Остаёмся зимовать

Джопсон вздрогнул. И это несмотря на то, что дверь каюты капитана Крозье была задвинута мягко и аккуратно. Но Франклин, где бы он ни появлялся, словно тотчас заполнял собой пространство, будь то даже простор палубы, и его невозможно было не заметить. Точно так же и теперь, вестовой обернулся, вытягиваясь в струнку, ещё до того, как к нему обратился начальник экспедиции. - Томас, мне нужна ваша консультация, - понизив голос, произнёс капитан. Джопсону до сих пор было непривычно, что столь высокий начальник обращается к нему по имени. К тому же, он корил себя за странные ассоциации, но испытывал что-то вроде досады или ревности, как если бы его мать снова вышла замуж, и ему бы приходилось иметь дело с отчимом – чужим, странным. Но что значат предрассудки, если два человека любят друг друга? А сэр Джон, очевидно, любил капитана Крозье. И потому Томас откликнулся как можно более почтительно: - Да, сэр? Чем могу быть полезен? Франклин подступил ближе и теперь возвышался, словно памятник. Но ему самому это казалось неловким, и он немного ссутулился – хотя, скорее, доверительно наклонился к вестовому: - Я знаю, что вы уже не один год служите своему капитану верой и правдой. И вы сами мне сказали, что такие состояния ему свойственны, особенно в определённое время года. Джопсон кивнул. Между тем, сэр Джон продолжал: - Удивительно, как он исполнял свои обязанности столь хорошо. Как вы считаете, теперь это связано с положением неопределённости и вынужденного бездействия? Или это вправду просто сезонное? Что не умаляет серьёзности его состояния. Джопсон помешкал и с тоской обвёл взглядом пустую кают-компанию «Террора», где уже давно не проводилось никаких совещаний. Самой формулировкой вопроса Франклин ставил под удар себя и готов был взять вину за то, что теперь с ними всеми приключилось. Вестовой уловил неуверенность начальника экспедиции и пожалел его. Но не было времени для неуместных сантиментов, оставалось лишь ответить: - Да, сезонное, сэр. Как я уже и говорил. С другой стороны... – Томас замешкался. – Да, его не может не волновать текущая ситуация, сэр. Он всё принимает близко к сердцу. Франклин шумно, глубоко вздохнул: - Офицеру Королевского флота стоило бы иметь больше здоровой чёрствости, как ни безжалостно это звучит. Но у капитана Крозье сердце большое, доброе. Уязвимое. Пусть и не всегда это видно. Джопсон ощутил величайшее смущение, когда сэр Джон по-отечески приобнял его за плечо. - Берегите его, Томас. С этими словами командир развернулся, намереваясь уйти, но словно спохватился: - А обращался ли капитан недавно к доктору Макдональду или к доктору Педди? - Никак нет, сэр, - отозвался Джопсон. - Тогда я сам с ними поговорю. Мне кажется, капитану Крозье необходима именно медицинская помощь. Джон со свойственной ему тяжёлой грацией решительно прошагал к выходу. Он брёл по сумрачным корабельным переходам так, словно сам не знал, куда направляется, хоть и держал в уме, что ему нужно поговорить с врачами, в первую очередь с Макдональдом. Всё таким же рассеянным и невесёлым был его вид. Попадавшиеся на пути люди молча козыряли и вытягивались в струнку, вновь и вновь гадая, отчего начальник экспедиции так мрачен. Они привыкли видеть подобное выражение на лице Крозье, но отнюдь не Франклина. «Никак, что-то стряслось», - такая мысль не одному моряку невольно закралась в голову, и угрюмость сэра Джона казалась чем-то вроде дурного знака. Между тем, тот сам умолял Всевышнего о знаке, не в силах даже облечь в слова некую просьбу. Но Небеса были глухи. Джон пребывал в смятении. Однако, цепляясь за любые проявления как за соломинку, он решил считать знаком появление Блэнки. Джон краем глаза выхватил крепкую молодцеватую фигуру ледового лоцмана, отдававшего распоряжения какому-то матросику и замедлил шаг. Дождавшись окончания реплик, он подошёл и старался не обращать внимания на удивление, промелькнувшее на лице Блэнки. Тот также отдал честь и проговорил: - Чем обязан, сэр? Джон решил говорить без обиняков и вполголоса сообщил: - Это касается капитана Крозье, мистер Блэнки. Тут уже лоцман не смог скрыть изумления. Его охватили смешанные чувства. И добрую долю составляло смущение: перед ним стоял человек, которого они с Френсисом, будучи навеселе, не раз обсуждали в далёких от почтительности выражениях. Притом сам же Френсис порой и являлся инициатором, зато потом бесился, когда Томас позволял себе откровенно фривольные шуточки. И Томас по-прежнему не понимал, что Френсис нашёл в этом пожилом командире, который даже с виду так и источал благочестие – которое на деле оказывалось обманчивым. Но одно дело рискованные шутливые обсуждения или встречи в официальной обстановке, когда можно было практически отстраниться от образа, и совсем другое – прямой разговор. Пожалуй, Блэнки уж слишком растерялся и призадумался: он ощутил пристальность взгляда Франклина, который какое-то время словно чего-то выжидал – но наконец заговорил, нахмурясь и слегка нетерпеливо: - Вы ведь очень дружны с Френсисом, мистер Блэнки? - Ну... разумеется, сэр. Мы не первое плавание вместе, и хорошо друг друга знаем... «И к чему эти расспросы издалека?» - Это отлично. Тогда я могу на вас рассчитывать... Буду откровенен, мистер Блэнки. Вы постоянно общаетесь, ведь так? «Чёрт подери. К чему ж ты ведёшь?» - Так точно, сэр. - И в последнее время тоже? - Да, сэр, - пожал плечами лоцман. – Хотя я не видел капитана Крозье уже пару дней. Впрочем, это нормально. Иногда на него... что-то находит. – Отзываясь на напряжённый, пытливый взгляд начальника экспедиции, он прибавил: - Поначалу он становится более чопорным и сдержанным, а потом и вовсе избегает общества... - И сколько обычно это длится? «Вот же заладил...» - Ну, обыкновенно действительно пару-тройку дней, а может продолжаться и с неделю. Но это в порядке вещей. Потом всё как-то само собой возвращается на круги своя... Чем дальше, тем более неловко чувствовал себя Блэнки. За расспросами Франклина явно стояло что-то серьёзное – и, вероятно, безрадостное. Так что лоцман дерзнул переспросить: - Очевидно, вы беспокоитесь за Френсиса, сэр? Вообще-то мне доложили, что он простудился. Блэнки осёкся: он мимоходом назвал друга по имени, а не по званию. Но Франклин ничуть не смутился и продолжал: - Вы навещали его? Лоцман окончательно смешался и постарался не показать внезапно нахлынувшего стыда: - Признаться, нет, сэр. Я действительно неплохо изучил характер своего командира и знаю, что во время недомогания он терпеть не может, чтобы его беспокоили – с позволения сказать, так и отгоняет всех от себя. Франклин сокрушённо покачал головой, явно делая какие-то умозаключения – которые не торопился озвучивать. И Блэнки осмелился прибавить: - Я думаю, сейчас всё то же самое. Но... наверное, вы были у него, сэр? Джон утвердительно кивнул. - Неужели он плох? – озабоченно переспросил лоцман. - Телесно – вовсе нет, - вздохнул Франклин, - но душевно... пожалуй, да. Я был бы очень вам признателен, мистер Блэнки, если бы вы всё-таки навестили его в ближайшее время. Ему очень нужна сейчас дружеская поддержка. Надеюсь, он вас не прогонит, как норовил прогнать меня... «Вот это новости! Да, Фрэнк, ну у тебя и норов... Интересно, по матушке послал или нет?» - ...но даже если вздумает, прошу, будьте чуть настойчивей, - увещевал сэр Джон. – В состоянии меланхолии человек многое может оценивать неверно и вести себя довольно неприглядным образом, как мне кажется. Но это не умаляет нужды в помощи и сочувствии. – Он помешкал, раздумывая, что б ещё сказать, но завершил коротко и просто: - В общем, зайдите к нему как-нибудь, мистер Блэнки. И не обращайте внимания на сопротивление вашего тёзки Джопсона. Он тоже по-своему любит капитана и стремится его оберегать. Хотя... тот недуг, что сразил Френсиса, довольно загадочен, и никто из нас не может быть уверенным в правильности поведения и действий. Так что уж простите вестового, - бледно усмехнулся Франклин. Блэнки понимал всё меньше и меньше. Он сознавал, что предмет речи слишком далёк от него. Возможно, что его натура в чём-то здоровее и грубее натуры Крозье – и потому длительное время он плевал на страдания своего друга: мол, перебесится... Впервые Томас ощутил укол совести. А заодно смутно признал, что отношения двух капитанов отнюдь не прихоть и причуда. - Я обязательно навещу капитана Крозье, сегодня же, - пообещал он. - Сегодня или завтра утром, но, пожалуйста, сделайте это. - Даю слово, сэр. - Ещё дайте слово, что, кхм... не будете предаваться излишествам. Блэнки, которого, казалось, ничто не было способно смутить, опять ощутил неловкость. Франклин выражался донельзя деликатно, и всё-таки было ясно, о чём речь – разумеется, об их периодических возлияниях, о которых командиру не могло не стать известно спустя долгое время в плавании. Лоцман кашлянул и произнёс: - Капитан Крозье заявил, что любые... как бы это выразиться... да, излишества... вызывают у него ещё большую подавленность... Томас всё-таки не мог не заметить, что озорные шутки и солёные анекдоты в исполнении Френсиса, когда тот был в состоянии подпития, сменились резко накатывающим унынием. И он надеялся, что всё образуется мало-помалу, само собой, как то бывало уже не раз, но всё-таки состояние Френсиса внушало подспудную тревогу. И он готов был согласиться с Франклином насчёт того, что хотя бы какое-то время Френсису стоит проявить воздержанность. О чём Блэнки и сообщил, подводя черту: - ...Поэтому последнее время он был очень умерен и благоразумен. Лицо начальника экспедиции смягчилось и словно стало светлее: - Я чрезвычайно рад это слышать, мистер Блэнки. Пожалуйста, поддерживайте его в благородных начинаниях. Судя по всему, разговор подошёл к концу. Томас снова откозырял и ещё какое-то время смотрел в спину Франклину, который направлялся в лазарет. А тот уже прокручивал в голове вопросы, которые собирался задать. Джон поймал себя на мысли, что его нынешняя деятельность немного напоминает те самые, относительно недавние, переговоры с Френсисом и Джеймсом после их ссоры. Вот только теперь Джон не был парламентёром – с болезнью Френсиса нужно было бороться, и пусть она была непонятной и загадочной, но Джон намеревался разузнать всё, что только возможно, и нащупать путь помощи. От раздумий его отвлёк резкий шум совсем рядом. Он был так дик, что в первую долю секунды Джон даже не понял его природы. Но в следущий миг стало ясно, что это чей-то страшный, раздирающий кашель. Человек словно захлёбывался, задыхался и готов был тотчас отдать Богу душу. Недолго думая, Джон ринулся на звук и громко спросил: - Кто здесь? Ему не ответили, лишь подавляя приступ, так, что кашель сменился некой смесью хрипа и шипения. В тусклом свете масляной лампы Джон разглядел скрюченного, несчастного матросика, по виду совсем мальчишку, несмотря на жидкую бородёнку и усики. Увидев высокое начальство, он тщетно попытался вытянуться по стойке смирно, но не смог – его так и крючило. Он только вскинул на капитана испуганные, бешеные глаза и выдавил: - Сэр... Может, Джону и показалось впотьмах, но во взгляде парнишки мелькнула ещё и досада, и отчаянная злость. Кто знает, на самого себя или на командира, что обнаружил его в таком жалком, отвратительном состоянии? Мало того, что в эту минуту парень не мог стоять прямо, он опозорился тем больше, что всё лицо его было мокро: отчаянно текло и из носа, и из глаз – так, что одна капля повисла на нижней губе, а другая на подбородке. Сердце у Франклина сжалось. Он невольно вспомнил юного кочегара Торрингтона, лежащего на больничной койке. Тот так же ужасно кашлял, и взгляд у него порой становился бегающим, словно он хотел сквозь лёд провалиться, лишь бы капитан не видел его в столь неприглядном состоянии. И вот, ещё один... - Ни слова, - негромко велел Джон, делая упреждающий жест рукой. Он решительно выудил свой большой носовой платок и вручил мальчишке. Тот взял его чуть ли не двумя пальцами, но под пристальным взглядом капитана послушно, тщательно вытер лицо. Не дожидаясь, пока матросик опять смутится и будет теряться, можно ли отдать командиру настолько изгаженный платок, Джон решительно протянул руку и сам забрал его, затолкав в карман шинели и мимоходом отметив, что следов крови нет, одни только слёзы и жидкая прозрачная слизь из носа. Тем временем, к парнишке вроде бы должен был уже вернуться дар речи, и Джон произнёс: - Ну и ну, юноша, вы меня напугали. Представьтесь, пожалуйста. - Томас Хартнелл, сэр, матрос, - откашлявшись и наконец-то выпрямившись, произнёс несчастный. «Ещё один». Какая ирония. Джон похолодел. Он вспомнил эту фамилию. У парня был брат по имени Джон, и он погиб вслед за Торрингтоном одним из первых в экспедиции – от чахотки. И именно тогда Франклин распорядился провести вскрытие, дабы приложить все усилия для упреждения новых болезней и смертей. Разумеется, это было сделано ради общего блага. Но как себя чувствовал тогда Томас? Когда его брата фактически выпотрошили, словно рыбу? И как он теперь должен был относиться к командиру, зная, что тело его родного и близкого человека осквернили именно по его указу? Все эти осознания пронзили Джона, как молнией, и он молил Бога, чтобы в сумраке его не выдало выражение, увы, слишком выразительного и подвижного лица. Но он взял себя в руки и осведомился: - И давно у вас такой кашель? - Пожалуй, третий день, сэр... Франклин укоризненно покачал головой: - Мистер Хартнелл, я вынужден сказать вам, что вы ведёте себя крайне безответственно. Ведь, конечно же, вы не были в лазарете? Парень замялся и тихонько шмыгнул носом. - Как я и думал, - заявил Джон. - Но ни в коем случае нельзя допускать, чтобы вы переносили болезнь на ногах. От этого никому лучше не будет. Я сам направляюсь в лазарет к докторам Макдональду и Педди, и вы немедленно пойдёте со мной. Хартнеллу оставалось повиноваться, и вот уже они вдвоём шагали по коридорам – начальник экспедиции и простой матрос. Оставалось лишь гадать, что там сейчас на уме у этого мальчишки, выражение его глаз было смутным и тёмным, да ещё казалось, что больше всего его занимает, как бы снова не раскашляться. Джон ощущал подспудную необъяснимую тревогу в его присутствии. Возможно, чтобы отвлечься, он повторил про себя, как зовут этого матроса, словно покатал на языке хлебный шарик: «Хартнелл. Томас. Сегодня меня это имя просто-таки преследует». Вот уж воистину, «ещё один». Между делом, Франклин отметил, что его собственных тёзок на кораблях уж гораздо поболее. Его отец носил благородно звучащее и затейливое имя Уиллингэм, а на одиннадцатом из тринадцати детей уж точно решил не мудрствовать лукаво в поисках красивого имени, да и назвал ребёнка просто Джоном... Капитан уже давно не испытывал никаких ярких эмоций, вспоминая давнее прошлое, но мимоходом подумал, что, вероятно, на самом-то деле отец никогда особенно сердечно к нему не относился – просто изначально. Лишь умел впадать в ярость из-за промахов, да и вообще в любых ситуациях, когда несчастный «дурачок Джонни» его якобы позорил «перед всем Спилсби». «Господи Боже, Джон, - одёрнул себя Франклин, - сколько тебе лет? Уже за шестьдесят, а мысли, как у обиженного семилетки!» Стоило бы прочесть молитву, отгоняя лихие мысли. Но времени уже не было, они почти пришли. И уже отодвигая дверь и пропуская перед собой парнишку, Джон подумал, что какие-то прошлые раны всё равно оставляют шрамы или не заживают вовсе.