Пока цвели васильки

— Сказать, что ты снова подвёл свое племя — ничего не сказать. Твоя наглость в который раз порочит наши ряды. Гречишная Звезда хлестнула себя хвостом, и Беркуту понадобилась вся имеющаяся в сердце холодность, чтобы сохранить спокойствие и не потупить взгляда под взором ее горящих глаз. — Сперва ты вторгаешься на вражескую территорию, после отвратительно ведёшь себя на Совете, плюя на правила, и вот — только представьте! — срываешь священное перемирие! Да ты — позор Грозового племени! Кто-то из котов вздрогнул, будто слова эти были адресованы ему, а не воину, который, однако, даже не подумал шелохнуться. Он только напряг мышцы, замерев посреди поляны, и взгляд его, остановившийся на морде предводительницы, не выражал ничего, кроме жуткого холода — такого же, какой излучал белый свет луны или рябь на пронизанной морозцем речке. Чуть пригнув голову, Гречишная Звезда продолжила: — Ты должен ответить за свои поступки. Только не думай оправдываться: слова такого воителя ничего не стоят, — она сделала паузу, смерив выступившего вперёд кота презрительным взглядом, — будь на то моя воля, я бы лишила тебя этого звания. Но я не могу перечить тем, кто одобрил мой выбор и посвятил тебя в эту должность. Беркут проследил за ее взглядом, направленным в небеса, где миллиардами сияли звёзды. — Ты будешь наказан. Если я не могу лишить тебя звания воителя в прямом смысле этих слов, я могу сделать это с помощью наказания. Половину луны ты будешь помогать оруженосцам выполнять их обязанности: чистить подстилки, приносить старейшинам еду и вычищать им блох. На этом собрание окончено! Когда предводительница повернулась к нему спиной, Беркут оскалился, обнажая острые клыки, и когти, под которыми все ещё виднелись сгустки запекшейся крови, впились в землю под лапами. Коты вокруг начали расходиться. Их шепот все ещё раздавался в темноте, но он медленно таял, и только осадок, тяжёлый, едкий, словно пыль, оседал после него на душу воина. Сердце отсчитало несколько ударов и вдруг забилось так сильно, что у кота перехватило дыхание. «Проклятое Речное племя… Проклятая Чемеричка!» В душе вскипел гнев: горячей волной он поднялся из-за грудины, подступил к горлу рычанием и поднял шерсть на спине. Воин с трудом сдержался, чтобы не завопить от злобы. Теперь, когда силуэт кота был открыт лишь взору небес, он мог дать волю эмоциям. Он мог вспомнить, что значит ненавидеть и бесноваться по-настоящему. «Безмозглые соплеменники! Только и умеют, что осуждать… Да пожалуйста! Плевал я на их мнение…» Кот и сам не заметил, как лапы поднесли его к выходу из лагеря. Вокруг стояла тишина, — только шелест листвы и тихий стрекот сверчков нарушали молчание — и Беркут, не беспокоясь о том, что кто-то из соплеменников может заметить его, с хрустом ломая ветки, выскочил из лагерного выхода. Он не знал, куда именно держит путь. Лапы сами несли его вдаль — туда, где лунный свет терялся в густой тени деревьев и белые отблески плясали на траве, мокрой от росы. В сердцах, размахнувшись что есть силы, кот сбил с пути какую-то ветку. Она с хрустом разломилась пополам и исчезла где-то в траве. Ох, как бы ему хотелось, чтобы на месте этой ветки оказалась кое-чья морда. Папоротники зашуршали, когда брюхом кот задел их кучерявые листочки, и вихрь мотыльков серым облаком взметнулся в воздух. Беркут не заметил ни одного из этих чудных ночных созданий. Он просто мчался вперед, а в голове вихрем неслась череда слов, от которых челюсти до боли сводило: племя, воители, оруженосцы, Совет. О, великое Звёздное племя, как же можно ненавидеть все это с подобной силой? Воздуха катастрофически не хватало, и грудь кота едва ли не разрывалась, когда он, обогнув стволы старых деревьев, вдруг вылетел на крохотную поляну и остановился, тяжело переводя дух. Но не успел воитель и вдоха сделать, чтобы выровнять, наконец, сбившееся дыхание, как воздух снова выбило из груди, и кот закашлялся, чувствуя, что рот наполняет новый доселе незнакомый запах. Крадучись, он вышел из кустов и обомлел. Инстинктивно кот припал к земле. Под его лапами, подобно сотням желтых звёздочек, расстилалось полотно цветов донника, чьи листочки тоскливо поникли с наступлением темноты, и кот упал в их объятия, окутался въедливым ароматом, и только два круглых от удивления глаза продолжали смотреть из тьмы туда, где чуть поодаль, возле корней большого платана, зияла черная нора, а рядом с ней копошились детеныши куницы. Они копошились в гуще травы, прыгали друг на друга и с писком валились на землю. На гладких гибких тельцах, пусть маленьких, но уже пышущих силой и желанием жить, вырисовывались белые пятна мордашек и окантовок ушей. Ненависть все ещё била в виски вместе с кровью, но кот понял, что это чувство, будто бы затуманенное запахом куниц, вдруг притупилось. Он склонил голову на бок. Детеныши были голодны. Они усердно рылись вокруг в поисках съестного, но поиски были неудачны, и каждый раз после безуспешной попытки найти пропитание в воздухе раздавался грустный писк. «Этого еще не хватало. Я надеялся, что эти твари уберутся вон с нашей земли». И тут в голову ему пришла идея. Он ощутил, что лапы онемели: так бывает, когда организм не справляется с нахлынувшим возбуждением, оборачивающимся каждой клеточкой тела. Не чувствуя земли под собой, он сдал назад, стараясь не спугнуть малышек, а мысль, как жила, все пульсировала и пульсировала в его мозгу, и с каждой секундой прибавляла уверенности в действиях. Он должен отомстить им, чего бы это не стоило. Должен отомстить любой ценой. Казалось, что никогда прежде он не бегал так быстро: окрылённый своими шансами, кот будто бы летел, все также не чувствуя почвы. Путь до лагеря был проделан незаметно. В мгновение ока он добрался до нужного места, а лагерь спал, овеянный дремотой и усталостью прошедшего дня, и не подозревал, что под покровом ночи черный силуэт, словно тень, бесшумно скользнул по земле к куче с добычей, вытянул из нее несколько птичьих туш, также быстро, действуя наверняка, кинулся прочь и скрылся в темноте. Он бежал, и две тушки свисали из его пасти, подергиваясь в такт каждому движению. Обогнув роковое место, где, должно быть, все также копошились детеныши, он сбавил ход и огляделся. Взгляд его приковали небольшие серебристо-зеленые кустики, что направили свои острые лепестки к небу, словно стараясь дотянуться до него – полынь. «Это должно перебить мой собственный запах». Полынь негромко зашуршала. Кот катался по ее кусточкам, стараясь каждой шерстинкой коснуться этих едко пахнущих листков. В носу свербело от густого аромата, но он продолжал и продолжать втирать его в себя, и в душе что-то трепетало от предвкушения столь волнительного момента. Аромат полыни был везде. Он пропитал воздух, пропитал его шерсть, и глаза хотели слезиться от его густоты. Даже запах дичи, которую воитель легким движением подобрал с земли, не смог перебить этого стойкого запаха. А далее воздух наполнил аромат крови. Кот отошел чуть поодаль и вцепился в одну из своих нош – в упитанное беличье тельце, так, что податливая плоть разорвалась в его зубах. Он остервенело рвал беднягу, и землю вокруг окропляли алые капли, распространяя вокруг себя приторно-солоноватый запах, который, подхваченный легким ветерком, поплыл туда, где в корнях платана все также копошилась стайка маленьких голодных хищников. Алая полоска протянулась через лес, словно свежая царапина на теле бойца. Красный рубец на доселе нетронутой земле. Изредка Беркут разбавлял след маленьким обрывком плоти, дабы куницы не утратили интереса в погоне за наживой. «После того, как эти гады пойдут по следу, нужно будет отправиться вслед за ними и замести следы крови». Когда в нос ударил резкий запах — он узнал эту жуткую смесь из рыбы и речной сырости — подушечки неожиданно закололо от предвкушения, смешанного с лёгким чувством страха. Всё-таки, после всего произошедшего коту не хотелось снова быть пойманным за нарушением. Припав к земле, он пополз в ту сторону, где в повисшей темноте среди зарослей кустов и камышей виднелся мелкий просвет, обозначающий переправу двуногих. Луна уже клонилась к верхушкам деревьев, по подсчётам нарушителя, лагерь должен был давно погрузиться в сон. Перейдя мост, кот навострил уши: вокруг стояла тишина, настолько непорочная, почти осязаемая, что поневоле становилось боязно. «Жаль, что Звёздное племя не помогает в таких делах. Я бы попросил их о благословении…» Каждый нерв в теле напрягся, когда Беркут, юркнув в кусты, устроился на земле и вслушался в неподвижную тишину. Так страшно. И холодно. На удивление холодно. Кот не знал, был ли тому причиной пропитавшая воздух прохлада реки или шалящие нервы, что никак не давали выровнять дыхание и погружали тело в оцепенение, смежное с настоящим ознобом. Несколько раз воин прерывисто вздохнул, но кроме звука собственных вздохов не услышал ничего, и тогда, ступая как можно аккуратнее, чтобы ни один листок предательски не зашуршал под его лапой, он принялся красться туда, где запах говорил о заветном расположении лагеря Речных котов. Возле самого входа он остановился, в который раз напрягая слух, и убедившись, что тишину не нарушает ничего, кроме легкого ветерка, опустил окровавленные истерзанные тушки на землю. «Посмотрим, как вы встретите нежданных гостей, рыбомордые…» С видом почти горделивым воитель уставился на разложенные на черной земле тушки. Их тела были испещрены укусами, красная гуща размазалась по почве, и сейчас они не представляли из себя ничего, кроме ошмётков, когда-либо наделенных силой и красотой —жалкое зрелище. Однако воин понимал, что даже в столь плачевном состоянии они способны на многое; на совершение замыслов, могущих воплотить в жизнь его возмездие. На нёбе ощущались остатки крови, и стоящий, горделиво подняв голову, сплюнул соленую слюну прямо на тропинку, где изо дня в день проходили десятки лап тех, кому бы он с не меньшим наслаждением плюнул прямо меж глаз. С губ сорвался неслышный смешок. «Нашествие маленьких созданий застигнет Речных воинов врасплох. Ох и подскочат они со своих подстилок, когда в лагере начнут бегать эти крохотные лапки. Да, вреда они им не причинят, но хлопот будет достаточно. Пусть посуетятся также, как суетились все на Совете, когда их никчемная ученица развела целый скандал. Жаль, что я не смогу лицезреть ваших морд собственными глазами». И снова никто не видел, как под покровом ночи гибкая тень скользнула через реку и, не оборачиваясь назад, скрылась где-то в подлеске, оставив за собой лишь примятые листья папоротников да дорожку из жёлтых цветов, что, подобно солнечному лучу, вырисовывалась на фоне темной травы.

***

Беркут потянулся на подстилке, когда тонкий солнечный лучик пробился сквозь крышу палатки и упал на его морду, вынуждая приоткрыть один глаз и недовольно сощуриться. Золотистые лучи лились со всех сторон, и только темная фигура, которая спросонья показалась коту черным пятном, заслоняла собой свет, разбивая его на осколки. Кот изогнул шею. Позвонки мягко хрустнули, и подстилка зашуршала, когда он потянулся и со сладкой истомой прикрыл глаза, понимая, что его больше ничего не должно волновать. Сон начал возвращаться: Беркут чувствовал, как он подступает своей мягкой кошачьей походкой и постепенно обволакивает сознание. В последний раз кот глянул на неясный силуэт; тот пошевелился, но воитель не придал этому значения и, перевернувшись на другой бочок, мирно вздохнул. — Беркут… Голос не сразу дошел до потерянного в сонном бреду сознания, и Беркуту понадобилось несколько секунд на то, чтобы понять, что имя, произнесённое неуверенно, с толикой страха и смятения, принадлежало именно ему. В следующий миг имя повторилось, и в ответ кот раздражённо поморщился. — Ну что еще… Лапа, ткнувшая кота прямо в щеку, появилась из неоткуда так неожиданно, что Беркут невольно подскочил и, упершись подушечками в комкающийся мох, нос к носу столкнулся с тем, кто помешал его чудному сну. Перед взором встала морда брата, освещённая золотом утра, что лилось сквозь вход, и Беркут, несколько секунд смотревший на Бересклета с искренним непониманием, тут же напустил на себя вид скучающий и утомленный. — Каков резон будить меня ни свет ни заря? — Проворчал он, хоть солнце уже давно висело в небесах, прогнав зарю вплоть до следующего утра. — Знаешь же, что я тебя за это не поблагодарю. Он положил голову на лапы и скептически прищурился, глядя на котика снизу вверх. Бересклет не пошевелился и пустым взглядом глянул на брата. Никогда прежде Беркут не видел в его глазах такой отрешённости. — Тебе стоит взглянуть самому… — Котик промедлил, несколько раз качнув кончиком хвоста, а затем лёгким кивком указал на выход из палатки, где собралась целая толпа котов, о чем-то оживленно гогочущая. То и дело переглядываясь, воители наперебой спрашивали что-то друг у друга, но ни один из них, по-видимому, не мог ответить на поставленный вопрос, и потому в сухом остатке все взгляды устремлялись на одну фигуру, которая не была видна лежащему за спинами его соплеменников. — Что за сборище? — Спросил Беркут, отрывая взгляд от данного зрелища. Непонятная тревога, как червоточина, снедающая гиблый плод, зародилась в сердце, однако кот попытался отогнать от себя это чувство. Бересклет же не ответил ничего: на негнущихся лапах он прошествовал к прорехе куста, где остановился и обернулся, уставившись на брата с молчаливым призывом. Лишь немногие из котов обернулись, когда Беркут выбрался из укрытия и остановился на краю полянки. Охотничий патруль без какой-либо добычи, но с едким запахом страха, что пропитал все вокруг, застыл посреди лагеря, и возглавлявший отряд Ягодный — глашатай Грозового племени — изо всех сил старался сдерживать натиск перепуганных соплеменников, без умолку засыпающих его вопросами. — Сохраняйте спокойствие! Это не должно коснуться нашего племени, а значит, поводов переживать нет. — По своему обыкновению он говорил ровно и серьезно, но что-то в его облике — то ли поднятая на загривке шерсть, то ли странный отблеск скорби, заметный в глубоких синих глазах, — выдавали нервное напряжение, которое, подобно инфекции, передавалось другим с удивительной быстротой. — Не паникуйте. По толпе снова пробежал озабоченный клекот. Беркут не шевелился, а когда над головами воителей раздался утробный голос, с нескрываемым волнением спрашивающий о том, что происходит вокруг, кот и вовсе вздрогнул, как если бы кто-то неожиданно ударил его по хребту. Гречишная Звезда прошествовала мимо своих подопечных и остановилась перед склонившим морду глашатаем. На мгновение Беркут испугался собственного напряжения. — Гречишная Звезда! Спешу доложить, что возле границы с Речным племенем происходит что-то неладное. Беркут навострил уши, и подушечки его зачесались. — Речные воители собрались у реки. Со своей территории мы не могли видеть, что происходит, но, кажется, на них кто-то напал. Выглядело так, будто там были раненые. Воздух, кажется, перестал попадать в лёгкие. Гречишная Звезда смерила чёрно-белого кота серьезным взглядом. — Вы чуяли запах крови? — Нет, однако своими глазами мы видели, что приключилось что-то ужасное, и… Лёгкие Беркута сжались в попытке получить каплю кислорода. Казалось, что от захлестнувших эмоций грудь вот-вот могло разорвать. Он оглянулся на брата, но тот не отрывал взгляда от земли, словно не хотел смотреть в серые оппонента. И тогда Беркут понял: как бы не хотелось порадоваться удаче — в первые мгновения в душе вскипело чувство превосходства, смешивающееся с осознанием собственной успешности и смекалки — всё вокруг буквально кричало об обратном, заполняя душу ледяной тревогой. Почему же воздух в Грозовом племени насквозь пропитались запахом кошачьего страха? Почему так озадаченно следили за глашатаем глаза Гречишной Звёзды? И почему же сам Ягодный, обессиленно опустивший плечи да понурив хвост, выглядел таким расстроенным и мрачным? Было ясно, что что-то пошло не так, но не успел Беркут и мысли допустить о том, что же произошло на самом деле, как чёрно-белый кот поднял к предводительнице свою морду и голосом хриплым, будто бы не принадлежащим ему самому, проговорил фразу, которая шипом надолго врезалась в сознание воителя, едва ли не заставив поперхнуться: — Я уверен, что там были погибшие.