Остаёмся зимовать

И вот настал решающий день. В тускло освещённую кают-компанию, где, кроме командиров обоих судов, присутствовали также Литтл и Джопсон, ввели по очереди всех арестованных и разоружённого Соломона Тозера. Френсис постарался не обращать внимания на осуждающий взгляд Джеймса, поскольку вид заговорщиков оставлял желать лучшего. Он также не стал заходить издалека и сразу изложил обвинения, а также то, что им с Джеймсом было известно о заговоре и ходе его исполнения – теперь оставалось прояснить, какую роль играл в нём каждый. Поначалу арестованные избегали смотреть друг на друга, пытались тянуть и играть в молчанку, но скоро каждому стало ясно, что деваться попросту некуда. Оставалось гадать, что сыграло большую роль – суровость ли обращения, или непродуманность общей линии защиты, проистекающая из самоуверенности, или отсутствие среди заговорщиков настоящей преданности исогласия, или общая безнадёжность положения, но очная ставка отняла меньше времени, чем можно было ожидать. И Гибсон, и Хартнелл, и Тозер указали на Хикки как на зачинщика. Его лицо исказила гримаса ярости, и он прошипел сквозь оскаленные зубы: - Ублюдки!.. - А ну, успокойтесь, мистер Хикки! – велел Джеймс. - Выходит, не так уж сплочены ваши ряды? – хмыкнул Френсис. Шалый огонёк в глазах Хикки поугас, словно привернули фитиль лампы, и вместо бешенства в них засветилось какое-то презрительное, самоуверенное, змеиное выражение. Очевидно, теперь помощник конопатчика понимал, что сейчас каждый сам за себя и что ему лично нечего терять, потому что губы его расползлись в вызывающей ухмылке. - Теперь, когда всё уже предельно ясно, и вашу судьбу решит трибунал в составе сэра Джона Франклина, меня и коммандера Фицджеймса, - объявил Крозье, - мне хотелось бы узнать о ваших мотивах. Итак, мистер Хикки. К вам как автору омерзительной преступной затеи основной вопрос – что вами руководило? Чего вы хотели добиться? Помощник конопатчика помолчал и неторопливо заговорил: - Поверьте, сэр, с какого-то момента у людей начинал назревать встречный вопрос – чего своими действиями хотите добиться вы? Уж не нашей ли погибели в ледяном аду, вдали от всех признаков людской цивилизации? - То есть, вы утверждаете, что являетесь выразителем общих чаяний, - перебил Френсис. - Именно. - И притом имеете наглость подвергать сомнению решения и действия командования? - Да, сэр. И, повторяю, не только я. - Но что лично вам принесла бы смерть сэра Джона? - Не только лично мне, - упрямо подчеркнул Хикки и усмехнулся: - Поверьте, сэр, мне известно о ходе и планах экспедиции больше, чем может показаться. Френсис нахмурился, а Джеймс озабоченно сцепил пальцы, обменявшись с ним тревожным взглядом. Это не ускользнуло от внимания Хикки, и он продолжал с противно сквозящей снисходительностью в тоне: - Так вот, во время пеших переходов не самая приятная перспектива тащить на своём горбу виновника нашего бедственного положения, ещё и зная, что он всё равно умрёт, а нам придётся рыть ему могилу и отдавать почести. Тем более, мы не отправляемся за спасением и выжидаем непонятно, чего, пока он жив, болтаясь между небом и землёй. Поэтому вот вам и ответ на ваш вопрос, сэр – мной руководили два принципа, справедливости и целесообразности. После окончания тирады повисла тишина. Фицджеймс так и окаменел на своём месте. Он судорожно вздохнул, и кулаки его сжались – Крозье теперь было самому пору опасаться, что коммандер бросится на преступника. - Какой же вы подонок, мистер Хикки, - дрогнувшим, как струна, голосом произнёс Фицджеймс. – Только в больном, насквозь прогнившем мозгу такие высокие понятия могли извратиться подобным образом. Я даже не буду спрашивать, жалеете ли вы о содеянном. - Не стоит, сэр, - тонко усмехнулся помощник конопатчика. Джеймс перевёл взгляд на прочих присутствующих. Хартнелл порывисто вздыхал, как рыба на досках причала, и заламывал пальцы. Гибсон с бегающими глазами постоянно облизывал и кусал губы. Тозер застыл громоздким изваянием и глядел исподлобья, как провинившийся пёс, покорно ожидающий, что его пристрелят. Мэнсон тупо уставился в пол. Морфин смотрел куда-то в пространство с хмурым и тоскливо-злобным выражением. - Ну, а вы? – обратился к ним коммандер. – Что скажете в своё оправдание? Точнее, объяснение? Тозер, переступив с ноги на ногу, глухо пробасил: - Бес попутал, сэр. - Шикарное обоснование, - фыркнул Крозье. - Может, бывали б вы чаще на проповедях, было бы в голове меньше мути, - добавил Фицджеймс, - и вы бы и правда думали о спасении души, а не о прикрытии для того, чтобы передать яд. Мэнсон и Морфин, это вас касается. Эти двое лишь угрюмо переглянулись. - Нам нечего сказать, сэр, - пробурчал Морфин. - Полагаю, и о раскаянии тоже. - Кстати, насчёт беса, что вас попутал, - вступил Крозье, - вот же он, стоит рядом с вами. Что вас прельстило в его речах? На что вы рассчитывали? Срывающимся, ломким голосом заговорил Хартнелл: - Может, прозвучит дико, сэр, но... С тех пор, как умер Джон, и его... – Он запнулся, подыскивая слово. – И его разрезали, даже не спрося и... Ну да, ведь кто я таков! Но даже не сказав, зачем... Я ощущал себя ничтожной щепкой в куче мусора. Что мы все тут такие. - Хорошенький эпитет для экипажей кораблей Её Величества! – не выдержал Крозье. Фицджеймс сделал ему упреждающий знак, и юный матрос продолжал: - Извините, сэр. Я всего лишь говорю, что чувствую. Так вот, мистер Хикки... он хотя бы дал шанс почувствовать себя кем-то большим. Более значимым. Распоряжаться своей судьбой. - Хорошо же вы ею распорядились, Хартнелл, - горько хмыкнул Френсис. - В любом случае, окончательное решение будет принимать сэр Джон Франклин, - подытожил Джеймс и, не выдержав, прибавил: - Отняв жизнь у которого вы, очевидно, хотели отомстить за своего Джона. Но мёртвых не воротишь, а таким способом уж точно. Обращаться к Гибсону казалось излишним. Он стоял всклокоченный и жалкий, дрожа всем своим долговязым телом, и бросал отчаянные умоляющие взгляды на Хикки, а тот обдавал его ледяным презрением и морщился, как от вони. Под присмотром Литтла арестованных вновь развели по их каморкам. При этом Тозера пришлось запереть вместе с Хартнеллом: места по-прежнему не хватало – зато освободилось несколько гамаков на жилой палубе. Наверняка, по этому поводу уже поползли некие сплетни и толки. В любом случае, нужно было немедленно выносить приговор и приводить его в исполнение. Шагая на «Эребус» в сопровождении двух матросов «из верных», Френсис и Джеймс вполголоса переговаривались. Они были единодушны во мнении, что Хикки нужно казнить однозначно, Морфина тоже, вот насчёт остальных были сомнения. - Повторяю, я бы вздёрнул всех, кроме бедняги Коллинза, - заявил Френсис. - Кто бы сомневался! И всё-таки... - И всё-таки слово за сэром Джоном. Джеймс удивлённо, но не без уважительной признательности, взглянул на Крозье, который решил сам окончить дальнейший спор. Гудсир как раз заканчивал делать перевязку, когда они явились, поэтому Франклин был очень бледен и казался измученным – но, как обычно, он велел немедленно докладывать, жаждая подробностей. - Разве что отдохните немного с дороги, - смягчился он. – Попросите мистера Бридженса сделать вам чаю. Это устроило всех. В свою очередь, Френсис и Джеймс имели возможность обдумать всё услышанное и увиденное утром. - Ну что, как там наши больные? – пошутил сэр Джон, когда они, наконец, вошли. Фицджеймс и Крозье посмотрели слегка озадаченно, и он пояснил: - Грех – это своего рода болезнь души. Вот и хотелось бы узнать, кто безнадёжен, а кто, возможно, излечим. Внимательно выслушав рассказ об очной ставке, старый капитан задумчиво посмотрел в потолок каюты и произнёс: - Я бы хотел сам с ними поговорить. - Со всеми? – удивился Френсис. - С Коллинзом, Хартнеллом и Тозером. Мне кажется, для них не всё упущено. Френсис озабоченно нахмурился, но вслух перечить не стал, а Джеймс уточнил: - Но когда? - Прямо сейчас. - Совсем себя не щадите, - вздохнул коммандер. - Ну, дорогой мой, таков сам арктический закон – иногда нужно выждать, а иногда сделать решительный рывок, - пожал плечами сэр Джон. – Да и хоть какое развлечение мне будет, а то я скоро умом тронусь в четырёх стенах. На самом деле, развлечением больной назвал тяжёлый труд, но и его можно было понять. Сэр Джон уже мог сидеть в постели и так обычно и принимал немногочисленных посетителей. Он выполнял несложные специальные упражнения, которые разрабатывал для него Гудсир, - «чтобы совсем не покрыться мхом», - и постоянно обсуждал с помощником хирурга свои дальнейшие перспективы, во что бы то ни стало стремясь встать на ноги – точнее, увы, на одну: была надежда, что в дальнейшем капитан сможет приноровиться к протезу. В любом случае, до полного выздоровления было ещё ох как далеко. Конечно, это очень тяготило Франклина – он ощущал себя запертым и в этой каюте, и в собственном искалеченном теле. Однажды, видимо, ему стало хуже – и, как назло, во время визита Френсиса. Джон пытался это скрыть в своей обычной манере, но в итоге обессиленно опустился на подушки, тяжело дыша и мучительно сведя брови, и чуть слышно пробормотал: - Вот так иногда и подумаешь, Френни... может, мне лучше было... и правда не возвращаться? Не было предела возмущённому шипению и упрёкам со стороны Френсиса, а также поцелуям, объятиям и мольбам больше так не пугать. Джон извинился и пообещал молиться усерднее, чтобы Господь изгнал из его мыслей уныние. Но тут ведь и железный человек начнёт ломаться – а как подействует на ослабленного и настрадавшегося Джона общение с заговорщиками?.. Нет уж, лучше было это не озвучивать, чтобы не получить новую порцию упрёков, будто они с Джеймсом «обращаются с ним, как с хрустальной вазой, только что пылинки не сдувают». Оставалось исполнить распоряжение. Первым привели Коллинза. Его так и не брали под стражу, но все прошедшие дни сослуживцы сторонились его – некая зловещая аура нависла над ним ещё сильнее со времени последнего допроса. Он, как ни пытался выглядеть пристойно, был взъерошен и весь чёрен – сальные волосы, круги под глазами, грязь под ногтями – так перестают чиститься животные, что готовятся умирать. Сэр Джон, напротив, казался воплощением опрятности, хотя в воздухе неизбежно витал тяжёлый запах лекарств и заживающей раненой плоти: его лицо было светло и спокойно, складки белой сорочки лежали ровно, хотя виделось и зловещее в том, что щёки и руки капитана тоном своим перекликаются с оттенком простынь, черты ещё более заострились, а в волосах значительно прибавилось седины. «Какой же он всё-таки старый», - подумалось Коллинзу. - Входите, Генри. Лоцман вздрогнул оттого, что командир обратился к нему по имени. - Вы знаете, почему я вас позвал. И знаете, что мне всё известно о том, что вы сделали. - Я... Коллинз сглотнул и ощутил, как предательский ком теснит горло, как сводит колени – и никуда было не деться от взгляда тёмно-прозрачных, «водяных» глаз Франклина. Они словно видели, как он рыскал по лазарету, вытаскивал опиум из шкафчика, совал в карман, а потом передавал Гибсону. - Сэр, я не смею просить прощения! – выпалил Коллинз. – Делайте со мной всё, что хотите. Он готов был провалиться сквозь землю. - Знаю, что обычно подразумевается, когда так говорят. И всё-таки я вас прощаю, - кротко произнёс сэр Джон. Коллинз замер и сцепил пальцы. Он напряг все мышцы так, словно был подтаявшей снежной скульптурой наподобие слепленных на Рождество, но не хотел осыпаться грудой на пол каюты. Тем временем, сэр Джон заговорил: - Послушайте, Генри. Вы действительно не ведали, что творили. Да, незнание не избавляет от ответственности, так принято считать. Но вы нездоровы, ваш недуг очень мучителен и терзает вас, и вы хотели облегчения любой ценой. Я сам советовал мистеру Гудсиру с вами общаться, пытаться искать пути решения – но нашей медицине пока оно недоступно, всё слишком зыбко. Вы готовы были поверить любым слухам о том, что ваше исцеление близко. И я вас понимаю, - с горечью покачал головой Франклин. - Я вот тоже хотел бы снова ходить, но не знаю, удастся ли мне это. Лоцман всё-таки почувствовал слабость, обмяк, и ноги его подкосились. И он не ощутил себя униженным, всё-таки опустившись на колени возле койки Франклина и склонив голову с ниспадающими грязными локонами. - Сэр, я недостоин такой милости. Ведь я преступник. - Оставьте, Генри. Вы не виноваты. Вас обманули. Вами воспользовались, а потом хотели вас выбросить за борт, как пустую жестянку из-под консервов. Подите сюда, Генри. Ближе. Коллинз кинул стыдливый взгляд на Франклина и вспомнил собственного старика-отца, который иногда говорил что-то невпопад, грубил, так же невпопад извинялся, напуская на себя бесшабашность – но стоило ли его убивать за это? О нет... - Вы всего лишь блудный сын, Генри. Невинный, пусть и обиженный. Но что я могу сейчас сказать, вам не грозит виселица. Коллинз расплакался, и плечи его затряслись. Он уткнулся в край койки, и рука капитана легла ему на голову, тяжёлая и лихорадочно тёплая. - Ну-ну, Генри, успокойтесь. Тихо, тихо... - Сэр Джон... - Что, Генри? - Я никогда бы не мог даже в страшном сне желать вашей смерти. - Я верю вам. Вы лоцман. Человек, который избирает верный путь, в этом ваше предназначение, но от ошибок никто не застрахован. Поэтому и я вашей смерти не желаю. Ступайте и приходите в себя. Выздоравливайте. Надеюсь, нам обоим это удастся. Коллинз покинул каюту в оцепенении, но с ощущением невесомости, будто из тела вынули все кости – ему хотелось упасть, шмякнуться оземь, но возникало чувство, будто, вздумай он это, он вознесётся и застрянет у потолка корабельного коридора, как воздушный шар. Он едва не столкнулся в дверях с сержантом морской пехоты Тозером. Тот отшатнулся и поспешил внутрь. Другой морпех прижался к стене, дохнув морозом и лязгнув ружьём. Соломону было непривычно и стыдно находиться под конвоем, без оружия. Тем не менее, он старался держаться браво, прямо, но что-то давило на плечи, заставляло словно бы поджимать хвост. - Сэр... здравия желаю... - Вольно, Тозер. Было непривычно видеть Франклина не в мундире, а в ночной сорочке, в постели. Схвати сам Соломон пулю на службе или попади в лапы медведю, он так же бы валялся. И так же был бы беззащитен. И так же бы не хотел, чтобы кто-то перерезал ему глотку или отравил. И чему бы это помогло?.. - Ну, Соломон, мне только одно хотелось бы знать. Перед ним лежал такой же солдат, как и он, который служил исправно и верил в то, что делал. Может, ошибался, но... Кто не промахивался по мишени? В данном случае, по Северо-Западному проходу? - Послушайте, вы присягали на верность Отечеству, - заговорил Франклин. - Так точно, сэр, - глухо отвечал морпех. - Увы, Отечество – слишком громкое слово, и слишком невзрачно воплощение его – всего лишь человек, я собственной персоной, раненый и слабый. Да ещё нижестоящие офицеры, что вами командуют и заставляют выполнять тягостные поручения. Но мы все в своём общем стремлении открыть это злосчастный Проход всё-таки хотели бы сберечь вас и принести вам спасение, славу, благополучие. Мы не выбирали этих погодных условий. Не приманивали медведя. Но мы делаем общее дело, Соломон, разве не приходило вам это в голову? Мне неизвестно ничего о вашей семье, о том, что вам дорого, и я сожалею, что это так. Но за словом «Отечество» кроется другое – «дом». У вас же есть дом? Тозер понурился. - Ну да, сэр... Моя старая матушка живёт неподалёку от Бата. У меня три сестры и братец. Я нанялся в это плавание, потому что хотел заработать. - Вот. Вы пеклись о своих ближних. Это ваше отечество. Ваша родина. А странным образом я теперь их воплощаю – и ваши товарищи, послушные приказам. Я в ответе за то, чтобы вы вернулись домой. Зачем вы укусили руку, что вас кормила? Тозер уже и не знал, куда деться, словно стены каюты начинали давить на него. - Ладно, вы не кусали, но молчали о тех, кто готов укусить. - Сэр, я не знаю, что на меня нашло... - Увы, я знаю, - проронил Франклин. – Не сочтите за грубость, но ваше имя вам очень льстит. Потому что вы не слишком мудры. Говорят, от добра добра не ищут, а этим вы и стали заниматься, Соломон, а потом ходили да смотрели – а что будет? Право слово, вы как дитя... Хотя говорят ведь, что дети существа прежестокие... Но глупость – часто проистекающая из дикости ли, невинности ли, назови как угодно – всё-таки лучше расчётливой подлости. Поэтому и вас, Соломон, я прощаю. Вы не будете повешены. - Благодарю вас, сэр! – тотчас вытянулся по стойке смирно морпех – так, словно хотел прошибить макушкой потолок. Он аж залился краской и вытаращил глаза от невероятности своего счастья. - Кхм, разрешите обратиться, сэр? - Да вы уже и так не раз обратились, - улыбнулся Франклин. – Конечно, разрешаю. - В общем, кх, это, сэр... Я сам ни за что не хотел бы и не решился вас убить! Ни в коем случае! – выпалил Тозер. – Я б хотел служить вам верой и правдой! - Что ж... Посмотрим, как предоставить вам эту возможность, с какими оговорками или без них. В последний раз вытянувшись и щёлкнув каблуками, Тозер огромными шагами, с обалделой улыбкой на бородатом лице, выскочил из каюты, пронесясь, как буйвол, мимо поникшей тени – юного матроса Томаса Хартнелла. Тот вошёл тихо и потерянно. Он не знал, как встать, куда деть руки. Вся обстановка ему казалась картинно-чинной, со стремлением к уюту, но будто бы нарисованной и призрачной. Или он сам был призраком? Но хотелось испариться. И оказаться подальше от этого немощного старика с характерным барским лицом. Который сейчас сказал приглушённым голосом, то ли от природы таким, то ли от болезни: - Ну вот мы и встретились, Томас. Я видел как-то раз только вашего брата, но не вас, к сожалению. Хартнелл невольно отпрянул и сжал кулаки, пряча их за спиной на ходу. Сэр Джон, поняв свою ошибку, огорчённо поднял брови. - Простите. Я даже знаю, о чём вы подумали. Кроме того, что знаю, что именно вы совершили – похитили лекарства в лазарете «Террора» для изготовления яда, которым меня предполагалось отравить. У меня сейчас один вопрос к вам, Хартнелл. Томас еле разлепил губы: - Да, сэр. - Вы действительно желаете моей смерти? Томас окинул взглядом лежащее перед ним массивное тело, провал одеяла там, где должна была быть правая нога. Он пытался вспомнить, как выглядит его собственный отец, и его черты размывались в памяти. Что было общим – так лишь пушистые, хоть и аккуратные бакенбарды, такие же тёмные, с сединой. - Том. Послушайте, вот было, или есть, два Джона. Один молодой, другой старый, - усмехнулся капитан. - Оба нездоровы. Обоих искромсали, одного зверь, другого человек. И вы хотели уравновесить счёт. Почему? Вероятно, нам стоило спросить вашего согласися на то, как поступить с телом вашего несчастного брата. И мне очень жаль, что на самом деле не удалось установить причину смерти. Да, чахотка – это лишь официальный диагноз. Когда я отдавал приказ... осмотреть тело вашего брата для того, чтобы установить причины болезни - тогда я всего лишь хотел помочь другим, спасти их жизнь. Да, я не подумал о том, что вам могут быть неясны причины таких суровых мер, что вам это может быть... очень и очень неприятно. Гадко. Хартнелл ощущал себя, словно в какой-то тягучей дрёме. Старик всё говорил, то опуская длинные ресницы, то жуя морщинистым ртом. Казалось сновидением и то, что он будто бы просил прощения – он, носящий золотые эполеты. Впрочем, сейчас просто лежащий в постели, обмякший и бледный. - Итак, Томас. Хартнелл снова настороженно воззрился на раненого капитана. - Я спрошу всё то же: желаете ли вы моей смерти? – спросил тот. Юноша молчал. Мгновения потекли совсем тягостно. Прошло с полминуты. - Может, иной вопрос будет легче?.. Не дожидаясь подсказки, Томас проговорил: - Я хочу домой, сэр. А ещё хочу, чтобы брат Джон был рядом. Но это невозможно. Он понурился и ощутил, как к горлу подступают слёзы, а в глазах щиплет – так не ела глаза ещё никакая копоть, не хватал глотку никакой мороз или удушье. - Первое, вообще-то, до сих пор возможно, - негромко сказал Франклин, - мы можем вернуться. Я думаю, что и без меня с этим бы справились капитан Крозье и коммандер Фицджеймс, у них достаточно знаний. А вот второе... моя смерть вашего брата не возвратила бы всё равно. Томас, представьте, что вы мыли окно, вдруг неловко повернулись и ударились, оттого рассердились и вышибли кулаком стекло чисто с досады – вам будет какое-то время неуютно и холодно, к тому же, вы поранились осколками. Ну, и кому польза от вашей злости?.. Томас отвернулся и шмыгнул носом. То, чего он не позволял себе в присутствии Крозье и Фицджеймса. Кто его знает, было ли в этом бравое презрение или он дал слабину? - Молитесь за своего брата, а я буду молиться за вас. И вас не казню. Потому что грех губить такую молодую жизнь и давать ей сломиться под грузом отчаянья. А о том, чтоб мы все вернулись, я всё-таки позабочусь. Верите? Несмотря на ваше имя, Томас? Увы, не дам вложить персты в мои раны, это будет неприятно, и я к этому не готов, да и они давно зашиты. Старый капитан улыбнулся, а матрос поёжился: - Мне, сэр, иногда просто хотелось бы пропасть пропадом, вот и всё. Не быть. - Грех, юноша. Уныние! Вам надобно жить – теперь и за двоих. Двоих притом не погубив. Ступайте. Вспомните, какое последнее поручение вам давали, что вы делали, этим и займитесь. Ах, да. Верно, вы были под арестом. Тогда вам стоит просто вернуться к своим товарищам, поесть и отдохнуть. Отдохну и я. Перед Хартнеллом словно зыбилась муть болотной воды, когда он выходил из каюты, но он ощущал странное облегчение – непонятно ещё, явное или кажущееся. Франклин проводил его взглядом, опустил голову на подушку и закрыл глаза с удовлетворением и чувством исполненного долга. Как бы ни было с остальными, но он надеялся, что хотя бы паре-тройке душ указал верный румб – и направление к свету.