Следи за своей головой

- Мы не можем убить его. - Что… Сынок, что ты сказал? Я на старости лет туговат стал на ухо что-то, - Бобби отодвинул от себя чашку с чаем, которую чуть не выронил секунду назад. - Мы не можем убить Кастиэля сейчас, Бобби, - Сэм даже не пошевелился в ответ, невозмутимо созерцая в разбитое окно восход солнца. – Он нам нужен. - Срань господня… Сэмми. - Понимаю, - Гусеница наконец отвернулся от окна, спокойно осматривая и замершего в шоке Додо, и страдальчески стонущего Шляпника, - вы хотите немедленной расправы… - Конечно хотим! Он столько наших положил, Сэм! – тяжелый кулак Додо возмущенно стукнул по столу, видимо, чтобы воззвать к чему-то разумному в голове Сэма, но последний даже бровью не повел, да и Дин тоже только сквозь пальцы осуждающе посмотрел на старого ворчуна. – Он Карен убил, малыш… - голос Бобби тронули немного жалобные нотки боли. - Твои родители погибли из-за него, ты разве не помнишь этого? - Ты не прав, - сложив руки за спиной, Сэм сделал несколько своих гигантских шагов по комнате. – Твою жену убил не Кастиэль, а его отец, и это не доказано, потому что свидетелей нет, - он поднял руку, предупреждая попытки его перебить, - я еще не закончил, Бо. Мои родители умерли, когда Кастиэлю было лет одиннадцать, и если я достаточно хорошо помню историю, а я ее помню достаточно хорошо, то в то время наш Безумный Заяц еще не был ни безумным, ни зайцем. - Он должен заплатить. - С каких пор дети отвечают за ошибки своих родителей, Бобби? - Сэмми, - Дину, признаться, все эти препирательства уже надоели, если так подумать, то они уже пару часов мусолили одну и ту же тему, так и не найдя общего знаменателя, - Бобби прав, парня надо кончать и как можно скорее, пока он не придумал, как сбежать и не порешил нас всех. Не знаю, как ты, а я хочу еще пожить. - Вы правда не понимаете, - Сэм не спрашивал, он утверждал, утверждал с таким восхищенным изумлением в голосе, что Дину нестерпимо захотелось мелкого придушить на месте. – Кастиэль – самый приближенный из всех к Королеве, он в курсе последних событий, знает все планы, знает, как работает их система безопасности и где самые слабые места Казино. Он нужен нам как источник важных сведений. - Мы все умрем, - коротко заключил Шляпник, поднявшись со своего стула. – И как же ты собираешься выбить из него информацию, Сэмми? - Надеялся, что ты мне поможешь, Дин. Ты и твои составы. - Что...? Нет. Сэм, нет, - палец Шляпника больно и с силой уткнулся в грудь его младшего названого брата, - в таком я не буду участвовать, даже не проси. - Но я не прошу ничего незаконного, Дин. Уверен, что ты в состоянии сделать сыворотку правды, надо просто развязать ему язык, узнать всё, что нам нужно, а после мы его милосердно казним. - И вот его ты поставил во главе Сопротивления?! – Дин резко обернулся к Бобби, в непонимании и возмущении разведя руки. – А как же ваши лозунги про мир, про избавление от эмоциональной зависимости? Это всё брехня, да? – но Бобби лишь отвел стыдливо глаза, а Дину пришлось снова уставиться на великана-брата, чувствуя себя бесконечно жалким. – Сэмми, когда ты так изменился, чувак? - Дин, - терпеливо вздохнув, Сэм опустил ладонь на плечо Шляпника, включая свой щенячий взгляд, который всегда жутко раздражал Дина (от части потому, что на Дина этот взгляд тоже временами действовал), - поверь, я не хочу его пытать. Мы действительно мирное население и большего всего я хочу, чтобы наши люди начали жить без страха и зависимости. Но мы не сможем победить, если не получим нужные данные, если не узнаем все слабые места Королевы. Кастиэль может дать нам все ответы, он может помочь, но он не станет делать этого добровольно. - То есть… - лицо Дина преобразилось: он нахмурился, одновременно сводя брови почти что домиком, выражая полное неверие и недоумение, потому что он действительно перестал узнавать того, кого, как он считал, он знал очень хорошо. – Нельзя приготовить омлет, не разбив парочки яиц? Ты это мне сейчас пытаешься сказать? - Да, Дин, именно это я и пытаюсь сказать. И в данном случае это те яйца, разбить которые не страшно, никто не осудит нас, люди скажут спасибо. - Да пошел ты, Сэмми, - голос Шляпника просел до хриплого рыка от одной только мысли о том, на что его пытаются подбить, об одной только мысли о том, чтобы… - Я пас, народ. Я свою часть сделки выполнил, преподнес вам чертова Зайца на блядском блюдечке с голубой каемочкой. Теперь я умываю руки. - Дин, - спокойный и чуть насмешливый оклик Гусеницы нагнал Шляпника у самой двери, - не позволяй своим чувствам взять власть над разумом. - Пошел. Ты. К черту. Гусеница. - Ну? И что мы будем делать? – когда дверь за Шляпником с грохотом захлопнулась, Додо невесело усмехнулся, с искренней заинтересованностью глядя на их лидера. – Судя по твоему лицу, у тебя есть план «Б»? - Есть, Бобби. - Не посвятишь?

***

Боль – первое, что вернулось к нему, первое, что проникло под его кожу, вгрызлось в его сознание, сковало тисками сердце и разлилось по всему телу. Он мог отринуть эту боль, просто игнорировать ее, но был ли в этом какой-то смысл? За болью постепенно стали возвращаться последние воспоминания о событиях, которые случились после удара: пыль, заполнившая его нос и рот, сухо осевшая на языке, каждая кочка и каждый корень, спрятавшийся в земле, по которой его волокли, тугие веревки, обвившие его тело, словно кокон, собственные слабые вздохи и глухие голоса, доносившиеся будто издалека. Его сопротивление бесполезно. В его интересах вести себя смирно. Кастиэль не сопротивлялся, ему было всё равно, в его мутной и гудящей голове билась лишь одна мысль: Шляпник его предал, Дин его предал. Именно эта мысль заставила Кастиэля теперь попытаться открыть глаза. Холод пришел в ту же минуту, вцепился своими костлявыми пальцами в тело Кастиэля так же сильно, как и боль, вытягивая из него остатки тепла, забирая их себе. Холод пришел из сырой земли, на которой лежал Мартовский Заяц, он пришел от каменных стен и невнятного, потерявшегося в темноте ночи потолка. Холодом веяло от металлических прутьев решетки, которыми заменили одну из четырех граней этой импровизированной камеры, от человека, сидевшего по ту сторону, и даже от факела за спиной этого человека. Человек ждал. Не подавал ни единого знака, по которому Кастиэль смог бы его идентифицировать. Просто ждал. И Кастиэль решил, что не хочет заставлять своего гостя томиться больше, чем нужно. Поморщившись, он сделал над собой усилие и полностью открыл глаза, болезненно щурясь на свет, а после попытался пошевелиться и приподняться, чтобы хотя бы сесть. К счастью, пут, которые смутно помнил Заяц, уже не было, разве что руки были по запястьям перетянуты веревкой, но, проверив на прочность эти дрянные и слабые узлы, Кастиэль пришел к выводу, что они на его руках больше для видимости, чем для прочности. Потому освободиться не составило труда, даже несмотря на тысячи рассыпавшихся по затекшим рукам иголок, но это было терпимо, это можно было пережить. Распутавшись, Мартовский Заяц поднялся на ноги, придерживаясь рукой за одну из стен темницы, и сделал пару шагов к решетке, входя в узкий круг света от факела. Еще шаг, до решетки каких-то полметра, но в тишине зазвенела цепь, не пуская правую ногу вперед, больно впиваясь металлом браслета в щиколотку. Значит – боятся. И правильно делают, все-таки он не просто пленник. Тихо хмыкнув, Заяц поднял взгляд на человека по ту сторону решетки и склонил голову на бок. - У него отличный удар. У Дина, - он говорил тихо и непринужденно, немного хрипло, ведь во рту всё ещё было слишком сухо, а по языку всё ещё перекатывались мелкие частички пыли и песка. – Довольно точный и сильный, удар бойца. - Приятно слышать, Кастиэль, - неизвестный наконец поднялся со своего табурета, тоже делая несколько шагов навстречу решеткам и ближе к пленнику, а из темноты тут же донеслись щелки взведенных курков. – И приятно познакомиться с тобой лично. Меня зовут Сэм, но большинство зовет меня Гусеницей. - Я знаю, кто ты. - О… Ну да, точно. - Раз ты здесь, значит тебе что-то нужно, я прав? – Заяц прищурился, внимательным и цепким взглядом рассматривая рослого молодого мужчину, которого он не единожды видел на фото, которого так долго выслеживал и собирался поймать, и вот он здесь, перед Зайцем, но не в той роли и не в том положении, в каком было бы надо. – Чего ты от меня хочешь? - А ты не глуп, - Гусеница удовлетворенно угукнул, - выходит, мы сможем найти общий язык. - Не льсти себе. - Кас… Могу же я называть тебя Касом? Так вот, Кас, я не хочу с тобой воевать, даже несмотря на то, что ты заслуживаешь самого жестоко приговора. Я предпочитаю мирные пути решения конфликтов. - И потому я за решеткой. - Извини, но мои люди тебя очень бояться. - У них есть все основания. Тебе тоже следовало бы бояться меня. - Я тебя не боюсь, Заяц, - Сэм миролюбиво улыбнулся, пожав плечами, - а если ты решишь заупрямиться или выкинуть какой-то фокус, то просто знай, что первым пострадает Шляпник, а мы оба не хотим, чтобы он пострадал, верно? - Мне плевать на Шляпника, - фыркнув, Заяц сделал пару шагов назад в темноту камеры, заодно проверяя, насколько она большая, и разочаровываясь, потому что она была очень маленькой. – Чего ты хочешь от меня, Гусеница? - Информацию. Я думал, что это очевидно. - Тебе не идет думать, - вернувшись к решетке, Заяц окинул взглядом темноту, щетинящуюся на него оружием, он услышал три щелчка, значит, людей было не так уж и много. – Какой мне резон давать тебе желаемое? - Кас… - Меня зовут Кастиэль, - он повторялся, но в этот раз его голос звучал намного, намного жестче и холоднее, чем в ту ночь, когда они спускались с Дином в Город под Городом. - Шляпнику ты позволял… - Ты не Дин. - Что лишь доказывает его важность для тебя. Как и твою для него, - если прежде Сэм выглядел просто удовлетворенным, то теперь весь его вид излучал полное блаженство, словно он дорвался до самых сокровенных тайн, какие только можно было себе представить. – Резон таков: ты рассказываешь мне всё, что я хочу узнать, а я не обижаю Дина и, возможно, делаю тебе щедрое предложение о сотрудничестве. После этих слов последовала короткая и тяжелая пауза, заполненная ожиданием и тишиной, которые тут же были безжалостно разорваны низким и рваным хохотом Зайца, согнувшегося почти что пополам от смеха. Он не смеялся так сильно уже давно, и он даже не подозревал, что Гусеница окажется таким искусным шутником! Черт, а ведь они могли бы провести не один час за очень интересными беседами, если так подумать, и получили бы от этого массу взаимного удовольствия, если бы условия их реальности были бы немного иными. А пока Заяц просто веселился так, что в уголках его глаз выступили слезы: подумать только, Сопротивление предлагало ему, Зайцу, стать двойным агентом, согласиться на второй короткий поводок, добровольно стать подстилкой и мальчиком на побегушках у Гусеницы! - Ох, Сэм, - почти полностью отсмеявшись, Заяц вытер глаза костяшками пальцев, разгибаясь, чтобы снова видеть своего собеседника, - ты тот еще шутник. В сотрудничестве я не заинтересован, мне нет выгоды в том, чтобы надевать на себя твой ошейник. Но я готов рассмотреть иной вариант сделки. - Какой же? - Ты отводишь меня к Зеркалу – раз; обеспечиваешь возможность уйти живым и невредимым в Зазеркалье – два; а перед тем, как сделать шаг в новую жизнь, я сообщаю тебе всё, что ты захочешь узнать. - Что ж, - Сэм с пониманием улыбнулся, склоняя голову вниз и кивая своим мыслям, - я догадывался, что ты не согласишься сразу. Я дам тебе пять дней на размышления, Кастиэль, подумай еще раз, взвесь все «за» и «против», в конце пятого дня я приду к тебе за ответом. Гусеница развернулся, делая несколько медленных шагов во тьму, словно собирался уходить. Вернее, он и собирался уходить, их разговор был закончен и сказать было больше нечего, кроме, разве что, всего одной маленькой детали. Изначально Сэм не думал сообщать ничего такого. По сути, это было слишком снисходительно в отношении Безумного Зайца, но… Сэм все же надеялся на то, что сумеет добиться желаемого, что сумеет заполучить опасного Зайца в свои руки, сумеет подчинить его и найдет на него нужную управу, но для большего эффекта было бы разумно подсластить горькую пилюлю. И как же было славно, что в распоряжении Сэма был такой очаровательный и выгодный персонаж, как Шляпник. Еще лучше было то, что этот идиот умудрился не только влюбиться в самого опасного убийцу, но и влюбить убийцу в себя. Лучший расклад из всех, какие только мог предположить Гусеница. - И, кстати, если тебе это интересно, - он просто остановился, даже не обернулся через плечо, - с ним все в порядке. Пока что. Гусеница отдал еще несколько тихих указаний своим людям, прежде чем оставить пленника наедине с собственными мыслями и переживаниями: Зайцу определенно было что обдумать. У клетки задержался только один человек, совсем еще мальчишка из числа повстанцев, державший в заметно дрожащих руках плошку с куском хлеба и стакан с водой. Таким же дрожащим, как и его руки, голосом мальчик сообщил, что пленнику в сутки положена порция еды, размер которой одобрен лидерами Сопротивления, и что пленнику следует благодарить щедрость Сопротивления за проявленную заботу. Кастиэль в ответ лишь снова захохотал, склоняясь вперед, чтобы облокотиться о решетку руками, высовывая кисти наружу и предлагая «смелому и гордому сыну Сопротивления» отдать ему в руки законную порцию на текущий день. - Ну же, смелее, малыш, отдай мне эту великодушную подачку. - Будь я на месте Гусеницы, - мальчишка изменился в лице, его перекосило отвращением и злостью, - я лишил бы тебя даже этого. Слишком щедро для такого ублюдка, как ты! А тебе еще и предложение о мире делают! - Что, неужели боишься, что я соглашусь и приду за тобой темной-темной ночью? – ухмыльнувшись, Заяц окинул юнца с головы до ног, набрасывая на себя маску ехидства и озорства. – А ты ничего, сладенький. - Мразь! Принесенный хлеб полетел в грязь, падая слишком далеко от решетки, чтобы Заяц мог потом до него дотянуться (обидно), а стакан с водой, глухо шмякнувшись на мокрую почву, почти полностью выплеснул свое содержимое наружу (это огорчило уже немного больше). Впрочем, Кастиэль не долго сожалел о потерянном хлебе, он знал свои границы и отчетливо понимал, что сможет протянуть без еды еще примерно сутки. С водой – сложнее. Пить Зайцу очень хотелось, но все же он дождался, пока юное дарование оставит его в одиночестве, и лишь после потянулся за стаканом, цепляя его край и поднимая с земли. Да, половина жидкости осталась внутри и была пригодной для питья, и Кастиэль ее тут же выпил. Жадно и залпом. Всю сразу. А через несколько минут его накрыло что-то, чему он не смог сразу дать определение. Всё его тело словно налилось свинцом, стало тяжелым и неповоротливым, из-за чего Заяц был вынужден сползти по стене камеры на землю, тяжело и часто дыша, тщетно пытаясь совладать с жаром нахлынувших на него эмоций. Внутри него закипала чистая злость, яркий и всепоглощающий гнев, первородная ярость и жажда крушить совершенно всё, что окажется под рукой. Мысли в его голове спутались, заворачиваясь в хаотичном танце, они тревожно бились в висках, давили на мозг и срывали с губ ищейки злое рычание. Какого черта он тут делал? Какого черта вообще всё это случилось?! Шляпник. Это Шляпник был тому виной, Шляпник обманом завлек Кастиэля в свои сети, заставил его довериться, открыться. Он заставил Зайца считать Шляпника своим. Именно Дин был повинен в том, что Кастиэль предал Королеву, что согласился пойти против Анны. О, Анна. Эта рыжая стерва, превратившая жизнь Кастиэля в ад. Умелая манипуляторша, игравшая всю его жизнь на нем, как на пианино. Неужели она не понимала, что делает? О, нет-нет-нет, она все понимала, она все просчитала и знала, что сможет сломать своего Зайчика, пока он был еще молодым и податливым, пока он был раздавлен горем потери отца. А отец? Да как он посмел так нагло кинуть сына! Предатель. Он просто позволил случиться неизбежному, не сделал ничего, чтобы попытаться избежать своей смерти и жестокой участи для своего сына. Ничтожество. Трус! Трус, которому было легче сбежать, позволить себя уничтожить, чем сопротивляться, поднять восстание, свергнуть жестокую Королеву и послать к черту весь хаос и все законы. Он потакал Королеве, потакал ее отвратительным и мерзким прихотям, и заставил Кастиэля делать это же после него. А Анна была только рада, конечно, ведь она прекрасно знала, где надавить и как прогнуть под себя. Он ненавидел их. Ненавидел их всех. И его ненависть, его злость на этих ничтожных людей сгущалась, словно черная туча, над его головой, она накрывала полностью, захлестывала своей волной и топила до самого дна. Ярость въедалась в его мозг, пропитывала собой каждую клетку его тела, она взрывалась изнутри и изматывала, вынуждая Кастиэля метаться по тесной камере от стены к стене, рыча и царапая бездушный камень, ломая ногти, выдирая редкий мох и пытаясь вырвать прочные решетки с мясом. Его сердце бешено колотилось внутри, становясь нереально большим, неестественным, таким, что в груди было недостаточно места, было слишком тесно, и надоедливый орган обещал сломать каждое ребро, лишь бы только вырваться наружу. Гнев застилал разум, лишая понимания того, где Заяц находился и что происходило вокруг, он заливал глаза липким потом, мешая видеть, он сбивал дыхание, заставляя Зайца задыхаться и захлебываться собственным хрипом. До самого утра.

В Чайном Доме в это же время себе не находил места Шляпник. Его пожирало странное негодование, взявшееся из ниоткуда. Он злился на Гусеницу и Додо за то, что они подбили Дина на подлость, он злился на самого себя за то, что вообще позволил себе какие-то чувства, что позволил себе надежду и веру в то, что что-то может в его никчемной жизни измениться к лучшему. Он ненавидел самого себя за собственную доверчивость и глупость, которые привели его сюда, в эту проклятую Страну Чудес, в этот чертов Чайный Дом, в эти извращенные сети наркоманов. А еще больше он злился на Кастиэля за то, что тот посмел явиться к Шляпнику, что посмел вскружить голову идиотским флиртом, что вздумал увязаться за ним, словно хренова собачонка. За то, что посмел уйти, когда Дин открылся ему, не соизволив даже ничего объяснить, оставив Дина ломать голову и строить догадки в неведении. За то, что дал так легко себя поймать. Кастиэль заслуживал наказания и это неимоверно бесило Дина. До самого утра.

Кастиэль очухался ближе к полудню, буквально отскреб себя от земли, испытывая боль совершенно во всем теле. Его мозг напоминал ему клёклое месиво, не способное ни на что, кроме жалкого чавканья при попытке думать. Внутри Зайца все выкручивалось и пульсировало, словно в него вживили адскую машину для пыток, и она пыталась порвать тело на кусочки. Было паршиво. Еще отвратительнее стало Зайцу, когда он смог соображать и сложил один и один, поняв, что вода была отравлена эмоциями, но не столь жизнерадостными и сладкими, как те, что создавались в Казино. А ведь он выпил всего часть отмерянной ему порции, боги, что же было бы от полного стакана? Знать Зайцу не хотелось, но, кажется, ему совсем скоро придется получить ответ на этот неприятный вопрос, ведь вряд ли крепкие негативные эмоции были случайностью. И отказаться от этой игры он не сможет, он будет вынужден пить, чтобы выжить. Жажда будет сильнее логики. Ближе к вечеру, когда отрава почти полностью отпустила ищейку, ему принесли новую порцию «еды». На этот раз повстанец был другой, но в этом не было никакой разницы, хотя бы потому, что мужчина молча поставил тарелку и стакан на землю у решетки и тут же ушел, не размениваясь ни на какие приветствия или колкости. Но есть Кастиэль не спешил. Он подтянул еду в свою обитель, чтобы никому не пришло в голову лишить его хотя бы этого жалкого куска хлеба, и предпочел немного отдохнуть, предвкушая целую прекрасную ночь и, вероятно, целый веселый день. О, его заключение будет очень долгим и очень забавным, он это уже понял, и, если Гусеница его не обманул, ему предстоит пережить еще четыре наркотических экстаза. Возможно, в этом состоял план Сопротивления: сломать и подчинить Безумного Зайца при помощи наркоты, подсадив его на крючок настолько плотно, насколько будет возможно, сделать зависимым. Но неужели они не понимали? Его сердце снова суматошно билось в груди, пытаясь выпрыгнуть из клетки ребер, его гул перекрывал все остальные звуки ночи. Кастиэль трясся, словно в лихорадке, шарахаясь от каждой крошечной тени, от каждого едва заметного шороха. Он видел в каждом неверном силуэте леса опасность, спрятавшегося убийцу или злобного монстра, он слышал в вое ветра и раскатах приближающейся грозы взрывы и грохот войны. Ему было страшно. Он не хотел умирать, не хотел, чтобы все закончилось вот так глупо и просто. Не хотел. Страх накрывал его тягучими и тяжелыми волнами, придавливал к земле и заставлял сжиматься в как можно более маленький клубок, он вынуждал его забиваться в дальний угол и закрывать голову руками, крича от ужаса и умоляя прекратить. Кастиэль был готов почти на всё, что угодно, лишь бы только это закончилось, лишь бы больше не было сковывавшей его паники, от которой сдавливало горло и от которой становилось трудно дышать. А потом страх смерти прошел. И Кастиэль порадовался бы этому, если бы следом за ним не появился другой страх, более глубокий, более личный, тот, о котором Кастиэль предпочел бы навсегда забыть. Этот страх подбросил его с земли вверх, заставив подскочить и метнуться сначала к решетке, спотыкаясь о собственные оковы и влетая в прутья лицом, а после – к стене, чтобы попытаться вырвать из нее треклятое железо, мешавшее вырваться на свободу и спасти того единственного, кому сейчас действительно угрожала опасность. Чего он боялся на самом деле, так это подвергнуть Дина риску, потерять его и навсегда лишиться. Ведь он так беззащитен, так наивен и местами доверчив, он так опрометчиво верит Гусенице и Додо, а те используют его в личных целях. Он не мог, просто не мог допустить, чтобы с Дином что-то случилось, он должен был выбраться. Должен, но у него не получалось. И от этого было лишь страшнее.

Целая ночь и весь следующий день прошли для Шляпника нервозно и тяжело. Его преследовал липкий страх, он дергался от каждого резкого звука и всё ждал. Ждал и ждал, что к нему нагрянет проверка, что его разоблачат агенты Безумного Зайца, что шмон, который был еще вчера, повторится снова и с усиленным вниманием, и что на этот раз агенты найдут что-то запретное, что-то, что покажет всем, кто Шляпник есть на самом деле и где его настоящее место. Дин был готов бежать, куда глаза глядят, лишь бы не быть на своем законном рабочем месте. Он закрыл раньше времени магазин и запретил все торги на сегодня, сославшись на внеплановую инвентаризацию и срочные дела, а сам… сбежал. Нырнул под Город, пытаясь спрятаться от ощущения слежки, словно кто-то преследовал его, шел по пятам, пытался нагнать, схватить, раздеть и показать всем его большой черный секрет.

Безумный Заяц не помнил, как уснул, не знал, сколько он спал, но тело подсказывало ему, что отдыха было слишком мало, недостаточно. Разум, тяжело выплывавший из плена пережитой паники и ужаса, устало намекал, что Зайцу не следует пить снова то, что ему приносят, чтобы не делать себе хуже, но. Но ночью прошла гроза, что по глупой случайности или злому умыслу миновала одинокую камеру Кастиэля, так что ни единого ручейка, ни единой капли не попало за решетку пленника, лишив его чистой и не замутненной ничем воды. А утром вышло солнце. К обеду оно стало нестерпимо горячим, начав испарять ночную влагу, окуная Кастиэля в чертову парилку. Пить хотелось нестерпимо сильно, настолько, что Заяц едва дотерпел до ухода повстанца, принесшего новую дозу отравы, и просто опрокинул в себя весь стакан. До самого дна. Новая ночь накрыла его отчаянной тоской и ощущением предательства. Его мысли ворочались лениво и тяжело, они были мрачными и тягучими, они лизали Кастиэля по лицу и рукам, обманчиво ласкались, чтобы проникать в него, пускать в нем свои корни. Кастиэль не понимал, за что с ним так поступали, почему с самого его детства все пошло не так, почему его предавали те, кого он так беззаветно и искренне любил, почему с ним жестоко играли. И сильнее всего в груди щемило от мыслей о Дине, ведь неужели Кастиэль был настолько отвратителен и плох в общении со Шляпником, что тот так легко отказался от них? Не из-за реакции же на татуировку в самом деле. Конечно Кастиэль отреагировал излишне бурно, но ведь Дин не был дураком, так почему же предал? Ведь он мог разузнать о том, что Зайца выслали из страны, мог подождать, мог не строить свои каверзные планы и просто дождаться бала, чтобы поговорить. Заяц бы все объяснил, сумел бы убедить своего парня в том, что всё не так, как тому показалось. Так почему же? Впервые, пожалуй, за всю свою жизнь, Кастиэль почувствовал, как по его щекам стекает влага, щекоча ручьями кожу и застревая в колючей щетине. Впервые за долгий срок Кастиэля трясло, но не от холода, не от ярости или страха, а от сжимавшей его изнутри дикой боли и отчаяния, рвавших его душу на части, срывавших полузадушенные всхлипы сквозь набухший в горле ком обиды и горечи. Заяц не мог сопротивляться этому напору, как бы он ни пытался, как бы ни напоминал себе, что всё это – ненастоящее, что это лишь чужие бредовые эмоции, дикие эмоции, крепкие и выдержанные эмоции с совершенно нечеловеческой дозировкой, что это просто наркотик, но… легче от этого не становилось. Холодные потоки продолжали размеренно накрывать его, выжимая, иссушая, выворачивая наизнанку и не отпуская почти до самого вечера следующего дня, который Кастиэль встретил с опухшими и красными от слез глазами. И полным отсутствием желания жить.

В ту ночь Дин почти не спал, ворочался с боку на бок и все думал, думал, думал. Его душила необъяснимая тоска и одиночество, странное саднящее чувство предательства и потери чего-то, кого-то очень важного. К его глазам подступали слезы, которые он нервно стирал ладонями, лишь больше размазывая по лицу. В ту ночь ему отчаянно хотелось, чтобы кровать не была такой пустой и холодной, чтобы его обнимали чужие крепкие и горячие руки, чтобы голос шептал ему на ухо о том, что все будет хорошо, что они непременно будут жить долго и счастливо. Но вместо этого язвительно билась в висок мысль о том, что он сам разрушил свое «долго и счастливо», сам лишил себя надежды на любовь и тепло. И от этого сердце сжималось в тоскливом вое, задавая снова и снова Шляпнику вопрос: почему же он такой идиот, не сумевший как разглядеть своего единственного, так и удержать его рядом с собой, позволивший едва зародившимся отношениям упасть и разбиться?

Четвертая ночь его личного эмоционального ада встретила горьким чувством вины и собственной ничтожности. Кастиэль был достаточно измотан яркими вспышками более сильных и взрывных чувств, и потому свою вину принимал со спокойным и тихим смирением, просто сидя в дальнем углу камеры и бездумно глядя перед собой невидящим взглядом. Он думал. Вспоминал всё, что с ним случалось с того самого момента, как он смог осознавать себя, как человека, переживал заново все самые важные события своей жизни и в особенности – последние месяцы. И, да, он был виноват от и до, начиная провалом злополучной миссии, продолжая решением явиться в дом Шляпника и вместо жесткого допроса устроить игры в симпатию и флирт, а заканчивая своей хреновой реакцией на правду. Ишь, какой он, Заяц, оказался чувствительный, как испугался метки Устрицы. Подумаешь, нашел к чему придраться! За это и поплатился, ведь не сбеги он тогда, вернись и проясни ситуацию, и всё закончилось бы совсем иначе. Кастиэль осознавал, что он не оправдал ничьих надежд: он не сумел выполнить последнюю волю своего отца, посмел злиться и обвинять родного человека в предательстве и измене семье; он подвел Королеву, позволив себе излишнюю и неуместную в его профессии любовь, предав корону и Страну; он подвел Дина и его чистые чувства, его светлые мечты о прекрасном будущем, которое Кастиэль мог бы ему дать, если бы был умнее, сдержаннее и сильнее духом. Кастиэль подвел самого себя, не сумев претворить в жизнь все свои идеи и планы, хотя у него было множество шансов сделать всё по-своему, раз и навсегда повернуть свою жизнь и свою судьбу именно так, как ему хотелось. Но он легкомысленно пустил все на самотек, решив, что потом разберется, ведь всегда находились дела поважнее. Теперь же он мог лишь надеяться на то, что ценой своей жизни сумеет спасти всё то и всех тех, кого он подвел, кого он предал и кому устроил кучу неприятностей из-за нескольких личных ошибок.

Шляпник был истощен. Он смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Не узнавал этот загнанный и усталый взгляд, не узнавал осунувшееся лицо, не узнавал даже образ собственного мышления. Он был чужим для самого себя, он чувствовал тяжесть вины за всё, что происходило. Если бы он только был рациональнее и не распускал свои мысли и руки, если бы он не был так наивен и глуп, если бы вел себя как профессионал, то весь расклад был бы совсем другим. Но история не терпела сослагательного наклонения, никаких «если бы». Всё было так, как было, и думать о том, как могло бы быть –бессмысленно. И все же он был виновен за свою ложь, за свои отчаянные шаги еще тогда, в далеком детстве, которое он угробил, нырнув за Кроликом в его нору. А мог бы ведь быть обычным человеком в обычном мире. Но не стал и теперь из-за него страдал его любимый человек, единственный, возможно, кто по-настоящему мог заботиться о Дине. А Дин его подвел. Оплошал. Снова. И все из-за глупой обиды и ребячества.

Когда последняя порция отравленной воды влилась внутрь - почти машинально, почти на автомате - всё понеслось с начала. В первые долгие часы эмоции размыли и уничтожили все границы времени и пространства, опрокинув Кастиэля в бездонную невесомость, в бесконечное парение в пустоте. Его окружала апатия и откровенное безразличие ко всему. Его ночь длилась целую гребаную вечность. Его ночь не удосужилась смениться утром, а просто перетекла незаметно в новый день, в котором все было столь же уныло и серо, однообразно и скучно, до противного однотонно и одинаково, что не стоило даже обращать на это внимание. И единственное, что было иначе в этом очередном бессмысленном дне, так это кислый привкус сомнения, тлетворный червячок смущения и размышления о том, что, возможно, Кастиэль был очень неправ, отказавшись от предложения Гусеницы. Эта мысль пробила слабым лучиком надежды серость целой жизни Зайца. Он лежал на спине по середине камеры, растянувшись в позе звезды, и, не мигая, глядел в полоток. Он чувствовал себя беспомощным и жалким, он болел душой, болел до полного оцепенения и замешательства, он был растерян, он действительно сомневался в правильности своих решений и поступков, сомневался в собственной уверенности. И всё же внутри него был крошечный клубочек веры, едва различимый огонек, шептавший ему о том, что он может всё исправить. Если он согласится на условия, выдвинутые Сопротивлением, если начнет работать двойным агентом, то он сумеет вырваться из клетки, сумеет восстановить свои силы, получит время, чтобы обдумать план по спасению Шляпника и план собственного побега. Он получит шанс отомстить, если выйдет из этой камеры. Ключевое слово – если. К тому же что делать с преданностью короне и Королеве, которую ему вбивали с детства в голову? Да, он вырвался из-под ее контроля, но мог ли он просто бросить ее спустя столько лет? Бросить – мог, предать – нет. Но что, если дать согласие лишь на словах, на деле не предавая Анну, ведь куда важнее было снять с себя оковы? Однако, хоть Кастиэль и был морально подавлен и практически сломлен, он отдавал себе отчет в простом и ясном факте: ему не дадут выйти так просто, с него потребуют информацию, которую будут проверять, и отделаться банальщиной не получиться, а что-то более веское – уже предательство. К тому же Гусеница был далеко не так прост, как хотелось бы, и у Кастиэля не было никаких оснований верить ему и его пустым обещаниям. Но что, если… Нет, не могло быть никаких «если», просто не могло. Но что, если они все же были? Кастиэль тихо застонал. Он был не в состоянии мыслить здраво. Не сейчас.

Последние сутки Дин провел в смятении и смешанных чувствах. В его голову лезли размышления о том, а правильно ли он поступал, правильно ли вел себя на протяжении последних месяцев. Он пытался найти тот момент, в который он совершил роковую ошибку, и чем дольше он думал, тем больше приходил к выводу, что ошибкой было пойти к Бобби, попросить его помощи и разработать план по поимке Зайца. Господибоже, он ведь любил этого безумца, он ведь не мог теперь представить своей жизни без него, а Сопротивление убьет Кастиэля. При любом раскладе убьет. Что же он, Дин, наделал… Нужно было срочно что-то решать, срочно что-то придумывать, чтобы разрулить эту ситуацию, чтобы попытаться всё исправить, но что? Чем мог сейчас помочь Шляпник? Он даже не знал, жив ли еще ушастый. Хотя, стоп, нет, он знал, что Кас еще жив, потому что Сэм не из тех, кто нарушает свои правила, а по правилам – пять дней. И сегодня – пятый. Дин должен был всё узнать сам.

К вечеру сомнения не развеялись совершенно, они поселились в душе Кастиэля и забыли, что нужно пройти. Наверное, это были частично и личные метания Безумного Зайца, слишком обессиленного тем водоворотом событий, в котором он оказался. Он чувствовал, что практически сдался, но не на милость Сопротивления или Королевы, а на милость небытия, пустоты, которая казалась с каждой минутой все привлекательнее. Он ведь может просто выйти. Может же? Он ведь не одна из тех фигур, что должна передать свой пост кому-то? Или одна из? Если это вообще имело хоть какой-то смысл… Да, определенно. Он может просто послать все к черту и уйти с поля. И не важно, поможет ему в этом Сопротивление или кто-то другой. Какая разница? Ему все опостылело, ему было скучно, он был разочарован и загнан в угол, ему было жалко себя, жалко Сопротивление, жалко Королеву и жалко Шляпника. Ему было жалко весь это прогнивший до основания мир. Так какого же черта? - Привет, Кас, - знакомый голос, нарушивший тишину уединения Зайца, выжидательно замолчал, словно давал шанс возмутиться, но возмущаться Кастиэль не собирался, велика честь. – Вижу, ты сегодня куда более послушный. Как твое самочувствие? Интересно, а если игнорировать раздражитель, какие шансы, что он просто свалит в закат и не будет трогать пленника больше никогда в жизни? Безумный Заяц собрался было проверить ответ на сей непростой вопрос, но по ту сторону решетки тактично покашляли. Кастиэль нагло забил и демонстративно закрыл глаза. Кашель повторился более настойчиво, а потом еще раз и еще. Тяжело вздохнув, Мартовский Заяц собрал оставшиеся еще силы в кулак, практически одним единственным порывом поднимая себя с земли на ноги. Стоять было тяжело. Еще тяжелее было сделать несколько шагов к решетке и упереться в нее ладонями, презрительно (Заяц очень надеялся, что его взгляд источал достаточно презрения) глядя на визитера: Сэм казался невозмутимым с одной стороны, и крайне довольным с другой, что вызвало на губах Кастиэля усмешку. Сучонок. - Ты обдумал мое предложение, Мартовский Заяц? – Гусеница сложил руки за спиной, миролюбиво и с выражением всей святости целого мира улыбаясь пленнику. - Когда я отсюда выйду, Сэм, - а он отсюда непременно выйдет, - я не буду убивать тебя сразу. Я дам тебе время насладиться последними днями твоей жизни, дам тебе почувствовать свободу и надежду на успех, - Заяц сухо сглотнул, растягивая потрескавшиеся за эти дни губы в отвратительно любезной ухмылке. – А потом, когда ты будешь окрылен почти полученной победой, я схвачу тебя. Мне не нужна будет информация, не нужны будут ответы… - говорить и мыслить с каждой секундой было все сложнее, но пошло бы оно всё. - Мне нужна будет только твоя боль и твои страдания. Я проверю тебя на стойкость, узнаю твои границы боли. Наша игра будет очень долгой. Я не дам тебе умереть до тех пор, пока от тебя не останется лишь голова и сердце. - Полагаю, твой ответ: нет? - Мой ответ: нет. - Мне жаль. - А мне – нет.