверил, что после проведения учений они обязательно выберут нужную дату. Помимо естественного желания продлить свободные деньки было у Феба ещё одно приятное дельце. Он собирался украсить голову почтенного Жеана Фролло развесистыми рогами и для этого всё было почти готово. Гренгуар сообщил ему, что девушка очень радуется приветам капитана, поэт ещё выразил тревогу тем, что она фактически заперта в большом судейском доме. Феб сделал участливое лицо и побожился, что если потребуется, то он организует похищение прекрасной Эсменарды, но не даст этому ворону Фролло и дальше её мучить. Гренгуар пугался подобной решимости и переводил разговор в другое русло.       В последнее время поэту не везло, типография, где он подвизался и планировал напечатать свои памфлеты против судьи, была закрыта и разгромлена, всех работников и причастных к этому предприятию арестовали. Гренгуар опасался, что и по его душу придут, поэтому поспешил скрыться в глубинах Двора чудес, но шло время, уже отпустили всех схваченных, а про Гренгуара словно забыли. Тем не менее липкий страх поселился в мятежной душе Пьера, он ведь не был бойцом, он был автором нежных стихов и порой желчных памфлетов, и не более того. Единственное, что поэт твёрдо усвоил — виновником всех его бед являлся судья Жеан Фролло. Этот ворон похитил Эсмеральду и сделал её своей, он же разрушил мечты поэта на славу и процветание, закрывая одну за другой все книгопечатные мастерские и разбивая прессы. Негодяй! Но смелые речи Шатопера были безрассудны. Жюли проболталась, что дом судьи хорошо охраняется, туда не так легко было попасть. Вообще поэт неплохо сдружился с симпатичной горничной, он даже намекнул ей на возможность продолжения общения в более интимной обстановке. Но девчонка этому решительно воспротивилась, Гренгуар недоумевал: уже вторая женщина без сожаления отринула его кандидатуру, неужели с ним что-то не так? Хотя Жюли поспешила заверить его, что не охоться она на дичь покрупнее, то непременно бы отдала своё сердце Пьеру, так как более красивого господина сложно найти. Эти слова были подобны бальзаму на измученную душу.

***

      Эсмеральда между тем получила некоторые привилегии, она демонстрировала мужу такую кротость и покорность, так пылко отвечала на его ласки по ночам, что Жеан в конце концов ослабил надзор. Вначале они с Жюли получили право гулять около дома под присмотром охранников, затем Жеан попросил Квазимодо сопровождать девушек во время более далёких прогулок. При этом Эсмеральде было категорически запрещено ходить во Двор чудес или видеться с кем бы то ни было оттуда. Но, как это водится со строгими запретами — нет ничего упоительнее, чем их нарушать. Началось всё с того, что совершенно очарованный Квазимодо позволил Эсмеральде разговаривать с Пьером Гренгуаром. Поэт был несказанно счастлив видеть её, такую нарядную и красивую. В её лице и голосе не чувствовалось особой грусти, но пылкое воображение Гренгуара то и дело замечало в облике красавицы едва приметные следы печали. То ему казалось, что её взгляд становился тоскливым, когда приходило время возвращаться обратно, то слышался легчайший вздох при упоминании Двора чудес. Эсмеральда ничего не говорила, хотя Пьер замечал скорбь в её взгляде, стоило им увидеть цыган, которые теперь свободно перемещались по Парижу.       Поэт не знал, но девушку теперь презирали среди соплеменников. Никто не догадывался, что она пошла на брак с судьёй ради них, зато всем была известна история, как девушка сама ушла с чужаком ради того, чтобы спасти другого чужака. Замуж вышла без благословения баро и тех людей, которые её растили, пусть она сирота, но есть законы цыганского племени. Поправ их, Эсмеральда навсегда закрыла для себя дорогу к своим. Поэтому, прогуливаясь с Жюли и видя соплеменников, девушка всегда опускала глаза и отводила взгляд, они ведь даже денег от неё не брали. Когда она кинула золото одной танцовщице, та резко изменилась в лице и просто швырнула монету оземь и процедила сквозь зубы: "Лубны". Присутствие Квазимодо и бойкой служанки избавили девушку от прилюдных отповедей, которыми не прочь были угостить её старые цыганки. Эсмеральда чувствовала свою бесконечную вину и ничего не могла с этим поделать, не станет же она всем рассказывать, что сделала это ради них же. Расстроенная, она возвращалась домой, где её ждал Аристотель, ласкающийся Жуанвиль и почтительные слуги. Поль, надо отдать ему должное, проникся сочувствием к молодой мадам, он сделал внушение слугам, что не потерпит обсуждения хозяйки за её спиной или какого-нибудь небрежения к её персоне. Молодая девушка, что с неё возьмёшь, благородные девицы чуть ли не с колыбели готовились к роли хозяйки больших домов, у госпожи Мари не было такого опыта. Верный эконом упрямо приносил ей на обсуждение сметы и спрашивал её мнения по поводу покупок, Эсмеральда, не понимавшая, зачем это делается, постепенно стала входить в курс ведения хозяйства в судейском доме.       Жеан учил её читать и писать, уже к концу первого совместного месяца она могла начертить своё имя и освоила четыре арифметических действия. Судья читал ей вслух. Они завели обычай, что полчаса перед сном она лежала, свернувшись, рядом с ним и слушала, Жеан при этом рассеянно поглаживал каштановые кудри. Вначале она неизменно засыпала, но теперь выдерживала до конца. Странно, он ей даже начал нравиться и дело тут даже не в ночном безумии, а в том, что рядом с ним она впервые в жизни чувствовала себя в безопасности. Они почти не разговаривали, во время уроков всё, что он говорил ей, относилось исключительно к объяснению материала, во время чтения она никогда не перебивала его вопросами, а в течение дня они не так часто виделись. Судья был не из болтливых, его радовало, что, кажется, лёд между ними постепенно таял, на большее он и не надеялся. Эсмеральда, грустившая из-за соплеменников, находила утешение в присутствии мужа. Было в его холодноватой манере держать себя нечто успокаивающее. Она же напоминала ему большую кошку, отчего его нежность только увеличивалась.

***

      Когда девушка стала появляться на улицах, Феб взял за правило попадаться ей на пути и бросать на неё влюбленные взгляды. Красавица отводила глаза, но то, как быстро вспыхивало её лицо, говорило о многом. Капитан рассматривал Жюли, которую находил весьма миленькой, если бы он не выслеживал трепетную цыганскую лань, то вполне мог бы сделать милость и этой пигалице. Пока же капитан всё размышлял, как назначить Эсмеральде свидание так, чтобы не вызвать подозрения у горбуна и у горничной. Помог ему случай. В солнечный июльский полдень Эсмеральда в окружении своей небольшой свиты прогуливалась по Соборной площади. Карета, которая привезла её, стояла поодаль. Квазимодо с собачьей преданностью ковылял подле госпожи, а вот Жюли убежала на разведку. Сегодня на площади была ярмарка булочников и горничная уговорила мадам доверить ей покупку сладостей. Эсмеральда со смехом отпустила её, пока можно было пройтись рядом с Квазимодо и посмотреть на людей. Внезапно раздался крик, девушка резко повернула голову в ту сторону и увидела несущегося на неё со страшной скоростью мула. Верный Квазимодо встал на пути животного, а вот Феб, который очень кстати оказался рядом, схватив девушку за тонкую талию, оттащил её с пути взбесившегося животного. Мул замер в нескольких дюймах от страшного горбуна и у животного подкосились передние ноги. Толпа изумлённо воскликнула, но вскоре по ней пронёсся зловещий шёпот: «Горбатый дьявол». Ропот поднимался всё громче и вот уже ни у кого не осталось сомнений, что это звонарь наколдовал приступ бешенства у мула. Квазимодо искал глазами Эсмеральду, но нигде не видел её, горожане с перекошенными от гнева лицами подступали к нему. Несчастный зарычал, впереди стоящие испуганно отхлынули от него. Свирепо сверкая глазами, он клацнул чудовищными жёлтыми зубами. Какая-то женщина истерично закричала, затем к ней присоединился тонкий детский плач. Но остальные продолжали наступать на горбуна, тогда каким-то чудом из людской толпы вынырнула Жюли и, встав перед горбуном, звонко закричала.       — Вы чего тут устроили?! Это воспитанник Верховного судьи, скоро прибудут сержанты, чтобы расследовать дело! — она понятия не имела, о чём говорила, но уверенность и воинственный вид делали своё дело.       — Ты откуда знаешь? — подозрительно вопрошали её горожане.       — От валаамской ослицы, разошлись, дурни! — девчонка топнула ногой. — Давайте быстрее, пока не началось расследование! Или кто-то желает попасть в замок Турнель?       Желающих не было, толпа схлынула, один хозяин мула стоял над ним, скорбно почёсывая затылок. Но Жюли обернулась к Квазимодо.       — Где госпожа? — спросила она с расстановкой, несчастный горбун развёл руками.

***

      А Эсмеральда шла переулками, увлекаемая Фебом всё дальше от площади. От перенесённого страха она слабо соображала, лишь одна мысль трепетала в её мозгу, капитан вновь спас ей жизнь. Они остановились у обшарпанной гостиницы, где Феб, кинув мелкую монету на прилавок хозяйки, повёл ошалевшую Эсмеральду наверх. Здесь он первым делом поцеловал девушку и сжал её в объятиях. Эсмеральда закрыла глаза, затем открыла их с изумлением. Какой это был гадкий поцелуй, слишком влажный, и язык капитана шнырял у неё во рту с проворством угря. Она почувствовала, что он тянет её к убогой кровати, задирая юбки. Вот он уже повалил девушку на спину и завозился с завязками шоссов. Тут Эсмеральда не выдержала, с громким криком она оттолкнула Феба от себя. Её всё в нем пугало: и кислый запах, в котором лошадиный пот смешался с человеческим, и наглые руки, бесцеремонно трогающие самые потаённые части её тела. Девушке стало гадко. Она пнула капитана, так что он отскочил от неё, и, продолжая кричать, девушка метнулась к окну.       — В чём дело, малышка? — Феб старался говорить мягко. — Ты ведь сама со мной пошла? Неужели ты не хочешь хоть раз побывать с настоящим мужчиной? — он ослепительно улыбался, но глаза смотрели холодно и даже сердито.       — Нет! — она вся дрожала. — Если ты тронешь меня, я всё расскажу мужу, он найдёт способ покарать тебя.       — Но перед этим он вышвырнет тебя, моя дорогая, — Феб приближался к ней. — Неужели вновь хочешь трясти юбкой перед нищими Парижа?       Вот, значит как он о ней думал! Злые слёзы показались на огромных карих глазах.       — Да плевать мне! — она заставила свой голос звучать жёстко. — Пусть выгоняет, но сначала он с тебя шкуру спустит, я не шучу, судья Фролло не прощает обиды!       Феб остановился, эта дурёха всё испортила, что ей стоило закрыть свой прелестный рот и подарить им полчаса удовольствия. Рушился план с рогами судьи, хотя можно было бы сказать, что он всё равно получил своё, но как же доказательства? Капитан улыбнулся и поднял руки.       — Милая, ваше желание для меня закон, — он подошёл к двери и отворил её. — Пойдёмте, я отведу вас обратно на площадь.       Шли они очень осторожно, прячась в тени домов, чтобы не привлечь внимания любопытных горожан. Когда впереди замаячила Соборная площадь, Эсмеральда подхватила юбки и побежала вперёд. Она появилась как раз вовремя, Жюли и Квазимодо, изнывающие от тревоги за неё, обыскивали каждый уголок. При виде девушки Квазимодо рухнул перед ней на колени, а горничная как-то странно поджала губы. Они не задали ей ни единого вопроса, вскоре девушка села в карету и в полной тишине отправилась домой. Здесь Эсмеральда попросила распорядиться насчёт купания и позже, сидя в горячей ванне, со слезами тёрла себя. Как же это мерзко, когда тебя касается чужой мужчина, когда похотливые руки грубо мнут твою плоть. Слёзы унижения скатились по щекам. Всё, что нужно было прекрасному Фебу, это её тело, он нисколько не заботился о том, что с ней будет дальше, даже угрожал, что муж выгонит её из дома. Прислуживавшая ей Жюли в какой-то момент спросила:       — Что случилось, госпожа? Где вы были?       Посмотрев в голубые глаза своей подруги, Эсмеральда только всхлипнула.       — Я испугалась и побежала прочь с площади, когда я успокоилась, то вернулась обратно, — сумела она выдавить из себя складную ложь.       Жюли участливо погладила хозяйку по плечу, бедненькая. Прав был Поль, когда говорил, что она сущее дитя, интересно, как можно было остаться такой глупенькой, живя на улицах. Жюли слабо помнила своё детство, но чувство голода и злости она помнила отчётливо. Когда приходится драться за каждый кусок хлеба и с другими попрошайками, и с бродячими собаками нужно иметь много злости в запасе. Поэтому она всегда с трепетом вспоминала тот момент, когда над ней нависла грузная тень молодого Поля, как он, словно щенка, схватил её за шиворот и принёс в этот дом. Жюли знала твёрдо, что, останься она на улице, то превратилась бы в нечто очень опасное и бесконечно злое. Эсмеральда же была другой, мягкой, нежной, сострадательной, всё это странным образом будило в душе горничной восхищение. Такая доброта роднила хозяйку с экономом, за это горничная любила госпожу с удвоенной силой.       Вечером, когда Жеан вернулся со службы, Жюли рассказала ему о бешеном муле и о том испуге, что пережила молодая хозяйка. Встревоженный судья поднялся в их комнату и застал девушку лежащую под одеялом, несмотря на июльскую жару, ей было холодно. Он отказался от ужина и лежал рядом с ней, обнимая Эсмеральду, постепенно дрожь унялась, она отогрелась и успокоилась. Когда девушка уснула, он в очередной раз с щемящей нежностью подумал, насколько она хрупка. Её цветущий вид многих вводил в заблуждение, давая иллюзию крепости. На самом деле она была как птичка, маленькая и беззащитная. Этой ночью, пробудившись, девушка впервые сама проявила инициативу, ей нужно было изгнать воспоминания о капитане. Вернуть себе ощущение нравственной чистоты. Почему-то законные ласки её супруга как нельзя лучше способствовали этому. Ближе к рассвету Эсмеральда задумалась о детях, как было бы славно, если бы у неё появился малыш или малышка, существо, способное скрасить унылые будни, тот, кого она будет любить всем сердцем и получать не меньше любви в ответ.