Остаёмся зимовать

Сэр Джон с величайшим вниманием выслушал донесение обо всём, что произошло на «Терроре». Глаза его темно, лихорадочно блестели на бледном лице, в котором до сих пор ещё сохранялся восковой оттенок – так казалось из-за того, что от тщательно, но, как обычно, не очень удачно скрываемого, волнения на лбу и высоких скулах выступила чуть заметная испарина. Может, Франклин даже жалел, что не присутствовал лично при событиях, что должны были хоть в некоей мере переломить ход если не всей экспедиции, то хотя бы этой злосчастной зимовки. Очевидно, старый капитан вспоминал и засаду на Туунбака, и даже Трафальгарское сражение, и сердце его трепетало. - Очень жаль... – вроде бы невпопад грустно проронил он, когда Френсис и Джеймс окончили свой рассказ. Победа была и радостной, и горькой. Ведь не могло радовать то, что ей предшествовало: обычные тяготы в виде холода, болезней, проблем с продовольствием, преступный сговор и необходимость жестоких мер, атаки зверя и людские потери. Так, во время последнего боя полегло ещё четверо. - И всё-таки я вас поздравляю, друзья, - нашедши в себе силы, улыбнулся сэр Джон. Конечно же, он приказал снять повешенных с рея как можно скорей, чтобы не уподобляться варварам, что нанизывают головы врагов на частокол вокруг поселения. С медведем он распорядился поступить следующим образом: снять с него шкуру и надлежащим образом заготовить, и как раз его голову аккуратно отсечь и рассматривать как научный трофей. - Если не удастся сохранить первоначальный облик животного, то ценность представляет хотя бы череп, - заметил Франклин. Разумеется, его с воодушевлением поддержал Гарри Гудсир. Остатки туши было решено разрубить на куски и сжечь, как советовала Силна. Вызвалось очень много добровольцев на выполнение мрачной и многозначительной работы, так что она тоже невольно обещала превратиться в своего рода действо. Френсису и Джеймсу оставалось лишь озадаченно признать: в основном потакание суевериям моряков и проистекающим из них настроениям бывает вредно для дисциплины, но порой может укрепить боевой дух. Самое характерное, и кое-кто из офицеров захотел принять участие. В подступающих сумерках тёмная толпа окружила бесформенную, но до сих пор грозно выглядящую, гору мяса, сложенную на снегу возле борта «Террора». Она возвышалась в центре импровизированного костра. - Мда, чуть не взорвал этот Гай Фокс наш корабельный парламент, - с нервным смешком пошутил доктор Педди, покручивая ус. Как можно вежливее отстранив его вытянутой рукой, вперёд шагнул доктор Стэнли, в другой руке аккуратно неся пылающий факел – вместе с ним вышли и другие добровольцы. С мрачной решимостью Стэнли поднёс огонь к тщательно сложенной щепе. С улыбкой блаженного удовлетворения, замерев и обнимая древко факела, он педантично наблюдал, как занимается пламя, медленно, но верно вгрызаясь в ткани поверженного чудовища, уничтожая всё, что давало жизнь этой смертоносной живой машине. Поймав на себе слегка обеспокоенные и вопросительные взгляды, Стивен Стэнли обернулся к коллегам и проговорил: - Ну, джентльмены, нам ведь теперь, по крайней мере, хотя бы немного поубавится ненужной работы, не так ли? Никто не смог бы ему возразить, и Стэнли как ни в чём ни бывало степенно удалился, чтобы погасить уже не нужный факел. Сэра Джона позабавил рассказ об этом дикарском празднике справедливой мести. - Впрочем, не такой уж он языческий, этот поступок, - задумчиво проронил он, - здесь есть вполне христианские символические мотивы. Если можно, пришлите ко мне лейтенанта Ирвинга, мне бы хотелось обсудить с ним тему следующей проповеди. Франклину было хорошо известно о благочестии и кругозоре артиллериста Ирвинга, он также помнил, что во время оно на «Терроре» тот уступил ему каюту и заботливо оставил на ночь молитвенник. Неудивительно, что именно Джон Ирвинг вот уже несколько недель вместо него проводил проповеди для команд обоих кораблей, пусть и удавалось ему собрать паству более малочисленную, чем Джону Франклину. Ирвинг явился с тетрадью, куда битый час записывал тезисы и риторические фигуры со ссылками на Откровение Иоанна Богослова. Он вышел ошарашенный, шевеля губами и стараясь запомнить, как именно вяжутся в понимании почтенного командира Туунбак и Люцифер, борьба с дьяволом праведных христиан и небезупречных моряков, пустыня восточная и полярная, но главным было одно – «геена огненная». Главное, что туда ввергнут враг, и теперь есть надежда на лучшее. Лейтенант на самом деле думал, что сбивается, как школяр, пытающийся процитировать заданный отрывок по памяти, когда читал проповедь перед замершими перед ним сосредоточенными, хмурыми «прихожанами». Но постепенно на их лицах проступал свет, и ему уже даже не было особенно важно, в каких выражениях он доносит то, что пытался ему сказать сэр Джон, которого сейчас так не хватало. Все чувствовали облегчение. Которое, однако, длилось недолго. Минуло дня три. Крозье и Фицджеймс официально объявили о подготовке к походу к Фьюри-бич, и продолжились полным ходом приготовления, которые до этого лишь могли давать повод кривотолкам: теперь не просто составлялась повторная опись имущества, что планировалось взять с кораблей, проводились тренировки с санями и шлюпками в постромках. Выступить предполагалось через две недели. Неделю на самую быструю подготовку и ещё неделю на отдых, который на самом деле был иллюзорным, ведь немало сил должны были отнять сборы. Неумолимо надвигался июнь – месяц, когда обычно продолжается навигация в этих местах, но решение командования уже было известно: сниматься с места как можно скорее, чтобы не упустить драгоценного времени и не подвергать ничью жизнь ещё большей опасности. Сэр Джон, тем временем, захандрил. Это видели все, кто его навещал – и это могло быть понятным: не бесконечны силы у того, кто столь долгое время пытался казаться несгибаемым. Он пытался шутить: - Ну вот, в кои-то веки я снова увижу небо над головой! Пусть и из лодки, а не на своих двоих... И вместо потолка каюты – полог палатки. Ну, Бог весть, как долго, конечно. Когда он повторил это уже во второй раз, Френсис не выдержал и, погладив его по руке, произнёс: - Джон, Бога ради, прекрати. Мы тебя ни за что не бросим. Мы тебя любим. Франклин слабо улыбнулся и вздохнул. Удивительно, какие яркие контрасты подбрасывает порой жизнь: его пытались отравить, так что он находился на грани жизни и смерти, и одновременно ему приносили небольшие сувениры и записки с пожеланиями скорейшего выздоровления, иногда нацарапанными почти нечитаемым почерком и с грубыми ошибками – но слова были неизменно сердечными. Возможно, кто-то из писавших некое время назад хотел присоединиться к заговору, а теперь хотел искупить вину частично хоть таким символическим образом, словно ставя свечку в церкви? Впрочем, эту безрадостную мысль высказал тот же Френсис, которому вообще не было присуще радужное видение действительности. Но сэру Джону на самом деле нравилось чуть не каждый день раскладывать эти рисунки и поделки у себя на постели, рассматривать и иногда тихо осведомляться у мистера Бридженса насчёт личности отправителя. Он не предполагал, что найдёт в себе силы каждому ответить, да и находил это не настолько уж подобающим субординации, но ему приятно было даже с чужих слов лучше узнавать любого человека на судах – и он каждого вспоминал в молитвах, которым предавался с завидным постоянством. Это чем-то напоминало ему ту самую рождественскую выставку, но теперь было гораздо более трогательно. И гораздо больше рвало сердце – боже, неужели эти люди готовы нести его на своих плечах к спасению, когда он им его не предоставил, когда он, наоборот, завлёк их в западню... - Джон. - Да, Френни? - Тут кое-кто хочет с тобой поговорить и кое-что тебе передать. И она хотела бы принести извинения за некий якобы имевший между вами место инцидент в лазарете, - многозначительно произнёс Крозье. Франклин, явно опешив, чуть пожевал губами и пробормотал: - Безмолвная... - Ну, как видишь, не такая уж она и Безмолвная в последнее время, - усмехнулся Френсис. - Интересно, что она может и хочет сказать мне. - Я уверяю, Джонни, что ничего плохого. Она тебя уважает. Я при переводе постараюсь это передать. Джон недоверчиво поднял ещё более посеревшие от седины брови. Все складки и морщины его лица сложились в странную гримасу, где боль и новая попытка улыбки так мучительно сочетались между собой, что Френсису даже захотелось отвернуться – и всё-таки молнией в голове пронеслось то, что он прочитал на лице старого товарища и возлюбленного: «Уважает? Она? Да неужели?». - Да, правда, - серьёзно сказал Крозье без нового переспроса. - А когда она хотела бы прийти? Этот вопрос звучал странно: иной английский офицер, согласись принять чужачку, сам бы назначил срок, сам бы менял его, как хотел. - Как можно скорее, но всё зависит от тебя. После некоторого раздумья Франклин решил назначить разговор на завтрашнее утро. Сегодня предстояло наконец-то снимать швы с отвратительно рубцевавшихся рваных ран на левом боку – так что капитан хотел бы прийти в себя и отдохнуть, а он уверен был, что гостья – как он привык называть эскимоску – собралась сказать ему что-то чрезвычайно важное. Вот только он не представлял, насколько. Перед этой встречей Френсис и сам держал беседы необычные и отдающие мороком и чем-то виденным ранее – только если раньше это был кошмар, то теперь просто тягучий пленяющий сон, от которого то ли хотелось, то ли вовсе не хотелось просыпаться.