Остаёмся зимовать

- Сэр? Крозье поднял глаза от старательно выводимых строк. Раскрытый судовой журнал, где он до этого оставил неутешительные заметки о нынешнем положении, лежал рядом – должно быть, сейчас капитан составлял некую служебную записку. - Да, Джопсон? Могло бы звучать суховато и отрывисто. Но сами за себя говорили и сосредоточенная погружённость в недавнее занятие, и то, как взгляд капитана сразу смягчился при обращении к Томасу. До Джопсона не могли не дойти слухи о придирчивом, колючем нраве начальника, но, что интересно, сам он никогда не испытывал душевного неуюта и опасения в обращении с Крозье. Это было и необычно, и ценно: Джопсон чувствовал, что это помогает ему гораздо лучше исполнять обязанности – без стеснения и даже увлечённо. И сейчас он даже с некоторой сдержанной картинностью широко шагнул ближе и, склонив голову, протянул капитану конверт: - Вам послание с «Эребуса», сэр. Было приказано передать лично в руки. Крозье чуть заметно вскинулся, характерно вздёрнув бровь, и принял бумагу. - Так, посмотрим. Томаса трогало и то, что капитан не отослал его тотчас, а сразу неторопливо, аккуратно распечатал конверт и пробежал глазами сообщение, слегка откинувшись на стуле. Джопсон не заглядывал через плечо и был видимо безучастен. Затем и вовсе отступил ко входу в каюту, невзначай прислонившись плечом к косяку. А Крозье словно огнём прожгли эти скупые строчки каллиграфическим почерком: «Осталось уточнить детали на обозримую, но и не только очевидно обозримую, перспективу. Признаться, я теперь действительно надеюсь на твою прозорливость, Френсис, пускай мне и отчаянно хотелось бы вовсе не обсуждать такие вещи. Пожалуй, попрошу тебя ещё раз и более подробно изложить твою точку зрения касательно отрядов, если весной лёд не вскроется. И был бы признателен за предварительные расчёты, чтобы сличить их с собственными...» Эти строки уже сами по себе были удивительны: надо же, сам сэр Джон Франклин советуется с Крозье и прямо заявляет, что считает его мнение ценным! Ну и ну. Уже это вызывало оторопь. Френсис, признаться, не надеялся на успех своих недавних эксцентричных действий. Никакого расчёта и плана у него не имелось и иметься не могло. Он действовал в состоянии яростного ослепления и – стоило признаться, каким бы постыдным это ни было – но он действительно вымещал злость. Однако следующий пассаж давал уже явные основания предполагать, что письмо сие писалось с целями иными, чем окончательная шлифовка организационных вопросов, повторные согласования и служебные любезности. Крозье глубоко вздохнул и выдохнул и читал дальше. «Кроме того, у нас есть и иные, уже известные, темы для обсуждения. Учитывая нынешние суровые условия, не хотелось бы даром обременять членов наших экипажей поддержанием сообщения между кораблями для решения организационных вопросов – поэтому убедительно прошу дать мне единственный ответ прямо сейчас: готов ли ты обсудить некоторые существенные частности в течение следующих трёх дней? Если да, я с благодарностью приму твой скорый ответ и сам наведаюсь на «Террор». Если нет, готов ожидать должное количество времени...» Здесь на бумаге красовалась клякса. Сэру Джону явно изменила аккуратность – а, возможно, самообладание – но он решил не переписывать письмо набело и оставил всё, как есть, даже без стандартных извинений за такую неряшливость. Это тоже впечатлило Крозье. Как и то, что далее нажим стал сильней, а привычно ровные, округлые очертания букв кое-где топорщились углами, напоминая его собственную манеру письма. «Впрочем, и моё терпение не безгранично, и прошу это понять, так что в случае отрицательного ответа или его отсутствия всё равно прошу ждать меня с визитом в течение недели». Ага, значит, вот как он сам определил «должное время». Равно как и указал, что ответ должен быть "скорым". Крозье даже беззвучно хмыкнул. Затем и без стеснения фыркнул, видя финальную фразу: «Хотя все мы здесь должны набраться терпения и уповать на Божью помощь, как и предполагалось изначально, но некоторые вопросы не терпят отлагательства» - а затем витиеватый, но размашистый росчерк автографа, которым он почти залюбовался. Джопсон видел лишь широкую капитанскую спину. Но он также увидел, как тот встрепенулся, решительно смял ранее написанное, отправил в корзину для бумаг под столом и тут же склонился над чистым листом. Плечи Крозье были слегка приподняты, как у морпеха, стоящего наизготовку и готового ринуться в атаку. Но наклон головы напоминал о школьнике, что, высунув язык от усердия, старается над прописью. Впрочем, наваждение скоро исчезло, поскольку текст послания был предельно краток. Его Томас не мог прочесть, но оно гласило: «Жду тебя и готов доложить через три дня, Джон. Береги себя». Еле дождавшись, пока высохнут чернила, Крозье сложил лист пополам и кликнул вестового. Лишь заколебался: вначале хотел использовать тот же конверт - зачем бумагу переводить? Но потом, скрепя сердце, достал новый и вложил своё послание туда. Он смутно грыз себя за понимание: по сути, то, что они делают сейчас, есть чистая блажь и уж точно не то, на что их официально благословляло Адмиралтейство... *** Тем временем, сэр Джон внезапно понял, что сроки, им назначенные – это несусветная самоуверенность. Не только потому, что в минуты слабости казалось, что лучше бы не писать такого письма, и замкнуться в молчании, и сделать вид, что ничего и не было, и забыть всё, как в страшном сне. Это поистине отдавало трусостью, в которой он то винил себя, то готов был оправдать её благовидными предлогами – и тут же стыдился, сознавая, что сам испугался своей дерзости и решимости. «Нет уж, отступать теперь некуда, во всех смыслах...» - про себя вздыхал он, идя по палубе в сопровождении Фицджеймса, и слушая его лишь вполуха, и рассеянно кивая приветствовавшим его членам экипажа, и скользя то по линии безжизненного горизонта, то по серебряному налёту инея и льда на снастях и фальшбортах. С душевной слабостью он вроде бы справлялся успешно, но уже ввечеру после отчаянного объяснения в кают-компании за закрытыми дверьми подвело как раз тело: сэр Джон почувствовал недомогание. И оно надвигалось так стремительно, что он не мог гарантировать, что через обещанные три дня будет в состоянии выбраться на «Террор», как предупреждал. - Похоже на обычную простуду, - процедил доктор Стэнли, озабоченно насупившись, но стараясь изображать милосердное участие и беззаботность. – Однако, сэр, вы говорите, что ни боли в горле, ни насморка? В диковинном тумане Джону показалось, что его физиономия напоминает своими рублеными чертами лицо Френсиса, похожий типаж... Франклин нашёл в себе силы лишь категорически покачать головой. - Странно, остаётся лишь пронаблюдать какое-то время. Стэнли пару секунд колебался, будто вопрос, вертящийся на языке, казался ему чересчур неловким. - Сэр, а у вас не случалось в последнее время каких-то сильных душевных потрясений? – наконец, выговорил он. Сэр Джон ощутил, как предательски разливается краска по щекам – впрочем, у него и так был жар, так что изменение на полтона не должно было стать заметным. Да и он вообще слишком привык скрывать какие бы то ни было сомнения или иные тёмные переживания. Потому он тонко, невесело усмехнулся и отчётливо проронил: - Ни малейших, доктор. - Возможно, вам не стоило так часто расхаживать по палубе в непогоду с инспекциями и беседами, сэр, хотя не мне об этом судить, вы уж простите. Франклин охотно прощал, тем более, что сейчас ему было не до нюансов служебных отношений. - И что теперь? - Ничего особенного, то же, что мог бы я порекомендовать, будь мы в Англии – постельный режим, тёплое питьё, хороший сон и никаких тревог. Насколько могу предполагать я, скромный судовой врач, вам есть, на кого положиться в этой непростой экспедиции. Лицо Стэнли оставалось всё таким же грубовато-бесстрастным, но он учтиво склонил голову. А сэр Джон уже знал, кого он мог бы призвать утешения ради. - Хорошо. Ступайте, доктор. Надеюсь, ваша существенная помощь мне не понадобится. Как и другим членам нашей команды в ближайшее время. Стэнли в очередной раз поклонился и вышел, прямой, как солдат в карауле. Сэр Джон поманил к себе вестового Бридженса, что стоял всё это время в отдалении, тоже напоминающий старого вояку. Который надеется ещё сгодиться кое на что, как и сам Франклин... Капитан «Эребуса» отогнал эти пораженческие мысли и довольно твёрдо велел: - Найдите коммандера Фицджеймса и велите ему явиться сюда, в мою каюту – нужно отдать поручения на ближайшие несколько дней. Он выждал, пока подчинённые отдалятся, отвернутся, а потом с неслышным вздохом осел на подушки и прикрыл глаза. Да какие там у него могли быть чрезвычайные поручения... Он не Крозье, неугомонный педант и зануда. Иногда стоит лишь позволять общему механизму работать и не лезть. А Джон знал, что уж на его-то судне вся механика и организация отлажена и проверена, всё идёт своим чередом. Тем более, что у него был верный помощник, что проследит решительно за всем. Чего-чего было не отнять у Джеймса, так это внимательности и тщания. Оставшись в покое и тишине, Джон лишь размеренно, старательно дышал, досадуя на то, что слишком уж гулко стучит в висках сердце, а под опущенными веками пляшут тускло-оранжевые искры, будто сама кровь вспыхивает светлячками. Что бы он ни наплёл Стэнли если не c бодрым, то c невозмутимым видом, но сам-то он понимал, что его лихорадка имеет нервный характер. Он отчаянно досадовал, убеждая себя, что переживать, собственно, было не о чем, не в чем себя было упрекнуть – он не совершал ничего компрометирующего в плане инициативы. Но бездействие тоже бывает преступным, да и мысли и чувства тоже. А он, точнее, его тело, противоестественно реагировало на происшедшее. Джон то и дело вспоминал металлическое сверкание в глазах Крозье, резкую ямочку на подбородке, излом бровей, и почти что наполеоновскую встопорщенную прядку надо лбом – так у хищников поднимается шерсть перед атакой, - и всю его крепкую фигуру, и разворот плеч, и руки, сильные, но на ощупь неожиданно мягкие, и весь ритм любых его движений, где неистовство сочеталось с плавностью – и нарочитую, вроде даже сдержанную, отстранённость после, что извращённо подменяла собой такт... Но не мог он и забыть мелькающую иногда надрывную печаль в его глазах, когда их подтаявший лёд так похож был на... слёзы? – и когда так хотелось разгадать первопричину такого природного явления. А Крозье теперь для Джона был во многом не человеком, а именно явлением, как северное сияние или тот же отчаянно стонущий, теснящий корабли, лёд за бортом, а возможно, айсберг, где макушка лишь немного выдаётся над поверхностью, а под водой чудовищная глыба. «Избави меня от лукавого...» - отрывочно всплывало в сознании. Ещё лихорадочное сознание твердило навязчивую формулу, столь напоминающую повторение молитвы при переборе чёток: «Я не виновен... я не виновен...» И это могло относиться к чему угодно, и к дикому случаю после совета, и ко всей его роли в экспедиции в целом. Но Джон был сейчас и телесно и умственно неспособен углубляться в это покаянное осознание. Он лишь молил о том, что это всё досадное недоразумение, что его организм ещё крепок, что он оправится через день или два, а потом сумеет осуществить должное, необходимое, и явится к капитану «Террора» с решительным разговором. Хотя и их формулировки сейчас расплывались в мыслях... - Сэр Джон, вы позволите мне войти? Как вы себя чувствуете? Голос Джеймса вырвал его из путаницы горячечных мыслей. Франклин открыл глаза, несколько приосанился на подушках и заученно, но искренне улыбнулся, и ровно произнёс: - Чувствую себя несколько хуже, чем хотелось бы, но ничего страшного, и доктор Стэнли это подтвердил. Всего лишь небольшая простуда. Так что вам не о чем беспокоиться, коммандер Фицджеймс. В свою очередь, я вам доверяю и на вас уповаю в ближайшие дня три. Но не более, - подчеркнул он. Фицджеймс подступил к постели и аккуратно уселся с краю. - Не хочу обидеть, но, возможно, вы себя переоцениваете, сэр Джон. Тому оставалось лишь горько усмехнуться. - Пока что не думайте о хлопотах, вам нужен покой. «Он может только сниться», - подумал Франклин. - Это пустячное недомогание, Джеймс. Я даже сейчас, в его разгаре, не чувствую, что это нечто серьёзное. Я могу хоть завтра подняться на капитанский мостик. Тёмные миндалевидные глаза Фицджеймса замерцали смесью сочувствия и укора, каштановая прядь упала бахромой, прикрыв один из них – коммандер склонился и коснулся губами лба своего наставника, невесомо и трепетно. - Вы же весь горите, сэр Джон. Бога ради, уймитесь. Я всё улажу. Вслед за этим он склонился над его горячей рукой и также запечатлел на ней почтительный поцелуй. - О, мальчик мой, что ты делаешь... - Что делаю? Люблю вас, сэр, - еле заметно усмехнулся Джеймс. – И я не позволю даже мимолётным огорчениям нанести вам вред. - Ты... Франклину давно уже пришлось смириться с тем, что он сентиментален. И сейчас – пусть бы болезнь и служила извинением – в носу предательски защипало. Но он раз, другой глубоко вздохнул, нарочно не обращая внимания на Джеймса, что готов был всегда насторожиться, и проговорил: - Ты очень хороший рассказчик, Джимми. Расскажи снова о Китае. А может, о своих морских происшествиях. А может, принеси какую-то книгу на свой вкус и почитай мне, если не затруднит. Я подожду тебя. Он всё это время держал Фицджеймса за руку, а теперь ободряюще погладил его большим пальцем по тыльной стороне ладони, на большее был не способен, хотя мечтал бы, чтобы его милый птенчик, его юный альбатрос, приник бы к нему с детскими нежностями вроде мальчишеских поцелуев в щёку. И он угадал. - Хорошо, когда я отправлялся на китайскую войну, то многое не представлял себе, а именно... Он даже нарочно растягивал фразы. Джеймс ещё даже не дошёл до начала того боя, где его ранили, и не стоило ему изображать калибр пули, что разорвала тогда его тело – он заметил, что Франклин почти, или совсем уже, спит. Его благородное, выразительное, почему-то донельзя драматическое, лицо сохраняло характерное выражение даже во сне. Казалось, ему снились кошмары или слишком мучила лихорадка. Странно, какая буря эмоций обычно отражалась в его чертах, хотя речи оставались исполнены неизменного самообладания. Странно, как часто углы рта ползли резко вниз и как часто он хмурился и казался озадаченным, но его всё равно считали жизнерадостным. Видно, всё это казалось мимолётным, а за набегающими тучами почти тотчас показывалось солнце. И в этом было само дыхание жизни, отклик на любые её проявления и не тускнеющая с годами юная непосредственность. И это подкупало, и все, даже недруги, не могли бы поспорить, что сэр Джон всегда... честен? Возможно, не то слово. Искренен. Даже в своих заблуждениях. Но никогда он не способен на сознательную подлость, или жестокость, или... да какой бы человеческий порок ни возьми. Никогда не со зла. И именно поэтому он для всех оставался кумиром, звездой полярных исследований, признанным ветераном, харизматичным лидером. Взгляд коммандера давно уже отрешённо устремился вдаль, в неведомую точку. Фицджеймс почти досконально понимал тихую одержимость сэра Джона, и переносил её на себя, и иногда чуть не слёзы выступали на глазах, а кулаки сжимались. Насколько он знал, Франклин и Крозье хотя бы были сыновьями уважаемых семейств, а не позорными ублюдками, как он, и частично дворянское происхождение отнюдь не спасало от позора – хотя, Господи, где там хоть след той благородной родословной, ничего это ему не давало... И ему хотелось доказать, что он чего-то стоит в этом мире. Он ощущал себя бесконечно одиноким до того момента, как его взял под своё крыло Франклин. И теперь он был готов драться за него. Но сейчас Джеймс ощущал хотя и тревожную грусть оттого, что сэр Джон занемог, но и радость оттого, что именно его позвали для утешения, что он сейчас нужен, важен и на своём месте, причём во всех смыслах. - Джимми... - Что вам угодно, сэр? - Я вроде бы горю, но мне зябко... - Да, это простудный озноб, сэр. Я сейчас принесу плед и укрою вас. - Главное, чтобы не флагом... – сквозь неверную дрёму пробормотал Джон. - Что? - Что?.. Не время было выяснять, что уж там привиделось его бедному наставнику. Фицджеймс ещё какое-то время сторожко сидел на постели сэра Джона и легонечко гладил его плечи, руки, иногда, отваживаясь, тёмные с едва заметной проседью волосы – пока тот не уснул. Затем он с сожалением встал и решительно направился прочь, мимоходом дав указания Бридженсу. Джеймсу казалось, что этот человек заслуживает доверия, что сэр Джон на самом деле не проявил легкомыслия, о котором сам же с весёлым смешком сообщал – забавно-де иметь вестового, что даже старше тебя годами и что на корабль попал лишь благодаря подлогу в документах. Бридженс производил впечатление человека не по летам выносливого, усердного, притом тактичного и донельзя интеллигентного – пожалуй, под стать начальнику экспедиции. Джеймс мог быть спокоен. И всё-таки он с видимым сожалением покидал каюту любимого капитана. Но ничего не попишешь – служба есть служба. Даже когда Фицджеймс поднялся на выстуженную палубу, чтобы отдать распоряжения, его грела надежда, что оптимизм его наставника оправдается и он скоро пойдёт на поправку, и что ещё не раз за обещанные три дня, а то и больше, доведётся посетить его каюту для задушевных разговоров.