Остаёмся зимовать

Было удивительно тепло, даже жарко, если можно так сказать о полярных широтах, но всего-то минус пятьдесят пять . Никому не пришлось совать под мундиры дополнительные поддёвки, когда всех моряков согнали на «Террор» и выстроили на палубе, где люди и теснились – то морщась и ёжась, то всё-таки вытягивая шеи. Ведь готовилось нечто для многих неожиданное и мрачное. На рее болтались три верёвки с петлями, громоздились бочки и ящики – импровизированный эшафот для тех, кому сегодня была суждена гибель. Рядом с примкнутыми штыками, при полном параде стояли морпехи. И у сержанта Тозера вид был особенно несчастный и потерянный. На капитанском мостике с вывешенным флагом показались две фигуры. Одна сильная и длинная, с развевающимися полами мехового плаща, и двууголка с галуном венчала голову этого командира так же, как купол венчает выверенное, на славу построенное здание. Другой был тоже рослым, но более плотно сбитым, и ему двууголка придавала вид полицейского, или охотника, или даже просто хищного зверя – неуютно стало морякам, когда заместитель начальника экспедиции окинул их взглядом, решительно ступив вперёд. - Вы собрались здесь неслучайно, и это ясно каждому из вас, - прозвучал резкий голос капитана Крозье. – Я и коммандер Фицджеймс вынуждены объявить всем вам во всеуслышанье: в наших рядах зрел заговор и едва не произошло мерзкое преступление. Покушение на жизнь сэра Джона Франклина. Он чуть не погиб, будучи отравленным. Кое-кто посчитал, что может верней оценивать решения командования и судить нас, затем предпринимать свои действия – наподобие похищения шлюпок и движения в неизвестном направлении во время похода, намереваясь взять в заложники лейтенантов, чтобы они подсказывали курс. Ходжсон, стоя позади Крозье, нервно сцепил руки в шерстяных перчатках: начинало доходить, что речь о нём – так вот чем рисковали обернуться вроде бы невинные беседы с любопытным и вкрадчивым помощником конопатчика. Это его планировалось захватить в плен – а что с другими? Да тот же Джон? – Ходжсон скосил глаза на стоящего рядом Ирвинга, который внимал капитану с напряжённым и несколько страдальческим выражением. А Эдвард? Тот выглядел более собранно и даже сурово, напоминая тёмную скалу в своей тяжёлой шинели. Также рядом был Томас, верный ясноглазый оруженосец Джопсон, которому приказали стоять рядом с ними, наверное, не просто так. Эти мысли пронеслись в уме Ходжсона за те несколько секунд, пока Крозье откашливался, снова сдвинув брови и меча тяжёлые взгляды в толпу моряков. Тем временем, капитан заговорил снова: - Люди, я не знаю, кто из вас слушал смутьянов и внимал им. Наша цель – всем спастись и вернуться домой. И мы, ваше командование, требуем доверия, повиновения и исполнения обязанностей. Это всё, что вы можете сделать, ни больше, ни меньше. Матросы, старшины и офицеры напоминали стадо под оком Цербера – они сжимались и скованно колыхались, как овцы. - Вместе с тем, дурная мысль – ещё не действие. А сейчас на ваших глазах будут казнены те, кто возомнил о себе больше, чем следует, и замахнулся на жизнь того, кто любит вас, как сам Господь. Пусть сэр Джон иногда незрим, занят делами, что далеки от вас, но без него вы пропадёте. Некоторые из вас знают это лучше, чем другие. Френсис не видел Коллинза, Хартнелла и Тозера в общей массе стоящих внизу, лица сливались перед ним, но он надеялся, что они его слышат, что каждое слово отдаётся дрожью по хребту – и он был странно благодарен Фицджеймсу за одно его присутствие рядом, которое придавало сил говорить речь, на которую раньше у него не хватило бы таланта и духа. Даже в антарктическом плавании с Россом он никогда так не выступал – но потому, что всё было благополучно. Сейчас, как никогда, всё было худо. - Итак, сержант Тозер, - крикнул Крозье, - введите сюда преступников. Соломон глухо отдал распоряжение морским пехотинцам и переминался с ноги на ногу, потому что у него отчаянно саднила спина после порки. Пока что командиры не решили, разжаловать ли его в рядовые или ограничиться унизительным физическим наказанием. Теперь же он должен был накинуть петли на шеи тем, кого когда-то посчитал друзьями. Он ещё удивлялся, почему они так малочисленны, почему здесь нет того же Гибсона – насколько ему было известно, того после порки отправили снова под арест и пока не решили, что с ним делать. Солнце также будто бы всходило на эшафот – так тяжело оно отрывалось от горизонта и ползло вдоль его линии. Красноватый свет придавал лицам ещё более нездоровое, утомлённое выражение, углублял тени под глазами. Внезапно повалил снег. Он начал засыпать рыжеватую развевающуюся шевелюру Хикки, спутанные тёмные пряди Морфина и Мэнсона, которых солдаты вывели полураздетыми, чтобы предать их участи. Они старались не дрожать на ветру. По очереди взбирались на пустые ящики: Морфин тяжело, неуклюже, Мэнсон понуро, но почти твёрдо, Хикки старался придать своим движениям лёгкость, почти унизительную для всех собравшихся, словно он и в смерти видел некую опасную игру и был готов принять проигрыш – обманчиво готов... Своим звучным и неумолимым голосом капитан «Террора», ныне исполняющий обязанности начальника экспедиции, зачитывал приговор: - Матрос Джон Морфин. Матрос Магнус Мэнсон. Помощник конопатчика Корнелиус Хикки. Вы – пример для всех, здесь присутствующих. Пример того, что есть черта человечности, которую переступать непозволительно. После пересечения её вы перестаёте быть людьми и уподобляетесь бешеным псам. А собаке – собачья смерть. И даже не так, - прибавил он, - вы просто крысы. Злобные, жестокие и тупые твари, разносящие заразу – и подлежащие истреблению. Уловив, что он всё-таки чересчур перешёл на личности, капитан «Террора» откашлялся и объявил уже более официально: - За преступное сеяние смуты, заговор против командования и покушение на хладнокровное, запланированное убийство вы приговариваетесь к казни через повешение. Приступайте, мистер Тозер, не медлите! – снова повысил голос Крозье. Рослый, кудрявый и бородатый морской пехотинец, напоминающий викинга, тяжело вздохнул и повёл плечами. Немеющими руками он набрасывал верёвки на шеи Морфина, Хикки и Мэнсона и затягивал их. Эти люди не смотрели на него, как и он на них. Точно так же он выбивал ящики из-под их ног: слева направо, без различий и особого порядка. Эти люди уже не различались по своим ролям и иерархии, и для Тозера теперь они должны были уподобиться картонным учебным мишеням, хотя он чувствовал, что лишь частично может проникнуться этим необходимым чувством, которого теперь требовал Приказ. Он старался ударить по каждому ящику как можно сильнее и резче, словно чтобы выбить воспоминания об этих страшных неделях, днях, минутах из своей не шибко умной, но запоздало всё-таки соображающей головы. Соломон в который понимал, что совершил ошибку и что её ещё предстоит осознать сполна. А пока он мог лишь вкладывать всю силу своих мускулистых ног в удары и трижды наблюдать, как повисали на верёвках преступники. Быстрее всех скончался Морфин. В его усталом теле и душе не было сил сопротивляться. Его шея надломилась сразу, и тело повисло мешком, только руки болтались, как паруса, полощущиеся на ветру. Он мог бы стать достойным моряком, но ожесточение сожрало его волю. Сейчас он раскачивался на верёвке, и только ноги в сапогах застыли так прямо и неправдоподобно, что казалось, поставь его на палубу, он так и будет стоять в тупом оцепенении. Именно на него были устремлены глаза лоцмана Коллинза, который из некого особенного самобичевания захотел присутствовать на палубе, хотя доктор Гудсир отговаривал его от этого. И взгляд его стал словно бы невидящим – опять. Мэнсон тяжко захрипел, словно хотел выплюнуть свои лёгкие на палубу под ноги собравшимся. Его крупное, сильное тело задёргалось, плечи и бёдра сотрясли конвульсии. Подбородок отчаянно рванулся вверх, из горла послышалось булькающее рычание, но через пару мгновений всё было кончено, и сзади на заледеневшие доски шлёпнулся небольшой комок мутной жижи, которую предстояло потом убрать. Дольше всех, видимо, предостояло умирать Хикки. С его лица до самого последнего момента не сходила издевательская ухмылочка, но теперь он, повиснув, вцепился в петлю, словно бы стараясь её ослабить и сбежать каким-то непостижимым образом. Он хрипел, кашлял, брыкался, раскачивался, задрал колено так, словно хотел пнуть кого-то из оказавшихся рядом. Потом снова повис и принялся дёргаться, и всё это время руки не отпускали верёвку на шее – он напоминал изловленного в диких водах хищного осьминога. И тут раздался оглушительный рёв – все люди вдрогнули и пригнулись: медведь, всем было очевидно; ну и выбрал же он момент после своего длительного отсутствия! - Оно на корме! – раздался отдалённый крик, и тут же вопль оборвался – вместе с жизнью очередного члена экипажа. Белое чудовище ворвалось в гущу моряков, как пушечное ядро, люди бросились врассыпную, началась паника. Между тем, зверь метался по палубе, словно не зная, кого избрать своей очередной жертвой – но достаточно было угодить под его тяжёлые лапы с острейшими когтями, чтобы погибнуть вмиг, будучи растоптанным – все старались прижаться к бортам, нырнуть под шлюпки, скрыться за бухтами канатов хоть на считанные секунды. Раздались выстрелы: морские пехотинцы знали своё дело – тем не менее, зверь пока оставался почти невредимым, только рычал, огрызался и бесновался. Зато он рванулся к свисающим с реев верёвкам и с хрустом перекусил тело Хикки – словно по старой памяти хотел насытиться самой чёрной душой на этих кораблях, а заодно и плотью – и ошмётки мяса вместе с обрывками мундирного сукна разлетелись вокруг, остывая на морозе. - Ходжсон! Открыть оружейную! – раздался зычный голос Крозье с мостика. Он постарался тут же убраться вниз, но расслышал позади топот целых двух пар ног – вслед за Ходжсоном ринулся Фицджеймс, обгоняя всех. Словно в беспамятстве, Френсис, добравшись, куда следует, схватил ружьё и принялся заряжать на ходу, сетуя на давность навыков. Зато Джеймс, кажется, действовал, как машина: следуя беглой подсказке Ходжсона, он рывком открыл ящик и достал оттуда ракеты Конгрива. - Дайте запал! Тащите сошку! - Может, лучше из пушки? - Делайте, что сказано! - Есть, коммандер! Неплохой способ, пронеслось в мозгу, против воплощения ледяного ада – самый ярый огонь; сам Френсис кинулся обратно на палубу, стремясь быть с людьми, которые уже и не разбирали дороги, чинов, чуть не сбивали его с ног, галдя, несясь с ружьями наперевес как попало. Медведь, тем временем, избрал своей целью лоцмана Блэнки, который карабкался па вантам и прыгал по снастям не хуже обезьяны – животное взбиралось вслед за ним, рыча и скаля длинную клыкастую пасть. Морпехи устроили беспорядочную пальбу, и Френсис заорал: - Стойте, черти! Вы же его застрелите! Солдаты растерялись, опустили ружья, тем временем тварь лезла по мачте, всё ближе к Блэнки, который добрался до «вороньего гнезда» и уже не имел путей к отступлению – даже если б и мог нырнуть, будь открытая вода, он бы о неё разбился. - Пли! – закричал Джеймс. Но даже не Ходжсон, он сам спустил заряд. Ракета рассекла снежный туманный воздух и опалила шерсть на спине чудовища. С воем оно рухнуло вниз, рвя такелаж, и ударилось о палубу. Его встретил шквал выстрелов, потому что солдаты всё-таки сумели собраться. Туунбак ошарашенно поднял голову, всё ещё величественную, и издал рык – протеста, возмущения, непонимания, что бы ни могло выражать это чудовище – и прямо в шею ему угодила другая ракета Фицджеймса и Ходжсона, и полилась тёмная кровь, и загорелась шерсть. Третья ракета настигла его сердце, потому что зверь всё-таки попытался встать на лапы, но грудь его оказалась пробита. Затем, после того как Френсис выстрелил из ружья – наверное, для очистки совести, - он заметил на палубе совсем чужую фигуру. Силна стояла перед самой мордой медведя. Френсис почти побежал к ней, несмотря на все приличия, он хотел бы просто оттащить её подальше от твари – мало ли, какие ещё штуки выкинет это дьявольское создание, даже вроде бы умерщвлённое? И Френсис услышал обрывок её речи: - Хукка-хой... Это означало: «Исчезнуть». Точнее, теперь: «Исчезнешь» или «Ты исчез». Он был бы рад, если бы эта девушка считала, что сгинул тот, кто терзал её народ так долго и к чему все так привыкли. - Силна. Тебе не стоит тут быть, все люди волнуются, прости. Капитан виновато тронул её за рукав, оглядываясь по сторонам: экипажи до сих пор толкались, сбившись в одну кучу, дико озирались и пытались понять, каковы потери. - Я знаю, Френсис, - усмехнулась эскимоска. – Тогда пока что исчезну и я. Ты знаешь, что теперь мы можем связаться в любой миг. - А, постой, погоди! - Что такое? - Что с ним делать? Френсис махнул в сторону громоздящейся на палубе опалённой грязно-белой туши с ощеренной пастью, из которой натекла уже лужица крови. - Я бы его разрубила на куски и сожгла, - нахмурилась Силна. – Поганое чудище. С другой стороны, душа его и так была убита, и теперь это просто ещё один медведь, только очень уж огромный. Что вы, англичане, привыкли делать с такой необычайной добычей? В глазах её мелькнула снисходительная ирония, от которой Френсис ощутил невольный укол совести и одновременную досаду: он не мог не отмечать, что всё-таки не может соотносить себя со словом «англичанин» - но вынужден притворяться, будто бы это так. - Уж, наверное, соблазнительно потащить домой, - невозмутимо продолжала девушка, - вот только вряд ли люди будут от этого в восторге. А в общем... пусть решает Тулуак – он ведь ваш вождь и старейшина. С этим она удалилась, тенью скользнув куда-то вбок, за бочки, ящики и канаты – и Френсис знал, что появиться она может точно так же внезапно, как и скрылась. В это время, показавшись среди всё-таки начавшей спадать суматохи, подошёл Фицджеймс и окликнул его: - Френсис! А что будем делать с этими тварями? Он невольно усмехнулся: - Ну, тут есть твари разных видов! Я вон стоял размышлял над этой. - Нет, я о тех, - кивнул через плечо коммандер в сторону оставшихся висельников. - Думаю, будет хорошо, если они тут поболтаются денька три так. Джеймс откашлялся: - Я почти знал, что ты выдашь нечто этакое. И всё-таки каким это будет посланием команде? - Говоришь как достойный сын достойного отца, - криво, но беззлобно усмехнулся Крозье, и Фицджеймс деланно закатил глаза, поняв намёк. – Может, опять-таки у него и спросим? А то последнее время он с десяток раз жаловался, что мается от безделья, вот и ещё один интересный вопросец. Пока дойдём до «Эребуса» и обратно, эти уже какое-то время покрасуются, даже если будет велено их снять и снести в мертвецкую. Но сначала – чай. Если хочешь, с каплей горячительного. Или даже двумя. - Умеешь убедить, Френсис, - хмыкнул Джеймс. – Вернее, научился. Ай!.. Он чуть не потерял равновесие, сделав неверный шаг на скользкой палубе, но Френсис проворно подхватил его под локоть. - Осторожней, герой! А то в поход да с переломанными костями – так себе идея. Фицджеймс проворчал что-то неразборчивое, и они, иногда поддерживая друга друга на обледенелом настиле, направились в кают-компанию.