Остаёмся зимовать

Джон ещё некоторое время прислушивался к дыханию Френсиса, поначалу неровному, затем всё более размеренному. Он встал с койки и ещё какое-то время помедлил, опасливо оглядываясь. Бог знает, был ли слышен их разговор – если только можно было эту сцену назвать «разговором» - на повышенных тонах. После нескольких мгновений колебания Джон на цыпочках пересёк каюту, поднял с дощатого пола револьвер и аккуратно положил его на дальний край стола, к стене, где стояли пресс-папье и секстант. Ещё с минуту постояв в нерешительности, забрал его оттуда и положил в нижний ящик со стыдливым, вороватым ощущением. Затем тяжело вздохнул и выбрался в кают-компанию, неслышно затворив за собой дверь. Как он и предполагал – стоило показаться там, как он наткнулся на вездесущего Джопсона. Не стоило даже вглядываться в полумраке, чтобы различить обеспокоенное выражение на лице вестового. Предвосхищая вопросы, Джон вполголоса обратился к нему: - Томас? - Да, сэр? - Мы с капитаном Крозье поговорили, и это... это была достаточно тяжёлая беседа. Удручающая и утомительная для нас обоих. Но для него особенно. Поэтому он снова спит. Я бы попросил вас его какое-то время не беспокоить. Плечи Джопсона чуть заметно взлетели и опали – он не смог удержаться от неслышного, но глубокого вздоха. Томас понял, что с его капитаном случилось что-то вроде нервного приступа. И из-за настигшего его упадка сил он заснул прямо в мундире. Что ж, кое о чём Томас догадывался и хотел в это верить: во-первых, что припадок с его капитаном случился совсем не по вине сэра Джона, во-вторых, пусть даже они с Франклином повздорили, но взрыв эмоций вполне мог свидетельствовать об улучшении его состояния. Тяжелее было видеть его в онемении, навевающем мысли о смерти живьём. Поэтому вестовой лишь послушно коротко кивнул. Между тем, командир продолжал: - И... я бы хотел сегодня заночевать на «Терроре». Надеюсь, для меня найдётся место? Меня устроит любое, где есть койка. - О, ну что вы, конечно, сэр! – воскликнул Джопсон. Томас уже начал всерьёз принимать связь Крозье и Франклина. Невольно и постепенно, однако противоречия отходили на второй и даже десятый план. Он сейчас был тронут тем, что любимый человек заботится о его любимом капитане и хочет оставаться подле него в самую тяжкую минуту. - Пройдёмте со мной, сэр. Вы всегда желанный гость на «Терроре». - Благодарю, это приятно от вас слышать, Томас... Он мог бы гадать, что за странная церемонность со стороны начальника экспедиции. Будь это некто его возраста и звания, Джопсон мог бы подумать, что тот с какой-то целью заискивает. Будь это любой, даже не столь высокий, начальник, можно было подумать, что его тоже каким-то образом пытаются «обаять» и использовать в своих целях. Но Франклин – он очевидно был искренен. - ...душа корабля – это его команда, - продолжал капитан флагмана, пока они шли по направлению к офицерским каютам. – И вы здесь играете огромную роль, Френсис мне немало о вас рассказывал, и об этом плавании, и о предыдущих. Томас ощутил, как у него краснеют уши, будто обожённые не то обычным здешним холодом, не то странным нежданным теплом. Он вдруг вспомнил, как при прошлой встрече Франклин по-отечески приобнял его за плечо – мягко и ласково, не так, как обычно делал Крозье. - В общем, я беспокоюсь за Френсиса... – Сэр Джон уже не стеснялся называть своего заместителя по имени. – Хотелось бы навестить его завтра утром. Надеюсь, вы за это время о нём позаботитесь. И... я знаю, что у капитана Крозье имеется личное оружие. Приказываю вам конфисковать его и до поры до времени хранить в надёжном месте. Джопсон запнулся на ровном месте и замер посреди коридора. Он тревожно обернулся к капитану «Эребуса». - Личное оружие, сэр?.. - Да, - придавая как можно больше твёрдости тону, ответил сэр Джон. – Капитан Крозье упоминал о том, что хранит револьвер в нижнем ящике письменного стола. По моему мнению, на время стоит его изъять. Если будут вопросы, скажите, что это моё личное распоряжение. Томас замер и судорожно сглотнул. Оставалось гадать, о каких материях беседовали двое капитанов. Почему Франклину стали известны такие подробности касательно Крозье. И почему необходимо было немедленно исполнить его приказ. Томас отличался завидным здоровьем, но сейчас ощутил, будто железные обручи сдавливают грудь. Ему стоило усилий пробормотать пересохшим ртом: - Разрешите... подождите меня здесь, сэр. Я мигом. И он ринулся к каюте своего командира. Франклин лишь проводил его взглядом. Точно так же и несколько мгновений спустя, когда Джопсон пронёсся куда-то мимо него, зажав под мышкой оружие и даже в сумраке угрюмо и целеустремлённо зыркая светлыми, как у лайки, глазами. Томас вернулся нескоро. А капитан «Эребуса» так и ожидал его, казалось бы, не изменив позы, будто статуя. Тем не менее, Джопсон невозмутимо доложил: - Всё в порядке, сэр. Оружие в надёжном месте. Не приходилось сомневаться в старательности и ответственности вестового, и Джон выдохнул: - Прекрасно. Тогда я могу рассчитывать на относительно спокойную ночь? - Разумеется, сэр. И я думаю, любой из наших лейтенантов будет рад уступить вам каюту для ночлега. Вы меня подождёте здесь или?.. - Пожалуй, да. Подожду. Он не хотел стеснять младших по званию офицеров своим появлением. В том числе не желал вызывать у них опасливых подозрений: ведь отчего внезапно сам Франклин явился на «Террор», да ещё и пожелал там остаться? Конечно, подобные мысли были неизбежны, но словесное уведомление – более умеренно, чем личное присутствие. Джон, пробудившись от задумчивости, вскинул голову, когда Джопсон снова показался в кают-компании: - Ну что, любезный мистер Джопсон? - Лейтенант Ирвинг готов уступить вам свою каюту, сэр. Я первым его встретил, и он изъявил немедленное желание вам содействовать. - Значит, Ирвинг... Франклин тотчас же вспомнил этого офицера с «Террора», старательного и набожного, который постоянно восторженно взирал на него по воскресеньям. Иногда Ирвинг осмеливался подойти после проповеди и, постепенно становясь всё более откровенным, просил совета касательно общения с людьми. Лейтенант хотел донести до них что-то доброе и вечное совсем как сэр Джон, но у него относительно редко это получалось, и он очень расстраивался. Франклину этот молодой офицер казался истовым. Очевидно было, что он обладает доброй душой, пусть и страдает некоторой ограниченностью. Джон старался инструктировать его со всей возможной осторожностью, чтобы Ирвинг не настраивал людей против себя. Он подчёркивал, что, хотя в нынешних условиях стоит постоянно помнить о Господе и посылаемых им испытаниях, но не все, отнюдь не все способны провести параллели между нынешним опытом и чем-то возвышенным, о чём гласили священники в церквах. Ирвинг тогда расставался с ним в состоянии глубокой задумчивости. А когда-то он дерзнул спросить: - Извините, сэр, но... каково ваше мнение по следующему вопросу? Что, если и Всевышний неспособен исправить пороки некоторых душ? Тогда Франклин помедлил. И, тяжело вздохнув, ответил: - Способен, мистер Ирвинг, способен. Хотя иногда не сразу. Просто приходится признать общеизвестное: «пути Господни неисповедимы». Если что, я не вижу в ваших словах ереси, но вижу пытливый ум, - пояснил он, увидев лёгкое смятение на лице Ирвинга. - Вы задаётесь вопросами и пытаетесь нечто осмыслить для себя, и это, несомненно, хорошо. Но мы никогда не знаем, как Бог намеревается испытать нас и для чего. Остаётся надеяться и верить, что всё это не зря, а для славы – не людской и мирской, но горней. И потому лишь отдаться на волю волн... или льдов? С этими словами капитан «Эребуса» пожал плечами. Лейтенант смущённо кашлянул, поняв, что, может быть, задал глупый вопрос. Угадав его настрой, Франклин продолжил: - А знаете, что я в вас вижу? Тёзка начальника экспедиции вопросительно склонил голову. - Вы хотите спасти всех, - подчеркнул последнее слово капитан, - всех без исключения. Это благородный порыв, но несколько наивный. С любой точки зрения, житейской и духовной. Возьми хоть экспедицию, хоть Церковь. Как ни печально, но вам ли не знать, что исключения всегда бывают? Так что... поддерживайте ближних своих, наставляйте их на путь истинный... Да-да, что вы так смущаетесь? – засмеялся Франклин при виде того, как Ирвинг отвёл взгляд, и пошутил: – Я вижу, что в вас пропадает талантливый пастор, но вы вполне можете совмещать это с офицерским званием и обязанностями. Капитан вдруг сам пригасил свою широкую усмешку, словно затушив лампу, и посмотрел в сторону, то ли кашлянув, то ли крякнув – он уловил, что будто бы ставит самого себя в пример, что ему по природной скромности делать бы не хотелось. Но он собрался и продолжил: - В общем, я бы советовал вам следующее: не оставляйте надежды, будьте терпеливы, снисходительны. Но имейте в виду, что даже при ангельском вашем поведении потери неизбежны. Господь был бы неразборчив, если бы всем позволял встретиться с апостолом Петром. Не вините себя за то, что какая-то душа осталась глуха к вашим призывам. Помолчав, Франклин прибавил: - И, как мне кажется, если вы станете милосерднее к себе, то станете таковым и для окружающих, и люди полюбят вас и ответят благодарностью на любой ваш жест. Он помнил, как Ирвинг просиял, пусть даже в глубине его глаз таилось сомнение – сможет ли он столь хорошо поработать над своим характером и манерой общения, да и самим отношением к жизни? – но лейтенант всё-таки ушёл от него приободрённым. А сейчас Джону было тяжело вспоминать тот светлый и воодушевляющий разговор. Ведь всё, что говорилось тогда, теперь касалось его и Френсиса. Можно ли спасти Крозье или грех уныния поглотит его целиком? И подвигнет на ещё больший грех? На один из тех, которые он сегодня не совершил непонятно, почему? А совершит ли в дальнейшем, если Джон не окажется рядом и не остановит его? Какие же тёмные пучины разверзлись у Френсиса в душе... Джон не мог и подозревать такого. Собственные душевные раны, не заживающие как следует, то и дело нарывающие и сочащиеся то сукровицей, то гноем, казались ему мелкими. Возможно, Френсис измучился от такой боли, что предпочёл бы просто... не быть. Не быть, чем терпеть эту боль. Ещё Джон в очередной раз готов был признать, что любовь сама по себе не лечит. Так же, как время. ...Поначалу он увидел это на примере своей первой жены Элеоноры. У неё была весьма тонкая душевная организация. У неё были свои, не постижимые ему, переживания – в частности, связанные с литературной карьерой. Он был нежен с ней, как с цветком в вешнем саду, понимал, что в каких-то тонкостях душевных отношениях он просто недотёпа, и выспрашивал о её чувствах. А она всё равно порой за что-то на него дулась и сквозь зубы отвечала, что он не поймёт. Однако затем частенько сворачивалась калачиком на диване и просила, чтобы он гладил её по спине – удивительное совпадение, Джейн тоже любила, когда ласкают спину – и сладко вздыхала, и начинала мурлыкающим голосом декламировать нежнейшие поэтические строчки, принадлежащие и ей, и другим авторам. ...Джейн потом зачитывала их Джону. Эти женщины были неразлучны при жизни так, что их судьбы слились в одну – связанную с ним. И ему это было радостно, почётно, но и немного дико – что Джейн читает стихи покойной подруги, которая так же лежала с ним в одной постели и засыпала на его плече. В общем, Элеоноре так и не помогла близость с Джоном при разрешении внутренних противоречий. Конечно, у неё и ранее было слабое здоровье, и Джон не смог бы обвинить себя в её безвременной кончине. Но некий горький осадок оставался. Точно так же было и с Френсисом. Увы, приходилось отметить, что и в его случае ни любовь, ни время никакая не панацея. Из внезапно нахлынувших печальных раздумий Джона вырвал лейтенант Ирвинг. Возможно, он думал, что капитан «Эребуса» хочет ему что-то сказать, но подождав и убедившись, что это не так, он негромко произнёс: - Я оставил в каюте свой молитвенник, сэр. - Ах да... – спохватился Джон и заморгал, отгоняя мысли. Он сначала не понял и подумал, что Ирвинг хочет забрать молитвенник с собой, но по интонации понял, что тот нарочно оставляет его там для него самого и улыбнулся: - Спасибо, лейтенант. Доброй ночи. - Доброй ночи, сэр. С этим они расстались. Джопсон помог с необходимыми приготовлениями, и вскоре Джон остался в одиночестве. А как хотелось бы оказаться сейчас рядом с Френсисом!.. Но это было по понятным причинам невозможно. Оставалось надеяться на Джопсона – и уповать на Господа. И Джон в самом деле ещё долго молился – за Френсиса и за всех людей на обоих кораблях – прежде чем ощутил, что веки тяжелеют и уже сами опускаются от усталости. Он почувствовал себя вымотанным и опустошённым, и тем не менее, ещё долго не мог сомкнуть глаз и ворочался на узкой жёсткой койке, столь не похожей на его собственную на «Эребусе».