Everybody Wants To Rule The World

Сегодня ей снова снился огонь. Густой, тягучий, чёрный, как смола, он медленно полз, почти что тёк к ней, подкрадывался хитрой, коварной змеёй. Обманчиво прохладный, спокойный, он подползал всё ближе, сначала присматриваясь, принюхиваясь, как дикий зверь, почуявший добычу, а затем бесшумно проникал под ткань её футона. Вероника хотела кричать, честно хотела. Но за последнюю неделю, в течение которой она постоянно видела этот сон, она смирилась с тем, что все её попытки поднять шум так же бесполезны, как и барахтанье в болотной трясине. Кошмар всегда был одинаковым. Сначала она просто мирно спала, гусеницей укутавшись в одеяло. Из приоткрытого окна дуло приятным свежим ветерком, а в маленькой вазочке на письменном столе стоял взявшийся из ниоткуда скромный букет незабудок. Почему именно незабудок? Она спрашивала у Ино значение этого цветка и очень удивилась, когда узнала, что букет этих почти полевых цветов символизирует истинную любовь. Кто-то влюблён в неё, влюбится, был влюблен в прошлом? Полнейшая бессмыслица, но Момо предпочитала думать о чём угодно, лишь бы отвлечься от того, что было дальше. А дальше она чувствовала чьё-то присутствие рядом с собой, слабый гуляющий огонёк чакры. Портер вертела головой из стороны в сторону в попытках найти ночного посетителя, но видела лишь собственное отражение в узком напольном зеркале – испуганные глаза, сбитая набок праздничная юката, расписанная персиком, – почему не домашний халат? – и скреплённые цветочным гребнем волосы. Она была одета словно на праздник или большое торжество, но отчего-то мирно дремала при этом в собственной спальне, выключив свет и задув свечи. Осознав, что таинственный незнакомец всё никак не спешит показываться на глаза, она пыталась сесть, а затем и встать на ноги. Ей хотелось поскорее найти его и закрыть легкомысленно открытое окно, но тело внезапно охватывало чем-то, схожим по своей природе с сонным параличом, когда она не могла пошевелить и пальцем, и от этого ощущения собственной беспомощности перед лицом опасности в ней зарождалось чувство паники. Девушка старательно пыталась стряхнуть с себя это мерзкое чувство, разгоняла и наоборот, останавливала поток чакры, но лишь делала хуже, с каждой секундой всё сильнее теряя контроль над собой. Когда она чувствовала, что тело больше не принадлежит ей, сёдзи медленно приоткрывалось, и туда проникал огонь – холодный, мягкий, стелющийся. Он не обжигал её, но был липким, как слюна или слизь, что оставляют за собой слизни Цунаде-сама, и чувство омерзения в ней в такие моменты всегда пересиливало страх. Этот странный огонь обвивал её ноги, стягивал собой запястья и давил, давил до треска в костях и полного онемения. Вероника в такие моменты всеми силами стискивала зубы и дышала носом, чтобы не заорать во все лёгкие. Кошмар от этого быстрее не закончится, но после она обязательно обнаружит возле себя сонного и напуганного похлеще неё Наруто, хмурого и обеспокоенного её состоянием Итачи и недовольного заспанного Саске. Одно и то же из раза в раз. Она не настолько эгоистична, чтобы будить их каждую ночь своими воплями только ради того, чтобы затем покачать головой и заявить, что всё в порядке. Вероника терпела боль молча, задушено мыча в подушку и сжимая рефлекторно свои, но словно чужие кулаки. Давилась собственными слезами и молилась, чтобы всё поскорее закончилось. И когда кости, хрящи и сухожилия были практически раздроблены и раздавлены, над ней появлялась тень. Она опускалась рядом с ней на колени и гладила её спутанные волосы практически отеческим жестом, стирала своей шершавой ладонью текущие по щекам слёзы и шептала таким неуловимо знакомым голосом: — Ничего личного. А потом она просыпалась. Сегодня огонь стал тёплым, и его прикосновения напоминали струйки воды. Вероника задумчиво смотрела на дно своей чашки и пыталась найти в плавающих чаинках какой-то только ей понятный знак. Что означает смена устоявшейся схемы кошмара? — Выглядишь хреново. Саске, как всегда, был честен со всем окружающим его миром. Момо улыбнулась ему кончиками губ и пододвинула к Учихе тарелочку с уже остывшими гренками. — Ешь, нам на тренировку. Тот в ответ хмыкнул, но взял в руки предложенное и начал усиленно жевать. Сегодня они завтракали вдвоём. Итачи ещё не вернулся с ночного дежурства, а Наруто с рассветом ускакал в неизвестном направлении. Скорее всего, изучать какую-то «такую, ттэбайо, крутую технику, ну прям с ума сойти», о которой рассказывал вчера так эмоционально, что в процессе разбил сонному Саске нос, неудачно махнув рукой в сторону. Саске с хмурым видом коснулся кончиками пальцев слегка распухшей переносицы, очевидно, подспудно уловив ход её мыслей. Он вообще в некоторых вещах был поразительно проницательным. В других же, к сожалению, мог посоревноваться в толстокожести и тугодумии с Наруто. — Не трогай, дай мне. Вероника хлопнула его по ладони и, проигнорировав недовольный взгляд, опустила на его нос свою. Саске сначала напрягся, но затем, осознав смысл её манипуляций, прикрыл глаза и любезно позволил за собой поухаживать. Мягкое зелёное свечение чакры стало словно продолжением её самой. Две недели назад она пришла к Хокаге и, поклонившись, попросила прощение за своё отвратное поведение. Она попросила перевести её из стажёров в постоянный штат госпиталя и клятвенно обещала больше никогда не подводить и отлучаться на миссии только в самых редких и крайних случаях. Цунаде согласилась подозрительно быстро. Момо подозревала, что во всём этом замешан кто-то третий, с длинными волосами, стянутыми эластичной резинкой, и грустной полуулыбкой. Кстати, о нём. — С возвращением. Вероника даже не обернулась, просто почувствовала за спиной знакомую чакру, приносящую с собой уют и чувство безопасности. Саске вновь нахмурился, скорее больше по привычке, чем действительно из-за дурного настроения, и снова расслабился, когда понял, что она закончила с лечением. Он покосился в сторону Итачи и протянул, жуя гренок: — Опять ночами где-то шатаешься. Подглядываешь в чужие окна по приказу Каге? Итачи подошёл к ним ближе и мягко опустил ладонь на её голову. — Разумеется. Смотрю и завидую тем, кто храпит в потолок, пока я сижу на ближайшей крыше, — не удержался тот от шпильки в сторону брата и обратился к обоим уже более мягким тоном: — Позавтракали? — Заканчиваем, — ответила Вероника, поднимая к нему голову. И отчиталась отчего-то: — Рисоварка выключится через десять минут, мясо и онигири с капустой в холодильнике, мисо-суп на плите. Ты голоден? — Нет, я сначала посплю. Она улыбнулась ему и с радостью отметила ответные весёлые искорки в утомлённых длинной ночью чёрных глазах. Что-то в нём переменилось с того памятного дня у храма Накано. Она не могла сказать точно, что именно, ведь Учиха всё так же оставался самим собой в целом. Возможно, это была появившаяся из ниоткуда подозрительность, а может наивная, глупая, детская надежда, но ей казалось, что та безмолвная молитва у прогнивших половиц помогла ему сбросить со своей души часть груза. И ожить ещё больше. За время знакомства Итачи прикипел к ней настолько, что позволял милостиво многое из того, за что других отправил бы в Цукиёми. Он относился к ней с добротой и заботой, и Момо не могла подобрать таких слов благодарности, которые бы в полной мере отразили её признательность за доверие к своей скромной персоне. Но весь этот долгий путь он проделал по шагу, медленно, дюйм за дюймом сокращая между ними дистанцию. А потому Веронике было проще заметить перемены, возникающие в его поведении. И в отношении окружающих тоже. Саске всегда был для Итачи своеобразным порожком, о который он спотыкался раз за разом, упорно отказываясь смотреть под ноги. Он страдал от вины перед младшим братом, не показывая этого, и ещё больше страдал при этом от маниакального желания устроить его жизнь. Если в первые месяцы Саске готов был разнести половину Конохи из-за злости на поступок Итачи в прошлом, то теперь бесился из-за наставительных речей и опеки в настоящем. Холодная война между ними превратилась в периодический обстрел шпильками и чемпионат по выразительному цоканью и фырканью. Оба застряли на полпути друг к другу и не знали, как сделать следующий шаг. Но в последние дни старший из братьев подуспокоился и перестал лезть в жизнь младшего. Он словно посмотрел на себя со стороны и понял, как выглядят его попытки проявить непрошенную спустя годы любовь. Выдохнув, Итачи сбавил градус заботы и дал Саске больше свободного пространства, в котором тот, как оказалось, безумно нуждался. И вздохнул от этого с облегчением. Освободившееся эфирное время перераспределилось на Наруто. Гиперактивный джинчуурики нарадоваться не мог тому, что Итачи нашёл в своём плотном графике пару часов для совместной тренировки. Учиха в тот день подчистую размотал Узумаки на полигоне, но после этого провёл долгую, степенную лекцию о слабых и сильных сторонах будущего Шестого, ткнув носом в слишком большое количество масштабных, но шумных и медленных техник. Юноша побежал с полученной информацией к Джирайе и вот уже вторую неделю усиленно работал над усовершенствованием своих навыков, периодически сверяясь с Итачи на всех этапах. Его старый сенсей при этом разводил руками и не переставал возмущаться тому, что говорил всё это время, вообще-то, то же самое. Но, видимо, Наруто не хватало ещё одного мнения. Больше всего Вероника эгоистично замечала всё, что касалось её скромной персоны. И это казалось ей как минимум странным. Потому как Итачи неожиданно начал хвалить её за мелкие успехи, отмечая порой, до смешного, даже то, что она приготовила поесть или перегладила всё постельное бельё. Как-то вечером он вынес ей, засидевшейся на энгава за лекциями, чай, а затем при наличии свободного времени начал делать это постоянно, заявив, что ему не трудно порой самому о ней позаботиться. Отросшие волосы Портер превратились в его персональную антистресс-игрушку — Итачи постоянно тянулся к ним, чтобы пригладить или намотать на палец прядь. Прикосновения превратились для него в привычку, и это так напоминало ей родительскую опеку, что начинало настораживать. Ей казалось, провалившаяся попытка опеки над Саске превращалась в попытки опеки над ней. — …в своём розовом мире. Ты вообще меня слышишь? Момо резко подняла голову и столкнулась взглядом с прищуренными от раздражения глазами Саске. Тот стоял рядом с ней и нервно тарабанил пальцами по столешнице. Иногда ей хотелось влепить ему подзатыльник, да побольнее. — Прости, я задумалась. Уже выходим? Тот фыркнул себе под нос, развернулся на пятках и ушёл. Судя по всему, ответ положительный. Итачи на кухне уже не было, наверное, пошёл отдыхать. Вот уж кто заслужил здоровый сон больше других. А ей пора на тренировку – выслушивать едкие комментарии и получать ожоги. Саске сидел на пороге и вертел в руках кунай с прикреплённой к нему взрывной печатью. Он подождал, пока Вероника обуется и медленно побрёл в сторону полигона, ни разу не обернувшись назад. Тренировочная сумка мерно била его по бедру с каждым шагом, внутри звенело железо оружия, но юноша не обращал на это никакого внимания. В последние дни он был особо задумчив и погружен в самого себя, словно часами вёл внутренние диалоги и пытался найти выход из одного ему известного лабиринта. Ей хотелось помочь Саске найти дорогу домой, но для этого нужно было залезть ему в душу. А этого он не позволил бы даже Наруто. Как же хотелось сорвать со всех них этот плотный кокон из тайн и недомолвок. Как же тяжело было жить с шиноби, язык которых связывался приказами Каге, Совета и десятками внутренних стопоров. По прошествии времени Вероника всё больше понимала, почему Итачи постоянно отмалчивался. Он просто не умел иначе. Они все не умели. — Как ты связалась с ним? Портер отвлеклась от разглядывания стриженного затылка Саске и изумлённо приподняла брови. Смотрел он всё ещё куда-то вперёд, но обращался определённо к ней. — С кем? – спросила она немного рассеянно. — С Итачи. Она немного напряглась, замедляя шаг. Саске решил ступить на топкую, опасную тропинку первым. Прощупывал почву? Пытался понять, как много ей известно? Или просто устал от молчания, так же как она, и просто хотел поговорить по душам? В последнее верилось с трудом, но Веронике казалось, что Учиха, возможно, просто устал искать ответы сам. — Я уже говорила тебе при первой встрече. Они с Кисаме вытащили меня из подземелий Орочимару. Пейн считал меня полезной, так что я больше полугода шаталась с ними лесами. — А потом он притащил тебя с собой в Коноху? — Скорее я его притащила, — пожала плечами Портер, вспоминая вновь те ужасные, душные дни в госпитале. — Он в тот момент мог только задыхаться и лихорадить. — Насколько сильно? — Настолько, что я боялась за его жизнь. Саске ненадолго замолк. Он немного ускорил шаг и достал руки из глубоких карманов. Щёлкнул пальцами в воздухе, формируя небольшую молнию. Обернулся назад и, притормозив, дождался, пока она его нагонит. — Вы, получается, знакомы уже полтора года? — Что-то около того. — И за это время он ни разу не говорил с тобой обо мне? Врать Вероника научилась за эти самые полтора года всё же недурно. И она могла бы спокойно ответить «нет», чтобы прекратить этот сложный разговор и переключить Саске на другую тему. В конце концов, она обещала Итачи молчать о том, что узнала. Но как же тяжело было скрывать что-то от ребёнка, который, равно как и она, страдал от скрытности Итачи и месяцами мотал себе нервы, не чувствуя под ногами никакой почвы. Нет, даже не так. Саске было в разы хуже. У него буквально шатался под ногами мир, в котором он с трудом находил себе место. Итачи убил его родителей, лишил детства и поставил перед ним глобальную цель — отомстить. Он годами культивировал в мальчике ненависть, но затем манипуляциями вернул обратно в деревню и подрезал крылья, привязывая к себе любовью и опекой. Саске знал что-то, обрывками, иначе не стал бы терпеть брата рядом с собой и вполне мирно сосуществовать на одной территории. Возможно, причиной всему был Наруто, с которым у Учихи была особая связь. Может, всё было куда сложнее. — Он заговорил только в Конохе. До тех пор при посторонних поднимать эту тему было опасно, — начала она расплывчато, поражаясь тому, что, совсем как Итачи, пытается налить побольше воды и придумать, как увести разговор. Но Саске слушал внимательно, цепко держа её взгляд своим. Он почувствовал бы фальшь. – Ты был основной причиной того, что он остался в деревне и вернул себе протектор. Итачи хотел, чтобы ты вернулся домой и не испытывал больше судьбу. Он боялся, что на тебя откроют охоту как на отступника. У дезертиров очень короткая жизнь. — Сам-то не лучше, — фыркнул Саске зло, опуская голову и упираясь взглядом в носки сандалий. – Годами слонялся непонятно где, плевать на меня хотел. А тут неожиданно вспомнил. В его словах было столько искренне детской обиды и боли, что стало иррационально дискомфортно. Саске не любил откровенничать и делиться тем, что на душе. Ему всегда было проще закрыться и пережить любую травму внутри себя – единственного человека, которому он действительно доверял. Даже такой короткий выплеск Вероника расценила как показатель того, что стала ему куда ближе, чем думала раньше. И, прислушавшись к словам, ощутила в груди ноющую боль. Не так выражают обиду на тех, кого ненавидят. Так говорят о тех, кого любят. Несмотря на всё, через что они прошли, Саске всё же любил Итачи. Вдохнув поглубже, она постаралась ответить ему поддержкой. — Это… не самый лучший его поступок. – Сказала она осторожно, подходя к мальчику ближе. Прикоснуться боялась – Саске мог испугаться собственной откровенности. – Ты знаешь его куда лучше меня и понимаешь, думаю, что у любого поступка Итачи есть свои причины. Только чтобы узнать их – нужно залезть к нему в голову. Думаю, вдвоём мы с этой задачей справимся. Саске вскинул голову, смотря на неё со странной настороженностью, даже неверием. — Обещаешь? — Обещаю, — ответила она ему честно. Он был таким уязвимым сейчас, таким бесконечно нуждающимся в помощи. Она не смела его подвести. – Я попрошу, нет, потребую дать хотя бы часть ответов. В своё время я наистерила на него так, что он начал со мной говорить. Может, и с тобой получится. Саске выразительно выгнул бровь. Пряча свою боль в укромный уголок за сердцем и снова принимая невозмутимый вид. — Ты закатила ему истерику? – Вероника послушно кивнула. — И он на это повёлся? — Видимо, я была очень категорична. Или на это повлиял его разбитый нос. В глазах Саске плескалось что-то странное, похожее на уважение. — Ты разбила ему нос? – тупо повторил он за ней, не веря, очевидно, что такое возможно. — Лбом, — кивнула Вероника. — Это был очень импульсивный поступок. Он меня разозлил, и я не придумала ничего лучше. Саске как-то странно хмыкнул, немного поджав плечи, затем сделал это снова. Странное, словно зацикленное движение. Моргнув, Вероника поняла, что ошиблась в своих предположениях – это был его смех. Неуверенный, тихий. Саске давил его, равно как делал это раньше Итачи. Он трясся едва заметно от еле скрываемого веселья, и держал губы плотно сомкнутыми, чтобы не выдать себя. Видимо, картина подруги, пробивающей лбом нос брата, вызывала у него исключительно положительные эмоции. Улыбнувшись ему в ответ, Портер подмигнула легко и направилась дальше в сторону полигона. Саске направился следом. Кажется, ей удалось разогнать ненадолго зиму в его душе и призвать весну. Кстати, о весне. Деревня готовилась к Хана Мацури. Коноха и Суна подписали договор о расширенном сотрудничестве. Партнёры хотели отметить усилившуюся не только на бумаге дружбу деревень крупным совместным праздником и выбрали для этого приближающийся фестиваль цветов. Несмотря на угрозу «Акацки» Каге считали своим долгом дать своим народам возможность стать ещё ближе и дружнее. Потому что даже в самые тёмные времена не стоило забывать о том, насколько прекрасна бывает жизнь. По всей территории Конохи ставились ярмарочные шатры, в центре разбивалось место для главной сцены и посадочных зрительских мест, торговцы заготавливали сувениры и закуски, инициативные шиноби помогали украшать здания растяжками и фонариками. Момо с Наруто в один из дней вызвались волонтёрами и при поддержке товарищей расстарались до такой степени, что гирлянды на центральной площади теперь при включении формировали гербы союзных деревень. Бледная до синевы от недосыпа Шизуне была в восторге. Сама Вероника нервно дёргала глазом и активно регенерировала после случайного удара током. Коноха гудела в предвкушении праздника. На улицах появлялось всё больше туристов и заезжих торговцев, АНБУ сбивались с ног в попытках обнаружить любую потенциальную угрозу, гражданские, наплевав на все меры предосторожности, просто наслаждались приятными хлопотами. Среди местных ходили слухи, что Цунаде решила научить молодого Казекаге пить, а клан Яманака обогатился на глазах, так как в их цветочный магазинчик теперь стояла настоящая очередь. В госпитале готовились принимать пациентов с мелкими травмами и последствиями пищевых отравлений. Хорошо, что праздник не длился вечно, и скоро они все смогут отдохнуть. После тренировки шиноби разошлись по своим делам. Вероника сбегала в госпиталь, пропала на несколько часов за подготовкой реактивов и подписанием бумажек. После обеда её вместе с частью медсестёр отпустили обратно домой. Кацуро-сан заявил, что основные задачи за персоналом почти закрыты и до конца дня все всё равно будут плевать в потолок. К великому счастью сейчас у них было мало пациентов и палаты были наполовину пусты. Страна Огня переживала относительное затишье. Дом встретил её теплом и уютом. На кухне тикали размеренно механическое часы, поскрипывало еле слышно старое дерево, в воздухе отчётливо ощущался запах жасмина, а на энгава горел еле ощутимо огонёк знакомой чакры. Несмотря на домашний вид и расслабленную позу, вид у Итачи был утомлённый, а это значит, что сегодня после короткого дневного сна он успел сбегать к начальству на поклон. Учиха совсем не ценил остатки собственного здоровья, и Веронике, как она ни пыталась, не удавалось пока убедить его в том, что с самоотверженностью необходимо завязывать. Прошли те времена, когда он послушно пил свои пилюли. Быстро перекусив и смыв дневную усталость в душе, Вероника вышла во внутренний двор и легла на нагретый за день солнцем деревянный настил энгава. В Коноху пришла настоящая весна, так что теперь можно было смело кидать на доски дзабутоны, брать с собой раскладные столики и работать на улице, впитывая в себя солнце. Итачи руководствовался той же логикой. Он сидел, подставив бледное лицо робким тёплым лучам, опять что-то читал, разглядывая свиток сквозь прямоугольные стёкла очков, и медленно цедил чай. Зрение его стремительно катилось к нулю, от полной слепоты спасала только терапия Цунаде и неприменение мангекьё. С боем признав собственный недостаток, Учиха согласился натянуть на нос линзы и разгружать глаза хотя бы за письменной работой. Очки ему безумно шли. В них он напоминал ей банкира, важно расхаживающего с портфелем и пьющего на ходу кофе из Старбакса. Таких в центре города из её прошлой жизни водилось немало, и все они были до жути взрослыми. Итачи тоже был таким — взрослым, серьёзным, молчаливым и красивым. С немного вытянутым, мягким в своих чертах лицом, часто омрачённым тенями. Гладкой ухоженной кожей, на которой отчего-то упорно не росла щетина, неаккуратной длинной чёлкой, всё никак не идущей под ножницы, и тугим хвостом угольных волос. Не удивительно, что при таких внешних данных к нему тянулись. Но, увы, погружённый в себя и не особо нуждающийся в социализации, Итачи это внимание замечал слабо, чем уже успел разбить немало девичьих сердец. Была среди этих несчастных и его бывшая сокомандница, признавшаяся ему в чувствах прямо посреди тренировочного спарринга. И, проигнорировав однозначный отказ, решившая подкрепить слова действиями. Ошарашенная случившимся в госпитале конфликтом с Юки, Вероника в тот день по возвращению домой направилась к другу выяснять подробности случившегося. И взъярилась ещё сильнее, когда в ответ на её простой вопрос Итачи поджал уязвлёно разбитую губу и попросил не лезть не в своё дело. Узнав от неё о случившемся в кабинете, Учиха, правда, тут же пошёл на попятную и даже извинился за свою грубость. Они больше десяти минут вели странный, сбитый, немного неловкий диалог о том, как Юки решила начать откровенничать во время складывания печатей и попыталась его поцеловать. Между ними завязался спор, о подробностях которого Итачи помалкивал, и в итоге эти двое изрядно намяли друг другу бока. Точнее, наминать бока собиралась Юки, а Итачи пытался остудить её пыл, но никак не мог поймать в гендзюцу наловчившуюся работать с ним в паре девушку. — Мне стоит беспокоиться? — только и спросила тогда Вероника, аккуратно сращивая тонкую кожу на его губах. — Она страшно на меня злилась. Словно я тебя по голове дубиной огрела и к батарее приковала, утащив из-под её носа. Но это же не так. Ты ведь не моя собственность. Итачи хмыкнул. Он отвернулся от неё, пальцы скользнули вдоль его губ, проехались по линии челюсти и повисли в воздухе, всё ещё отсвечивая зелёным. — Не думай об этом, — ответил он тихо, смотря куда-то вглубь дома. — Ревность — это всего лишь страх потери. Но нельзя потерять то, что никогда тебе не принадлежало. Когда-то она это поймёт. Вероника старалась ему верить. Пусть и знала, что он скрывает самое важное, решив по-своему защитить. В этом он был слишком хорош. Утомившийся от хронического из-за кошмаров недосыпа организм плавился, пригретый солнцем. Вероника медленно погружалась в дрёму, лёжа на тёплых досках и любуясь работающим Итачи из-под полуопущенных ресниц. Он расплывался призраком и был похож на большое пятно, вокруг которого медленно плыли мелкие, но отчего-то чёткие пылинки, похожие на дневные звёзды. Что за сравнения пошли... Веки опустились окончательно. — Я сегодня Кисаме видел. Вероника резко села. Вся сонливость вмиг ушла, прогоняемая звуками его обеспокоенного немного голоса. Она подползла к нему ближе и заглянула в прищуренные глаза, смотрящие на неё поверх очков. — Ты был в подвалах Корня? Итачи кивнул. Он сдвинул брови к переносице, и образовавшаяся там морщинка показалась Веронике слишком глубокой для человека, которому скоро будет только двадцать два. — Над ним до сих пор работают, но безуспешно. Я говорил Ибики-сану, что Кисаме не сдастся, но он считает, что раскалываются все, нужно только время. Момо покачала головой. Ибики не слонялся с Хошигаки по лесам-болотам и не спал под одним плащом, а потому совсем его не знал. Кисаме до сих пор не откусил себе язык лишь потому, что чего-то ждал, а до тех пор он будет терпеть что угодно. Видимо, Итачи думал о том же самом. — Думаешь, он ждёт приказа Пейна? С тихим вздохом Учиха снял с переносицы очки и отложил в сторону свиток. Веронике сразу стало стыдно за свою слабость из-за недельного недосыпа — его синяки под глазами были куда больше и глубже. — Я думал над этим. Но подвалы слишком хорошо охраняются. К тому же, во всём этом нет смысла. «Акацки» залегли на дно, у нас нет никакой информации даже о передвижениях. Вероника пожала плечами. Он, как и обещал, старался делиться с ней новостями, если это не противоречило приказам Цунаде. И пускай узнавала она только то, что было позволено – всё равно чувствовала благодарность даже за обрывки информации. — В моём участии во всём этом тоже нет смысла. То я была нужна, то про меня неожиданно забыли. Возможно, у них теперь новая цель? Учиха уже привычно подцепил пальцами прядь её распущенных волос и намотал её на палец, задумчиво смотря куда-то поверх девичьего плеча. Антистресс-терапия в действии. Однажды он так увлёкся, погрузившись в себя, что забыл о ней и дёрнул до боли, когда решил просто встать и уйти вместе со своей новой игрушкой. Она не была на него в обиде за это – Веронике порой казалось, что Итачи просто не вывозил тот объём ответственности и работы, который сыпался на него с двух сторон что яблоки с деревьев. — Сейчас рассуждать об этом бессмысленно. Пойдём, кое-что покажу. Он спокойно поднялся на ноги и ушёл в дом, совершенно позабыв про свитки. Подхватив оставленные им вещи, Момо поспешила внутрь. Когда она хлопала створкой фусума, Учиха как раз поднимался по ступеням. Ей ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, предварительно аккуратно свернув свиток и положив рядом очки, на видное место. На прошлой неделе Наруто не заметил их, валяющихся на диване, и сел сверху. Итачи уверенно поднимался лестницей на второй этаж. Чтобы догнать его, ей пришлось ускорить шаг и перепрыгивать через две ступеньки. Внутри дёрнуло данным Саске обещанием – поговорить. Мальчиков как раз не было дома, они могли спокойно побеседовать один на один и решить затянувшийся между братьями конфликт. Если Итачи, конечно, захочет вести с ней диалог. — Итачи, я хотела поговорить. Стоило ей оказаться достаточно близко, как он ловко ухватил её за запястье и втянул к себе в комнату. Вероника даже пискнуть от удивления не успела, а он уже закрывал за ней сёдзи, опираясь ладонью на плотное дерево створки. На какой-то краткий миг она оказалась зажата между ним и дверью, с зависшей в воздухе просьбой и лёгким волнением в груди. Она чувствовала ответственность перед Саске и самую малость – иррациональное смущение перед самим Итачи. — Что-то случилось? – спросил он, наклоняя голову. Когда они стояли вплотную друг к другу, разница в росте ощущалась как никогда остро. Веронике порой хотелось встать на носочки, чтобы хоть немного сократить это расстояние. — Да. Саске пытался просить у меня совета. Итачи вздохнул и сделал шаг назад. Он отпустил её руку и Вероника рефлекторно прижала её к груди. Она запоздало осознала, что он всё это время держал большой палец опущенным на тонкую кожу, отсчитывая сбившийся пульс. Профессиональная привычка? — Полагаю, по поводу меня? — По поводу твоего молчания, — выдохнула она, делая неуверенный шаг в его сторону. Он не замкнулся сразу – задал уточняющий вопрос. Это был уже добрый знак. – Саске запутался, он месяцами пытается найти истину, но не получает в ответ ничего, кроме туманных намёков. Он не справляется, Итачи, и ищет помощи у других. Что ты ему сказал? Учиха свёл страдальчески брови и посмотрел в пол, борясь с собственной натурой. Вероника видела – он хотел привычно уйти от разговора и заняться тем, за чем и позвал её к себе. Но отчего-то не делал этого. Старался идти навстречу, с боем отвоёвывая у самого себя право на диалог. Отвернувшись от неё, он посмотрел в окно и выдохнул тихо, собираясь с силами. Ломая дурную привычку отмалчиваться и держать всё в себе. Отпускал поводья контроля, охватывавшие всё, что его окружало. Итачи учился жить. И принимать последствия этой жизни. — Я сказал ему, что всегда был, есть и буду Учиха Итачи из Конохи, — выдохнул он, наконец, когда Момо начало казаться, что он уже не сможет заговорить. — Что барьер был открыт для меня всегда, а потому я так легко проник внутрь несколько лет назад. Что я по-прежнему служу деревне и ни разу не нарушал данных как шиноби, клятв, а значит, нахожусь под защитой Каге. То, что случилось – личное, только между ним и мной, а потому не должно трогать окружающих. И если он действительно считает, что обязан отомстить, то должен как минимум добиться уважения в деревне и доказать, что способен быть со мной на равных. Вероника замерла, обрабатывая полученную информацию. Это было немного подло с его стороны – ткнуть Саске носом в собственный новый статус и тем самым подчеркнуть, что любая попытка нападения будет расценена как акт агрессии против Конохи. Зная манеру Итачи подавать информацию, он буквально похвастался своей неприкосновенностью. И Саске ничего не оставалось, как согласиться с этим, когда он увидел рядом с братом собственного лучшего друга, смеющегося вместе с ним над общими шутками. Младший был не глуп и прекрасно понимал, что, будучи одиноким нукенином, не сможет тягаться с Итачи. А взяв сообщников, станет не лучше «Акацки» — обычным террористом, который ради личной вендетты уничтожит попутно собственный дом. Итачи, всё же, бывал жесток к тем, кого считал своими близкими. Вероника на себе испытала его заботу, и если бы не его прямая вина перед ней – и дальше ловила бы себя на мысли, что он дёргает за ниточки в попытках сделать её жизнь комфортнее. Бедный Саске, за что же он так с ним? — Ты привязал его к деревне, — протянула она на выдохе, смотря на его напряжённую, прямую спину. Итачи сжал ладони в кулаки, — и думал, что, живя здесь, он вспомнит об узах. Он кивнул немного заторможено, поощряя ход её мысли. Значит, она не ошиблась. Итачи хотел быть для Саске комиксным злодеем – хитрым манипулятором, ставящим подножки на его пути к высшей цели. Таким, какой, заперев героя вместе с собой даст ему возможность присмотреться получше и увидеть в тёмной душе свет. Смирится с ним и снова примет в своё сердце, как раньше. Или просто стерпит всё, дождавшись нужного момента, и всадит нож в сердце. Учиха, безотчётно и всеобъемлюще любящий младшего брата, кажется, был готов к любому исходу. — Но почему ты просто не попытаешься с ним нормально поговорить? – спросила она тихо. – Почему не поможешь справиться с хаосом в его голове и дать узнать правду? — Потому что я не знаю, что мне делать. По голове словно мешком с песком ударили. Вероника застыла смотря бездумно на то, как он медленно оборачивается к ней – поджатые тонкие губы, сведённые к переносице брови и упрямство, семейное упрямство на лице, сражающееся на смерть с принятием собственной беспомощности. Учиха Итачи вслух признавал своё поражение. Расписывался перед ней в том, что действительно мотает Саске нервы оттого, что понятия не имеет, как с ним поступить. И слишком горд, чтобы просто попросить о помощи и втянуть в это дело посторонних. Кто-то другой разозлился бы. Момо хотела тоже. Накричать на него, обвинить в том, что он своей гордыней ломал Саске жизнь. Но слова стояли в горле, пустые и ненужные, потому что она видела – Итачи прекрасно справлялся с этим и сам. В уголках глаз против воли собрались слёзы – ей больно было видеть его таким. Она сделала в его сторону ещё один скользящий шаг. Хотела прикоснуться осторожно, показать, что всё ещё на его стороне, несмотря ни на что. Но он отшатнулся, отводя бегающий взгляд и продолжил неуверенно, словно наконец нашёл в себе смелость рассказать: — Я годами жил с убеждением, что все мои решения и поступки верны. Я был настолько самоуверен, что распланировал собственную жизнь и жизнь Саске до момента моей смерти. Решил, что лучше знаю, как ему жить, к чему стремиться, чего он на самом деле должен хотеть. Считал его своей собственностью. Я заставил его себя ненавидеть и упивался этим чувством, потому что только так мог быть уверен, что он будет помнить меня. Но когда я оказался в Конохе – всё посыпалось, сгорело и превратилось в прах. И теперь я просто не знаю, как заново отстроить те мосты, что я разрушил собственными руками. Как раздуть этот хрупкий огонёк доверия, что снова появился между нами. Как рассказать ему правду и не сделать при этом ещё большим врагом. Признание далось ему дорого – Итачи казался пойманным в ловушку собственных убеждений. Его гениальность сыграла с ним злую шутку. Он настолько привык к остроте своего ума, что до сих пор не мог поверить в то, что способен ошибаться. Спотыкаться, как обычный человек, и допускать регулярные промахи. Его настолько испугал крах долгоиграющих планов, что он спасовал перед братом и не смог взять себя в руки, чтобы решить этот вопрос. Он закрылся в себе, игнорируя последствия поступков и решений, и не мог найти силы просто посмотреть на них. А когда всё же бросал взгляд – ошибался снова, раз за разом, всё больше загоняя себя в угол. Итачи ненавидел ошибаться. Вероника не знала, как ему помочь. Она неуверенно раскрыла руки и обомлела вновь, когда он, сдавшись окончательно, сократил расстояние между ними и шагнул в её объятия. Принимая молчаливую поддержку, принимая его самого – такого не идеального, человечного, оступающегося, причиняющего боль окружающим своими поступками. Такого безгранично доброго и не менее жестокого. Живого. Она не боялась его таким. Не чувствовала разочарования, пусть внутри и ныло немного от обиды за боль Саске. Момо было тяжело на груди от того, как много ему пришлось пережить за эти годы. Она чувствовала – его страдания начались долгие годы назад, задолго до той самой ночи. Итачи нёс на себе огромный крест своих убеждений и стыдливо прикрывал его ветошью, не решаясь кому-либо рассказать. Он и не планировал, в общем. Пока будущее не рассыпалось в его руках и не вытекло сквозь пальцы. Пока жизнь не щёлкнула по носу, сломав его при этом в нескольких местах. Наказывая за фамильную спесь и слишком большую уверенность в своих силах. Итачи немного давил на неё своим весом, так что она медленно осела на колени, утягивая его за собой. Позволила ему опустить голову на своё плечо и просто помолчать, смиряясь с настоящим, где он был не всесилен. Где зацикленность на чём-то сужала его кругозор и не давала увидеть общую картину. Где он был обычным человеком. Способнее и умнее многих, но всё же не совершенным, как наивно полагал. — Ты ведь любишь своего брата, – сказала она чуть позже, осторожно поглаживая его спину. — Да, — так же тихо ответил он, упрямо зарываясь носом в её волосы. Вероника вздохнула и сжала руки сильнее, притягивая его к себе. Ей так хотелось смахнуть волшебной палочкой всю тоску с его души, увидеть вновь улыбку и немного рассеянный взгляд поверх очков. Сделать вид, что разговора этого не было, а Итачи всё тот же – вечно спокойный, вечно уверенный в себе и своих решениях. Но этот пластырь нужно было сорвать. Выпустить всё, что годами копилось внутри, и очистить его душу, промыть её, как застарелую рану. Позволить ему освободиться от самого себя. И освободить тем самым Саске. — Если правда любишь его – поговори с ним, — сказала она всё же, едва шевеля губами. Почувствовав, как он напрягся, она успокаивающе провела ладонью вдоль спины. – Какой бы горькой ни была правда, она всегда лучше лжи. Саске заслуживает этого, как никто другой. Он очень устал и запутался. Это не закончится ничем хорошим, ты же знаешь. — Мне никогда не искупить вину перед ним. — Не узнаешь не попробовав, — подбодрила она его, медленно отстраняясь и разводя руки в стороны. – Если тебе нужна будет помощь – есть мы с Наруто. Не забывай об этом. Ты не один, и никогда не был. Итачи возвращал себе самообладание. На лице вновь появилось привычное, слегка отстранённое выражение лица, напряжение медленно уходило из тела. Настоящий шиноби, он умел быстро стряхивать с себя лишнее. Вздохнув, мужчина посмотрел на неё с безграничной усталостью и искренней благодарностью в тёмном взгляде. Словно разбил несколько самых уродливых своих масок и, наконец, показывал своё настоящее лицо. Вероника неуверенно улыбнулась ему, и он пару секунд спустя отзеркалил это движение. Немного неловко, но совершенно искренне. — Обещаю, я поговорю с ним, — сказал он тихо. – Мне нужно обсудить для этого кое-что с Цунаде-сама. Как только получу её позволение – соберу вас всех, хорошо? Портер кивнула ему, легко и уверенно. Так, словно слова его были непреложной истиной, в которую верить положено было по умолчанию. Она не сомневалась, что он сдержит своё обещание. Если Итачи клялся, то нёс эти клятвы с честью. Протянув к нему руку, она неуверенно погладила его по предплечью. — Мы всегда на твоей стороне, Итачи. Учиха хмыкнул немного грустно, рассеянно дёргая её за прядь волос. Несильно, почти игриво. — Не самое лучшее ваше решение. Вероника сначала набрала в лёгкие побольше воздуха, чтобы успокоить его и приготовиться к новому сеансу психотерапии, но замерла, когда поняла, что Итачи…шутил. С долей иронии, пущенной в голос, и едва заметной ухмылкой в уголке губ. Отпуская произошедшее и принимая её поддержку с благодарностью. Но всё же пытаясь закрыть эту тему и перевести её в более безопасное русло. И она позволила ему это сделать. — Ты, кажется, хотел мне что-то показать. Итачи встрепенулся. Зацепившись за тему, далёкую от его душевных переживаний, он спокойно кивнул и, поднявшись на ноги, немного отошёл в сторону. — Подожди минутку. И он полез в один из встроенных в стену шкафов с кучей полок. Момо честно пыталась запомнить, как он называется, но затем махнула на это неблагодарное дело рукой, решив, что проще будет просто спросить, чем забивать голову бессмысленным набором букв. Она попыталась заглянуть Учихе за спину, чтобы увидеть, что же он там ищет, но тот неожиданно развернулся, сжимая в пальцах плотный свёрток. — Держи, завтра пригодится. Вероника неуверенно повертела в руках плотную упаковочную бумагу, обмотанную верёвкой. Тяжёлое, мягкое, похожее на ткань. — Мой день рождения давно прошёл, — сказала она рассеянно. — Подарки дарят не только на день рождения. Подбадриваемая его уверенным взглядом, она освободила потенциальный подарок от упаковки и тут же медленно опустилась на колени. Она расправляла перед собой праздничную юкату, расшитую ветками цветущего персика. Нежные, почти пастельные тона и детальная, качественная прорисовка делали ткань похожей на картину, но никак не на одежду, которую можно было испачкать или порвать. Мягкая, приятная на ощупь, она почти струилась между её пальцев, ногти цеплялись за нить вышивки... — Я не могу это принять. Он не дал ей вернуть подаренное. Итачи мягко накрыл её ладонь своей и покачал головой, снова сводя брови к переносице. Кажется, её отказ немного его задел. — Возьми, или завтра будет не в чем идти. Вероника боролась между чувством глубокой признательности и каким-то неопознанным приятным ощущением, рождающимся где-то в грудине, за укромным местом в сердце. Ей было… немного неловко, стеснительно. Словно это не простой подарок был вовсе – знак внимания. Какой мужчина мог оказать женщине. Но ведь это был Итачи, а не какой-то «кавалер», как называла любого потенциального партнёра Сузу-баасан. Тот самый, что был её верным другом и опорой долгие месяцы в Конохе и за её пределами. Возможно, он действительно просто хотел сделать ей приятно, как делала она, когда приносила домой оданго или готовила полюбившийся ему тыквенный пирог. — Спасибо, — искренне поблагодарила она, сжимая его пальцы в своих. – Но, Итачи, ты и так слишком много для меня делаешь. Я же вовек с тобой не расплачусь. Он пожал плечами, отчего-то отводя взгляд в сторону. — Ну, учитывая, сколько ты зарабатываешь… Ты бы не накопила на неё до конца своих дней. Скулы залило стыдливым румянцем. Вот же жук, умел он вовремя и к месту упрекнуть. Вероника снова опустила взгляд на ткань юкаты, взяла в руки лёгкий, тонкий пояс оби и поймала себя на том, что эта расцветка кажется ей знакомой. Она где-то ещё видела такой же цветущий персик, чувствовала эту ткань на себе, хотя не примеряла раньше подобных вещей и даже не видела вживую, предпочитая магазины готовой одежды. Пальцы огладили хлопок в поисках ответа, она пыталась вспомнить, перебирая в голове всё, что могла. Итачи молча понаблюдал за ней, а затем отошёл в сторону, позволив ей полюбоваться действительно красивой одеждой. Через пару минут, наполненных уютной тишиной, он вернулся, опустился рядом с ней на колени и протянул какую-то небольшую вещицу, которую она не могла разглядеть боковым зрением. Вероника оторвалась от рассматривания ткани и сфокусировала взгляд на втором даре. И отшатнулась в ужасе, когда поняла, что вспомнила обе вещи – юката и деревянный гребень для волос, украшенный тканевыми и металлическими цветами. Вниз по позвоночнику пробежал неприятный холодок. Она рефлекторно сбросила ткань с коленей, будто та была отравленной, и отползла немного назад, увеличивая расстояние между собой и источником паники. Внутри зарождалось знакомое чувство потери контроля, тревога и приближающийся криз звенели в голове, опускаясь вниз тяжестью. Расправленная на коленях ткань выглядела немного иначе, в тёплом дневном освещении оттенки искажались и тоже неуловимо менялись. Но теперь, когда воспоминание всплыло в голове яркой вспышкой, она видела и знала, что перед ней. Портер спала в этой юкате и этим гребнем в волосах, пока сквозь сёдзи к её футону полз огонь. Она чувствовала на себе эту мягкую, скользящую вдоль смятых мышц и раздробленных костей ткань. Она целую неделю видела кошмары, в которых фигурировали вещи, которые Итачи сегодня решил преподнести ей в качестве подарка. Словно предсказала это событие, а значит и то, что ждёт дальше. Она ведь никому не рассказывала о том, что видела, думая, что всё происходящее – её дурное воображение и не более того. Откуда он мог узнать? Как такое совпадение вообще возможно? — Вероника? Она прикрыла лицо руками. Осознание сложившейся ситуации выливалось наружу непрошенными слезами и дрожащими коленями. Она снова чувствовала себя такой же слабой и беззащитной, как и в тот день, кода почти умерла впервые – отравившись газом. Потому что опять чувствовала приближающуюся угрозу, неотвратимую и предрешённую. Ощущала, как ползут вдоль кожи липкие щупальца огня и сжимают шею, перекрывая доступ кислороду. — Вероника, что случилось? Тебе плохо? Обеспокоенный Итачи коснулся её плеча ладонью и потряс немного, пытаясь добиться от подруги хоть немного внятного ответа на свои вопросы. Он мягко отнял её ладони и от лица и постарался заглянуть в глаза, но Вероника продолжала молчать, глубоко дыша носом и концентрируясь только на том, чтобы не сорваться в очередной вегетативный криз. Это были не кошмары. Это был вещий сон. Завтра ночью её попытаются убить.