Нашёл бомжа, не отдам обратно

планы на это лето: музыка на кассетах, кутаться на вокзалах, путаться в одеялах — чуть дрожим поутру. скомканны и раздеты, молоды и бессмертны — чуть дрожим на ветру. дальше бежать и со всей дурной силы, пока растут крылья, дальше лететь за малиновым солнцем, пока не вернётся ночь. в нашей игре нет правил — ссадины и укусы, больно — не значит грустно. помню твои глаза, точно такого цвета. жаль, что уже не лето — я бы тебе сказал. и дальше бежать, и со всей дурной силы — и вырастут крылья. дальше лететь за малиновым солнцем, пока не вернётся ночь. за малиновым солнцем подождёшь со мной, пока не вернётся ночь? sirotkin

Арс в конец поплыл. Жаркие летние дни на мусоровозке текли медленно, а томные вечера в маленькой комнате пролетали, словно в секунду. Они отжали у Катьки вентилятор, и он пахал, как проклятый, но порывы воздуха едва разбавляли духоту, а простыни всё равно были такими мокрыми, что хоть отжимай. Конечно, не только из-за жары. Они целовались и дрочили друг другу каждый вечер, а секс с проникновением случился ещё пару раз. Антон уже не так волновался, однако актив из него был не сказать что огнище. Ладно, в целом всё было неплохо — во многом потому, что из самого Арсения был хреновый пассив, но Антон очаровывал, и летняя влюблённость уже перевалила за тонкую грань, где начинаются долгосрочные планы. Арс легко мирился с обрезками ногтей на полу и Жрачкой, без церемоний залезающей на кровать, а Катька с интересом поглядывала на него каждое утро, когда он складывал на поднос бутеры с расплавленным в микрухе сыром и чай и тащил это в комнату. — Ну смотри. Дома строят где? На территории муниципалитета. Это государственная территория, и чтобы что-то построить, тебе нужно сначала выкупить участок, — Арсений дымил, держа сигарету меж пальцев, и разъяснял Антону основы земельного права. Шесть утра. Всю ночь они не спали. Ясное небо голубело над крышами домов и линиями электропередач с нахохлившимися, мокрыми от утренней росы птицами. Через два часа вставать на работу, но ему всё равно. Потратить жаркую летнюю ночь на поцелуи и секс — ещё один пункт в ту-ду листе из того, что нужно обязательно сделать за жизнь, помечен галочкой. — А если я просто так начну строить, что мне сделают-то? Я же не в центре города. На окраине у леса. И не особняк, маленький дом. Кому какая разница, — прорычал Антон. Скривился, шмыгнул и забрал у него сигарету, нежно проведя пальцами по руке. Как бы невзначай. У него всё было как бы случайно. Без лишних слов, тупых подкатов, комплиментов. Арс привык мечтательно улыбаться, замечая эти мелочи вроде отвороток к стене и шмыганья, когда он волновался. Или то, что он всё-таки выбросил свою дырявую рвань и стянул с комода его носки. А теперь они лежали в постели, курили и говорили. Жрачка тихо сопела у них в ногах, и её плешивый бок мерно поднимался и опускался. Несколько недель забытья с перерывами на работу — боже, как Арсений спешил домой. — Большая разница. Приедут и снесут. Это же государственная собственность. Пойми, ты не имеешь права ничего там строить. — А если я поссать захочу в лесопарке, на государственной собственности, мне баночку с собой таскать? Антон был вредный, как заноза в заднице. Он отказывался оставаться в комнате, пока Арсений был на работе, и тот всегда находил его на завалинке у подвала, либо в бассейне со Жрачкой. Хотя Катя смягчилась и совсем была не против — особенно после того, как Антон починил им слив в толкане, который уже лет пять был признан неисправно сломанным, и по весне там без конца топило. Они пораскрывали рты, когда Антон, чумазый и потный, вылез из-под унитаза с какой-то дрянью в руках: — У вас тут всё из говна и палок, чё вы хотели, — и, кряхтя и матерясь, залез обратно. Катя поморгала, а потом шепнула Арсу на ухо: «женись», и его такая гордость взяла. Он потом спросил у Антона, где унитазы научился чинить. Но Антон мало что рассказывал. Арсений знал, что его шатало по интернатам, и отовсюду он сбегал. Ещё он знал, что у Антона есть младшая сестра и братья, но он не общался с ними давно. Сестру звали Ксюшей. А его самого по документам — Шастун Антон Андреевич; папа у него был из Николаева, мать из Харькова переехала к нему в восемьдесят девятом году, а в Архангельске они оказались, когда Союз развалился; отец был корабельщиком и устроился тут в Севмаш. Сам Антон этого не помнил, потому что ему было пару месяцев от роду, да и вообще на вопросы Арсения про семью больше отмалчивался, уклоняясь от прямых ответов. Очевидно, потом что-то пошло не так. Арсений и не давил сильно. Все истории девяностых были похожи одна на другую, так что можно было догадаться. Захочет — расскажет сам. Ещё он знал, что Антон мечтал купить дом на колёсах, как у американцев, и копил на него деньги. Чтобы там был телевизор и классный матрас, и самый тёплый угол для Жрачки — а то она чихала без конца в последний год, мёрзла. Антон описывал всё это с таким апломбом, будто это было чем-то запредельным и невероятным. Его руки заходились в рваных жестах, когда он говорил, как поставит плёночный навес, чтобы крыша не ржавела; улыбка на лице сияла даже в темноте, когда Арс шутил, что такими темпами можно и биде в унитаз пристроить, с его-то планами. Антон на полном серьёзе соглашался и, помолчав минуту, спрашивал, что такое биде. Не проще ли осесть? Арс с высоты своего образования раскидал ему несколько лучших вариантов. Что жить, по сути, в автобусе едва ли безопаснее, нежели на улице. Что, возможно, придётся часто переезжать с места на место, потому что менты загоняют. Что можно найти бюджетные варианты нормального жилья по цене Газели. Но Антон ни в какую не хотел его слушать, и может быть, на четвёртую их ночь вместе, когда Антон скинул с себя его руку, Арсения вдруг осенило, почему он так упёрся. Наверное, Антон не хотел быть привязанным к месту — потому что много терял. Сначала родительский дом. Потом братьев и сестру. Потом веру в человечество. Ведь проще убежать, чем бороться, так? Антон никогда не оставался в одном месте; в трейлере он будет колесить по стране, всё так же приторговывая наркотой — так же как и сейчас, будет жить в разных местах, и как только в одном заколесит милиция — переедет на другое. Вечная беготня от мусоров, от себя и от жизни его совсем не смущала. От Арсения он так же сбежит когда-нибудь. Сигареты стали быстро кончаться, хотя курил он, как прежде, немного — по две-три, и то лишь в рабочие дни. Арс не спрашивал, почему Антон ворует, вместо того, чтобы просто попросить, потому что пропажу сигарет он заметил уже после ночного случая, и много после этого думал. А ночной случай этот был вот в чём: он встал с постели и, не найдя Антона под боком, спустился вниз. Антон заворачивал продукты из кухонных шкафов. Понемногу. Несколько крупных картошин в полиэтиленовом пакете, а ещё туда были напиханы рваные клочки газеты и немного риса — чтоб не гнила, видимо. В банке — кукурузные хлопья. Рядом с ней на полу — ещё один пакет не то с сахаром, не то с солью — в свете фонарика телефона, который Антон положил на холодильник, было не видно. Антон нагнулся к рюкзаку, и сникерс выпал из доверху набитого конфетами кармана толстовки. Тихо ругнулся, оглянулся, потянулся к сникерсу, чтоб поднять, и вздрогнул, заметив офигевшего Арса на пороге. Секунд пять они пялились друг на друга. Антон медленно поднялся на ноги, зажав сникерс в руке, и мизинец его, отставленный в сторону, задрожал. В темноте Арс не видел его лица; видел только, что кадык ходил ходуном. Арсений очнулся первым: — Ты куда собрался? Антон молчал. — Давай, помогу, — он взял себя в руки, осторожно подошёл ближе и сложил банки и пакеты в рюкзак, и когда рука его потянулась, чтобы открыть холодильник, Антон отшатнулся. — Ну, чего ты? Антон снова ничего не ответил. — Всё хорошо. Можешь взять всё, что хочешь. Руки у него были холодные и вспотевшие. Арс аккуратно взял худые дрожащие запястья и провёл пальцами по тыльным сторонам ладоней. Антон всё так же сжимал в руках несчастный сникерс — он, наверное, растаял бы, если бы Арс его не вынул и не положил в рюкзак. Снова повернувшись к Антону, он встретился с пронзительным взглядом огромных глаз, что испуганно зеленели в занимающемся рассвете. Не успел ничего подумать, как Антон кинулся его целовать. На этот раз попал. — Тише, тише, — Арс еле отлепился от его губ. Не то что бы ему не хотелось. Ещё как хотелось. Просто выглядело это всё странно — целоваться за еду. Может, и в постель он с ним ложился тоже за еду и кров. Эта мысль портила настроение каждый день. Морализаторство — не его тема, он сам не без греха. Больше Арсения угнетало то, что через месяц он уедет в Москву учиться, а Антон спокойно уйдёт. Шмыгнет носом, плюнет под ноги — может, ещё и пидором назовёт — и уйдёт в «зимовку», как он называл сарай, который понемногу обустраивал, и не вспомнит его больше. Видимо, погребок уже вырыл, раз продукты собирает. Днём будет барыжить в Соломбале, а ночью возвращаться в эту зимовку в лесопарке; в один прекрасный день его снова загребут в интернат, и Жрачка с сиплым лаем побежит за машиной, пока не ослабнет, не сядет на тротуар, жалобно скуля, и шерсть её взмокнет под тусклой осенней моросью. Из детдома Антон снова сбежит, а через год-полтора попадёт в тюрьму. Выйдет. Снова сядет. Что дальше? Арс старался не думать, но всё равно думал. Пашка орал на него, потому что на работе он с каждым днём всё больше тупил. А вдруг Антона прямо сейчас скручивают на капоте мусорского уазика? А вдруг ему впаяют лет пятнадцать по 228-ой, и что тогда? Так закончится его мечта? Тюремная камера вместо уютного трейлера, который он так хотел для себя и своей собаки. То, что их дороги разойдутся — это само собой было понятно, и даже не обсуждалось — только сейчас, когда они до шести утра болтали, завелась тема про дома. Антон загорелся — такое было в первый раз, что он говорил без умолку, перебивал — и Арс всё думал, как бы подвести его к тому, что они будут жить вместе — хотя бы пока самому Антону это необходимо. Навряд ли тот согласился бы на «долго и счастливо» — может, он вообще не гей и даже не биха — пусть. Арс не маленький, смирится. Арсу по-человечески было его жаль. Сложность и была в том, чтобы убедить Антона, что ему это надо. Потому что то, чем он занимается — это путь в никуда. Убедить его в том, что ему нужно завязать с барыгами, что нужно сделать документы и, если не учиться, то хотя бы работать легально. Убедить в том, что он в тупике, из которого не видит выхода, но ведь он есть. Катьке они уже с три короба наврали, так что вариант оставить Антона в Архангельске на зиму в подвале отметался. Да и не хотелось. Арсений забрал бы его с собой. В глубине души он, конечно, надеялся. Как не надеяться, когда глаза такие зелёные и жопец как персик, и когда Антон ухмылялся и облизывал губу, сидя у него на коленях в полумраке комнаты, Арсений забывал своё имя. — Нет, если ты вдруг захочешь поссать в лесопарке, то можно под деревом. Главное — не перед маленькой девочкой. Вот за это можно и срок словить, — он попытался пошутить, но Антон серьёзно уставился в потолок. Он иногда будто не слышал, что ему говорят, и уходил в себя. — Я про то, что всегда, прежде чем что-то строить, нужен участок на твоё имя. Ты не думал об этом? Сердце ёкнуло, когда Антон резко повернул голову и фыркнул. — Ну да, я же такой богач, чтобы купить себе участок. — Но у тебя есть сбережения. — И что? Ну, квадрат земли. Пустой. Или с какой-то развалюхой, которая у меня и в лесопарке есть. А стоит как два нормальных трейлера. Мне в жопу не упёрлось покупать какую-то бумажку с правом собственности. Чтобы менты всегда знали, где я? Нахер оно надо? Арс сглотнул, прикидывая, что ему ещё «в жопу не упёрлось» за время, которое они вместе, но быстро откинул эту мысль. — Тебе всё равно нужно где-то жить, пока нет трейлера. Я имею в виду хоть какой-то дом. В шалаше из деревяшек опасно. И в мусорных баках, если помнишь, тоже. — Да иди нахуй, Арсюха, я так с десяти лет. И ничё, живой. Окей. О-о-окей. Вдох и выдох. Начало положено. Арсений снова вдохнул и выдохнул. На экзаменах это всегда успокаивает перед тем, как начинаешь нести бред. Ну, чтобы нести его с уверенным лицом. Арс опустил взгляд на руку с партаком на пальце. Три буквы: БЛЯ. Лучше сейчас и не скажешь. Вдох. — Можешь поехать со мной в Москву, там большой город, и возможностей больше, и, если что, можешь и со мной там жить, — он выпалил несуразно и нескладно, глупо заикнувшись на «жить», и Антон замолчал. Выдох. Не согласится. На три весёлых пошлёт, как всегда. Жрачка заскулила во сне. Грустно-грустно. Может, ей снились мокрые, холодные мусорные баки, в которые она не хотела возвращаться по осени. Может, она мечтала о море. Бежать за волной, мочить шершавые лапы в мокром песке, а потом с лающим визгом убегать от наступающей брызгающей волны — обратно к хозяину. К счастливому улыбающемуся парню с кучей колец на огрубелых от ветра и воздуха пальцах. Эти тёплые пальцы накрывают руку Арса и гладят поросль волос на предплечье, а потом останавливаются на запястье — и Арс решается поднять глаза. — Ладно. Арс офигел и подвис; бабочки в животе бились в крышку треснувшей банки, спрашивая разрешения — рано радоваться, или уже можно лететь? — Правда поедешь? — Хули нет, — Антон щёлкнул языком и затянулся. — Я уж думал, не предложишь. Арс старался не думать, что его… используют — ну, вся эта хрень лезла в голову, и это нормально, да? И у него хорошо получалось забить — особенно, когда Антон смотрел на него и смущённо улыбался во весь рот, когда он тут же сорвался на кухню позвонить старосте блока. Арс ни о чём не думал, потому что был влюблён. Глубоко и бесповоротно.

***

— Ты где, блядь, ходишь?! — старший по смене заорал на него, едва Арсений появился на пороге. Арс глубоко вздохнул, на ходу протёр заспанные глаза — всё же на час до работы ему удалось прикорнуть — и прошёл к лавке. Он безбожно опоздал, аж на полчаса, пока собирал рюкзак на смену и пытался собрать в кучу блаженные мысли. Староста блока ответила, чтоб он отвалил и дал ей поспать в последние две недели лета, но Арсений знал, что она прикроет. Дубликат ключей от чёрного входа у него есть — не от каждого, конечно, но это пока — и ему даже не стыдно за дурацкий каламбур, потому что радость и счастье переполняли грудь. Чёрт, они будут жить вместе! Переодевшись в тряпьё и надев оранжевую форменную жилетку, Арсений рысью двинулся к отъезжавшему грузовику. Ничто не могло испортить его настроения — ни тухлая вонь от остатков продуктов, что часто вываливались из рваных мусорных пакетов, ни недосып, ни даже Пашка — тот косо пялился на него, сидя на водительском сиденье и раскуривая сигарету. И в обед так же пялился. И в конце смены, когда остановил его на выходе. — Мне тут человечек напел, — Пашка проговорил ему тихим тоном, почти на ухо. — Говорит, ты его на путь истинный наставляешь, хлеб отнимаешь. В систему слить пытаешься. Арс закашлялся и выронил сигарету. Антон, это он точно про Антона. День неожиданностей — приятных, непонятных; что будет третьим? — Чего? — Осторожнее с ним, Арсюха. Я просто предупреждаю, — Пашка поднял руки вверх и прошёл мимо, к своей Волге, и разблокировал двери. — Моих людей вообще нежелательно трогать. А то мало ли что. И дальше всё было как в тумане. Последняя фраза столкнула иглу с волшебной пластинки чудес, где в мечтах они покупают дом, трейлер, рожают вторую собаку, и весёлая песенка насущного дня осела на пару октав и загрохотала мощным рёвом поезда, проезжавшего по Краснофлотскому мосту в ста метрах от них. Арс вдруг озверел. Он не отдавал себе отчёта в том, что сделал дальше. Стекло Волги треснуло и рассыпалось под ударом кулака. Потом Пашка оказался на земле, и Арс остановился, когда увидел кровь у себя на руках; это выдернуло его из минутного забытья, но ярость ещё клокотала в нём, бурля и переливаясь через край словами: — Я тебя нахуй ментам сдам, слышь?! Ты, сука, ему жизнь сломаешь, — он грозил пальцем, отходя назад, пока не запнулся о собственный рюкзак. — Я пойду и сдам тебя с потрохами, блядь! Пашка поднялся на ноги; из носа текла кровь, и он утёрся рубашкой, оперевшись на капот машины. Он ничего не крикнул вслед — только смотрел и хмурился. И уже на полных парах к дому Арсений заметил, что из ладони хлещет кровь. А ещё нужно было позвонить на вахту и обновить пропуск в общагу, а ещё сделать фотки для резюме — почему-то эти мысли мелькали вместе с кровавыми пятнами перед глазами, все в кучу. Скоро из башки вылетело всё, абсолютно всё из-за радостной бездомной любви, что ждала его на пороге и чесала Жрачку за ушами. Антон вскинул голову и ухмыльнулся, но тут же посмотрел на руки Арсения, и улыбка пропала с его лица. Он встал со ступенек. — Ты зачем Пахе сказал? — с ходу выплюнул Арсений, едва зайдя за ограду. — Мне нужно слинять из бизнеса. Пока мы не уехали, — помолчав, ответил Антон. Несколько раз он перевёл взгляд с его лица на руки; наконец, потянулся и дотронулся до измазанной кровью ладони. — Что случилось? — Я пытаюсь тебя слить в систему? Я?! Серьёзно?! — Арс оттолкнул его руку и продолжал плеваться; злость всё кипела в нём. — Да пиздит он! — Антон тоже повысил тон и нахмурился. — Я написал ему, что деньги оставил в заначке, товар закончился, больше не приду. Конечно, он будет вонять, чего ты ожидал, Арс? Рано или поздно у него и так всё пиздой накроется, а тут ещё новых вербовать. Куча проблем, — это Антон произнёс уже тише, глядя Арсу в глаза; он заметно беспокоился. — Чья это кровь, его? Арс смотрел в честные зелёные глаза и понимал, что переборщил. Метка контроля сбилась набекрень. — Надо швы наложить, — Арса трясло; он показал Антону ладонь с глубоким порезом, из которого быстро вытекала кровь. Нужно было бежать куда-то, ехать. Восстановить режим дня и душевное спокойствие. Шагами, пустырником, уверенностью в том, что Антону точно нравятся парни — чем угодно, а лучше всем сразу. — О-ой, это жойско, — присвистнул Антон. Они побежали к Катькиной машине. — Ты водить умеешь? Антон скривился и помотал головой, и Арс, перекрестясь, сел за руль сам — хотя в таком мандраже это точно нельзя. Антон тоже не задавал вопросов — только крепко держался за сиденье на поворотах и поглядывал исподтишка.

***

Антон был в замешательстве. Часы в приёмном покое мерно отсчитывали секунды, и он следил за стрелкой циферблата и покусывал губу. Арс напугал его, когда прибежал с работы взмыленный, злой и весь в крови. У него молнии из глаз летели; он теребил краешек испачканной в крови футболки, и мятый бычок дрожал в загорелых пальцах, когда он сел за руль, и на одном из поворотов солнце осветило веки, обрамлённые тёмными ресницами, и такие же ресницы с глубоко синими, как на триколоре, радужками, и когда он грязно выругался на несчастного пешехода, что шёл на свой зелёный, Антона шорнуло под сердцем. Прекрасный и ебанутый. «Вот что я люблю, пара-па-па-пам», как в старой рекламе Макдональдса, что Антон видел в детстве по телеку. Арсений раньше казался ему таким идеальным. Всегда на лыбе, всегда готов трахаться до утра, никакого мозгоёбства с вопросами «а что, а как», такой вежливый милашечка, по которым девчонки ссутся кипятком — а сейчас, когда он хуярил на красный, спеша в больницу, и стукал здоровой ладонью руль — Антон увидел обратную сторону медали и завис. Арсений тяжело и громко дышал, моргая и следя за дорогой. Так же он дышал и под ним в мокрой постели, когда влажные бёдра соприкасались, и это было нисколько не противно. Только возбуждало ещё больше. Антон даже забыл, что они на улице, и с бугром в штанах вышел из машины. На пороге больницы у него со страху всё опало. Антон вообще не любил государственные учреждения: навевало воспоминаниями из детства. Арсений, зажимая окровавленную ладонь, попросил у медсестры позвонить какой-то Оксане, назвал номер. Та сделала, как он просил, а потом повела Арсения куда-то по лестнице, и Антон дёрнулся за ним, но Арс осадил его: — Подожди меня тут, пожалуйста, — и скрылся за поворотом лестницы, ведущей на верхний этаж. Антон присел на скрипучий стул и начал думать. Рана была резаная, но не от ножа. И Арс весь на нервах бежал, будто дрался с кем-то. Чё случилось, он ему так и не рассказал. На месте Арсения Антон промыл бы руку из-под крана и забинтовал бы в тряпку. Что ж, это вам не пролетариат, тут приличное общество, где все пекутся о своём здоровье. Вон, ещё одна такая же. Зарулила в клинику в чистеньких кроссовочках, коротком комбезе и солнечных очках — насоляренный загар, волосы длиннющие и выбеленные. Красотка. — Подскажите, а Арсений Попов давно здесь? — она обратилась к медсестре на вахте. — Я Оксана, он просил забрать его, — добавила она, и Антона что-то смутило в её голосе. Будто они уже встречались — только он не мог вспомнить, где. Медсестра что-то неразборчиво ей ответила. Оксана поправила волосы, забрала длинную, спадающую каскадом чёлку очками и присела через стул от Антона. Закинула ногу на ногу и наманикюренными костлявыми пальцами аккуратно надела наушники. На коленях у неё лежал кассетный плеер. Антона ещё больше накрыло дежавю, когда он пригляделся к её профилю. Припухлые щёки, маленький нос, всё лицо такое по-знакомому круглое — может, в бомжатнике каком-то видел? И тут она, щёлкнув жвачкой, сняла очки с головы, откинула волосы назад и полностью забрала височную прядь за ухо — и у Антона сердце похолодело, словно кто-то сбил, как налитый кровью плод, с ветки — гулко ухнуло и шмякнулось в живот. Однажды батя по пьяни чуть не прирезал его мелкую сестру — лезвие ножа прошла мимо, оборвав русую косичку и сильно задев мочку уха. Её пришлось срезать, потому что она висела ошмётком, и Антон вспомнил, как по указанию старшего брата стащил спирт с местного склада, а потом мыл и тёр кухонные ножницы и позаимствованную у соседки иглу, пока брат резал рыболовную леску на швы. У девушки не было мочки уха, а под ней на шее слабо красовался разросшийся шрам. — Ксюша? Ксюша не слышала — музыка играла в наушниках. Антон встал и тронул её за плечо; она дёрнулась и вскочила, вопросительно глядя на него. — Ксюш, это ты? — Я Оксана, а не Ксюша, — она окинула Антона недоверчивым взглядом. — Мы знакомы? Антона неприятно кольнуло. Не такая уж и мелкая была, могла бы и узнать — но не узнала, забыла совсем. А он ей сопли подтирал и от пьяного бати прикрывал, когда она, цепляясь сползшими колготками за торчащие из пола шляпки гвоздей, ползла за занавеску, чтоб досталось только ему, а не им обоим. Косички заплетал… — Имя поменяла? — заикнувшись, спросил Антон; горький комок вырос поперёк горла. Глаза те же наивные, серые — только щуриться стала. — Извините, конечно, я не понимаю… Вы меня с кем-то перепутали, — выпалила она, настороженно глядя Антону в глаза, и тут на лестнице показался граф — и всё испортил. — О, ты уже здесь, Ксан. — Ну как ты? — мелкая тут же метнулась к Арсу, кинулась на шею и чмокнула в щёку. Арсений с забинтованной рукой неловко и заторможенно обнял её, потом бросил взгляд на Антона. Тот остолбенел и не мог сдвинуться с места — только пытался проглотить комок, но он всё рос и рос, когда он разглядывал её ухоженное лицо и маленькую пижонскую сумочку, небрежно перекинутую через плечо, и то, как у них обоих подошвы кроссовок сверкали белизной, и то, как они идеально друг другу подходили — будто герои мелодрам со счастливым концом по второй кнопке. Там в конце детишки бегают по дому от бати, который хочет поиграть с ними, а не зарезать. — Антон, это Оксана, моя подруга. Оксана, это Антон, мой парень, — выпалил Арс, притишив голос на слове "парень". Секунд пять они стояли перед Антоном, обнимаясь за плечи, и секунды эти показались Антону вечностью, когда он осмыслил всю дебильность ситуации. Он, блядь, сейчас разрыдается, как эта дрищетка от мамкиного ремня когда-то рыдала, и это будет так тупо — и ещё тупее то, что если она подруга, и если так одета — значит, в одних институтах с графиней вертится, и за учёбу точно не Шастуны платят. Удивительно. — Я тебе не парень, — выплюнул Антон, развернулся и пошёл прочь. Хлопнув дверью, он чуть не споткнулся на ровном месте. Слёзы душили его; он зашагал по тротуару, достал свистнутую у графа сигарету, но зажигалка куда-то подевалась; Антон выругался, выкинул её — всё равно мятая, как из задницы, и всё смешалось в одну общую массу, и он шёл, куда глаза глядят. Арсений его догнал, схватил за плечо и развернул к себе. — Ты чего устроил? — устало спросил он. Зрачки у него стали чуть шире; он смотрел на Антона с упрёком, и тот ещё больше взбесился. — Отъебись, Арс, — Антон отпихнул его длиннющие руки в родинках. Арс не сдался и снова попытался его обнять. — Ну извини, что назвал тебя парнем. Я поторопился. Я просто очень счастлив, что ты… Антон остановился, не дослушав, что там он, и снова отодвинул от себя назойливое тело. Арс провёл ладонью по лицу, взъерошив волосы; солнце и ветер играли с ними, и — добавить сюда огромные зрачки — Арсюха походил на инопланетянина. Инопланетянина с белой рукой в бинтах. — Тох, я устал. Поехали домой, спокойно поговорим. Оксана нас отвезёт, — он махнул рукой в сторону девушки, которая стояла поодаль и с интересом пялилась на них обоих. — Пусть сразу в ЗАГС тебя везёт. Заведёте кучу сладких детишек. — Что ты себе надумал? Я гей, если ты не заметил, — прошипел Арс, и глаза его, и без того как синие тарелки, округлились ещё больше. — Это моя подруга… — Это моя родная сестра. Как тебе такое? — Антон сплюнул и пошёл прочь. — Не ходи за мной! Машины летели мимо, люди спешили по своим делам навстречу, и ветер дул в лицо; на этот раз его никто не остановил.

***

Арс сидел на лестнице и курил. Вечерняя тень скрыла парадное крыльцо, и пепел падал на землю, кружась сквозь душный воздух. Жара нисколько не спадала, морила и мешала думать, и в доме ему казалось, что он задыхается. Они только что попрощались с Оксаной, и та уехала от него в полном ахуевозе. Она смутно помнила Антона, Тошу — так называла его мать, но даже если бы Антон успел назваться — навряд ли бы узнала, так он сильно изменился. Похудел, говорит, сильно. Вытянулся. Теперь предстояло всё это объяснить Антону — если он вообще придёт. А ещё Арсений волновался, что Антон начнёт спрашивать про неадекват после работы. И он час просидел в почти сдувшемся резиновом бассейне, а потом скурил целую пачку, и всё грузился и грузился, как дождевой червяк на крючке у рыбака — ничего не помогало. Пришлось выйти на крыльцо и буквально высматривать, не идёт ли? Не покажется ли вдалеке долговязая фигура с сутулой походкой и русой макушкой? Показалась. Только не вдалеке, а прямо под боком. Антон пришёл с другой стороны, со двора, и Арс не успел ничего сказать, как он присел на ступеньку рядом. Скинув бычок на усеянную ими землю, Арс вдохнул полную грудь и медленно выдохнул. Про себя он подметил, что молчание не особо его стесняло; Антон молчал, и Арсений молча с ним соглашался — даже не зная, в чём. Ему хотелось сидеть вот так, молча, насколько хватит сил до сна, слушать стрекотание сверчков и то, как он выдыхает душный летний воздух. — Извини. Арс повернул голову. Антон сидел, опустив локти на колени, кусал губу; глаза у него опухли и покраснели. У Арсения в груди защемило от одного взгляда; он подал Антону сигарету. — Я просто не ожидал, что встречу её прямо сегодня. И что она меня даже не узнает. — Много времени прошло, — Арс погладил его по колену. — Ты где был? — В зимовке. Арс представил себе деревянный сарай и Антона, что несколько часов отсиживался там в непонятном состоянии, один. Без поддержки. Без утешения. Ему уже было не по себе. — Вам нужно поговорить. Антон ухмыльнулся и недоумённо уставился на него. — Смысл мне с ней разговаривать? — У тебя же никого больше нет, — Арсений запнулся и поправился, — я имею в виду — из родных. — Угу. Где я, и где она? Золотая девочка, бантики на гольфиках. Попала в семью — и славно, рад за неё. — Кровь не водица, Шаст, — глубокомысленно издал Арс, сам от себя обалдел, и сразу же продолжил, чтобы Антон не успел его перебить: — Она же не виновата, что так получилось. — Она меня даже не помнит. — С ней наверняка работали психологи, когда она уже была в системе. Ты же говорил, что у вас дома было плохо? Она на приёмных долго обижалась, что ей даже сменили имя и возраст, но им пришлось так сделать. Так было лучше. Антон помолчал. Затянувшись сигаретой, он тихо произнёс: — Правильно и сделали. Батя будет искать нас, когда с зоны откинется. Сверчки снова завели свою унылую песню. Подул ветер, и дышать стало чуть легче. Арсений вытер пот со лба, и тут услышал вопрос: — Ты ещё не передумал, чтобы я… Ну, поехал с тобой? В Москву, — на последнем слове он так повёл плечами и вскинул брови, что Арс сразу понял: не верит. Для него это что-то невероятное, и всё равно в глазах теплится надежда. Смотрит, как щеночек. Почти просит. Не то что бы Арсений отличался сентиментальностью, но… Это вышло трогательно. Он обнял Антона забинтованной рукой и, притянув к себе, поцеловал в висок. — Конечно, хочу. Я думал, это ты не захочешь ехать, когда узнаешь, какой я бешеный. — Меня таким не напугаешь, Арсе-ений, — Антон коварно взглянул на него из-под ресниц. — А зачем ты Пашке ебало разукрасил? Он мне на пейджер прислал только что говна всякого. Сказал, что у тебя фляга свистит. Арсений осёкся. Неловкость повисла в воздухе; нужно было рассказать ему правду. Но он не смог. Спасовал. Шасту это наверняка не понравится. Если менты решат прикрыть Пашкины дела, тот сдаст всех причастных, и Антон загремит по малолетке, и всем насрать будет, что ему вообще-то жить негде и родителей нет, и он ни в чём не виноват. "Закон суров, но это закон". — Он меня пидором назвал, вот и поцапались. Антон внимательно посмотрел на Арса. Затем отвёл взгляд и сглотнул, уставившись на дорогу. Не поверил ведь. — Ты никогда не думал заняться чем-то другим? — Арсений почти выдавил из себя вопрос. Шаст уже ясно дал понять, что больше ничего в жизни он для себя не видит, но Арс не планировал сдаваться. — Нет, — Антон играл желваками и смотрел на дорогу, и сигарета тлела и тлела в его пальцах. Солнце катилось к закату, умолкли сверчки, и только последние птицы подавали голос, когда Катя вышла к ним покурить, а потом они вместе зашли в дом.

***

В спальне была парилка. Вентилятор приказал долго жить; Арс принёс пакеты со льдом из морозилки. В них лежало четыре банки пива, но это не особенно помогло. Катя пообещала вызвать мастера завтра, и они скинули одеяла с кровати, разделись до трусов, окунулись в бассейне и, не вытираясь, вернулись в комнату, но и это помогло ненадолго. Пиво закончилось, лёд подтаял, и через пять серий "Моей прекрасной няни" Арсений снова почувствовал, как пот льётся по вискам. Тут ещё и Антон опьянел, и он сам опьянел — их сильно развезло с четырёх банок; Антон закинул на него руку и бедро и глупо хихикал над всеми тупыми шутками, уже не втыкая в телевизор. От близости его тела стало ещё жарче. Вдруг Арсу в голову пришла гениальная идея. — Пойдём в сарайку ночевать? Мы здесь задохнёмся, — он прошептал Антону на ухо, и тот расплылся в улыбке, прикрыв глаза, и Арс сам невольно улыбнулся. — Там прохладнее. — Пойдём, — крякнул Антон в ответ, бодро вскочил и достал из комода с трусами гирлянду презиков. Арс ухмыльнулся ему в ответ и покачал головой. — Меня на седатиках штырит, Шаст, я ещё и выпил. Не вывезу, — Арсений поднялся, захватил с тумбочки свою Нокию, напялил сланцы, и когда поднял голову, Антон заметно расстроился. Кинул презервативы в комод и потопал за ним. — Нам нужно поспать, — вздохнул Арс в сенях. Антон запнулся о порог и чуть не полетел носом в ковёр, и Арс со смехом поймал и прижал нашкеренную тушку к стене. — Ты пьяный, жесть. — Мх-м. Ты тоже, — ухмыльнуся Антон. Арсений чувствовал адский стояк через семейники, и как же его умиляла кривая моська с квёлым взглядом и хитрая ухмылка. — Хочешь, отсосу? — он выдохнул Арсу в ухо и облизал мочку. Воу. Вот это его реально алкогольная дорожка куда-то не туда ведёт; Арсений глупо засмеялся, вспоминая то, как Антон в подвале говорил, что он «не педик», и маленькая надежда на то, что Антон и правда голубой — ну или хотя бы бисексуал — чуть укрепилась в его подавленном таблетками сознании. — Кому нужно отсосать, так это тебе, — ответил ему Арсений в том же тоне и укусил за шею. Антон застонал и раздвинул ноги, сжал его бёдра коленками и скатился бы по стене, если б не был вовремя подхвачен, и прежде чем Арс понял, что должно сегодня случиться между ними, они с пьяным вожделением сосали друг другу языки. Назойливое желание, что не давало ему покоя с того самого момента, как Арсений впервые его увидел — грязного, с пятнами от чего-то гнилого на волосах, гордо восставшего из груды мусорных пакетов — теперь тёрлось меж булок у Антона. Кажется, этому желанию было глубоко до лампочки на алкоголь и стресс. — Шаст... Шаст, я хочу тебя снизу, — он шепчет, хватает Антона за волосы, чуть закидывает его голову и лижет от ключиц до подбородка, от подбородка по щеке до лба, а тот выдыхает сквозь зубы и стонет в ответ: — Давай, — он безбожно пьян, и Арс тоже безбожно пьян; весь мир безбожно пьян, и блядь, они сейчас сделают безбожное — потому что Арсений зарёкся не трахаться по пьяни, когда на втором курсе две одногруппницы забеременели от его бывшего. Конечно, Антон навряд ли бы забеременел, но когда ты в зюзю, можно и похуже дел натворить. Это плохо, очень плохо. Так плохо, что не остановиться. Мозги плавятся. — Пошли в сарайку-то. Или на лестнице меня возьмёшь? — Антон, шатаясь, схватил Арса за резинку трусов и, когда оттуда выпрыгнул хер, коварно провёл языком по верхней губе. Арсений был до опизденения счастлив, и это точно лучшее лето в его жизни. Катька, стоя у холодильника, едва не уронила тарелку с пловом, когда они промчались обратно в комнату за гандонами и едва не снесли дверь. Голыми пятками по нагретому за день крыльцу, ещё теплому от солнца, а потом по траве — и Антон переваливается за бортик бассейна и плюхается в воду вверх тормашками; Жрачка визжит и прыгает за ним, и Арсу приходится вытаскивать его чуть не за шиворот; он отфыркивается и ржёт над пуговицей, оторвавшейся с семейников Арса, из-за которой полцарства видно. Они опять сосутся, навлекая зрелищем крики перебуженных соседей, и Антон заталкивает его в фургон. Срывает с себя одежду. — Ты вазелин взял? — прошептал Арс, подставившись напористым мокрым поцелуям. Сквозь щели в крыше и стенах сарая проникал слабый вечерний свет, но его было достаточно, чтобы разглядеть тюбик и резинки у Шаста в руках. — Нет, блин, я думал, у тебя тут еблебункер, — саркастично выплюнул Антон. — Я б не удивился... Небось всё Варавино тут перетрахал. Арса это задело. Неприятно. Он нахмурился и взглянул Шастуну в глаза, и тот хитро ухмыльнулся, снова проведя языком по губе. — Кто ж, блядь, тебе не даст? Тебе-то, — Антон пожал плечами и нагнулся, чтобы поцеловать его, и неприятное чувство обиды испарилось, уступив смущению — Антон такие хорошие вещи говорит, оказывается, когда напьётся. Арс улыбается ему в губы. Открыть вазелин получается раза с четвёртого: пальцы промахиваются, а потом полтюбика в непослушных руках выскальзывают Арсу на живот. — Давай мне, — Арс накрывает его руки своими и забирает у него вазелин. — Ложись. Антон закрывает глаза, пятится на одеяло и, раздвинув колени, запрокидывает голову. В слабых отблесках, проникающих через щели между досками сарая, Антон весь светится. Ноги задрал, и головка блестит от смазки, и волосы на ногах и в паху блестят от пота. Грудь вздымается и глаза приоткрытые хитро сверкают. — Чего тормозишь, графиня? Первый презик на пальцы надень. Я, знаешь, клизмами в жизни не баловался. Арсений усмехнулся и послушался. Его ведёт от выпитого, но он ещё в своём уме, чтоб сразу вставить палец. Мокрые шастунские коленки приятно холодят бёдра. Арс мазюкает вазелином меж булок и гладит пальцем сфинктер; он, блядь, волшебный, он хватает Арса за руку и тянет. — Не торопись, дурак, — злится Арс. — Тебе же самому потом больно будет… — Похуй, — Антон приподнимается на локтях и тянется к Арсу губами, и от ещё одного развязного мокрого поцелуя у Арса член дёргается вверх. — Мне не похуй. Ляг обратно, говорю. Антон ложится, не сводит с него глаз, и Арс вдруг почувствовал, что он не просто мокрый — у него вспотело под коленками, а задница поджалась, как у двоечника на ковре у декана. — Шаст, солнце, не поджимай. Антон расплылся, разулыбался, и глупое хихиканье срывается с его губ, обнажает мелкие зубы. Ему самому смешно, и он краснеет, что нежность вырвалась в такой деликатный момент; он легонько нажимает на расслабленный сфинктер, который тут же обратно поджался, и на одну подушечку вставляет указательный. — Молодец, расслабь ещё, — Арс нагибается и сминает его нижнюю губу. Шаст тихо постанывает, задерживает дыхание и резко выдыхает, и морщит лоб, когда палец входит до упора. Конечно, в первый раз больно даже от одного и даже по пьяни, а ты что думал? Дурачок. — Потерпи чуть-чуть, — сказал Арс вслух и добавил ещё вазелина. Поджав ладонь, он начал медленно двигать пальцем и щупать простату — и кажется, прощупал, потому что Антон перестал морщиться и слегка расслабился. Арс устроился у него между ног, продолжая двигать пальцем в том же темпе, и закинул его ногу себе на плечо. Член начал сникать, но он, сжав зубы, ответственно держался. В голове даже прояснилось от волнения. Арс засунул второй палец в презерватив, потом третий, и Антон каждый раз кряхтел и блякал, но кое-как привык. Член у него тоже наполовину опал. Как самый трезвый, Арсений засомневался и прошептал: — Может, пальцами попробуем закончить? — Хуй мне вставь! — зарычал Антон, подняв голову и полностью распахнув глаза. У Арса живот свело от смеха. — В жопу иди. Чё ржёшь, — прошипел Антон, наблюдая за тем, как Арсений скидывает с пальцев презерватив, распечатывает другой и добивает остатки вазелина. — Иду, — зачарованно пробормотал он, время от времени поглядывая на неуёмный шастунский язык, которым тот без конца облизывал красные искусанные губы. Арс зашёл на самую малость, и ему самому стало больновато — он так однажды по приколу Оксанкины колечки мерил. Все пальцы посинели — думал, отсохнут, а Оксана хохотала и отпускала грязные шуточки. Вот и зачем он сейчас про это вспомнил? — Ебать, ты тугой, — Арс вышел и дожал бедный вазелин до конца. Нужно было предупредить Шаста, и он притянул его к себе, нависая сверху. Антон недовольно цыкнул, но всё же посмотрел в глаза. — Тебе сейчас будет очень больно. Больнее, чем от пальцев. Но мы всю мазь извели, и это быстро пройдёт, если я не буду останавливаться. Ладно? — Хорош церемониться... Блядь, пихай уже, — проворчал Антон и с силой обнял его ногами и руками. Он точно не понимал, о чём говорит Арс, и тому про себя оставалось только молиться, чтобы он пережил первые полминуты жопного ада без откатов назад. — Ладно, окей. Окей, — прошептал в ответ Арс; по животу бил волнительный мандраж. Он ввёл не медленно и не быстро — чтобы Антон не успел опомниться, но и не охренел от боли; аккуратно двинулся пару раз, и Антон громко выругался, расцарапал ему бока и сжал зубы, задержав дыхание. В глазах у него ещё больше намокло. Он уткнулся лицом Арсу в плечо. — Потерпи, потерпи, хороший, — Арс обнял его, притянув к себе ещё ближе; покрыл поцелуями шею. Спустя несколько секунд начал двигаться; первое время ему самому было слегка больно, и когда Антон более-менее справился с дыханием и начал постанывать, он поцеловал его в губы. Они возились так, ворча и кряхтя, минуты три. Потом пошло лучше. Гораздо лучше. Арс высматривал какие-то знаки в его лице — Антон тяжело дышал, открыв рот, и широко раскрытыми глазами смотрел то вниз, то в глаза ему. Когда Шастун снова высунул язык, облизывая губу, Арс взмолился: — Я скоро всё… Антон начал себе дрочить, закусывая губы и сдавленно дыша. Это всё так по-блядски выглядело, что пришлось отодвинуться и присесть на колени. В ответ на вопросительный взгляд Шастуна он приподнял его попу к себе на бёдра и прикрыл глаза, чтоб хотя бы немного отдалить мокрую кульминацию. То ли от алкоголя, то ли от кайфа, то ли от кайфа под алкоголем Шаст стонал, не сдерживаясь; глаза у него были мутные, как вода в отстойнике. Арс даже боялся, что их слышно на улице. Антон запрокинул голову. Его коленки тёрлись о бока Арса, и хоть здесь и было прохладнее, чем дома — ветер залетал сквозь окна и люк в крыше — с Арса лился седьмой пот, потому что он не мог на это не смотреть, и кончить не мог раньше времени, и «кто такой это ваш секс нахуй», как говорил его дед-блокадник... Казалось, прошла вечность с начала этой сладкой пытки — а на деле, наверное, минут пять всего. Арс вспоминал цитаты преподавателей, теоремы по техмеху, считал овечек, прыгающих через забор. Раз овечка — толчок. Два — толчок, туда — толчок, обратно — толчок, и с тридцать восьмой овечкой Антон мелко задрожал и забрызгал Арсу руки. От пульсации в его попе у Арса в паху всё свело; теоремы и овечки вышли паром из ушей. Он невольно застонал — но горло, пересохшее от жары, выдало какое-то хриплое сипение, и Антон, едва отойдя от оргазма, испуганно вскинул голову. — Ты чё? Арс упал на него и засмеялся, как дурачок, хватаясь за остатки фейерверков в животе, а потом почувствовал тёплые ладони у себя на спине и мягкий поцелуй под ухом. Прошло какое-то время, пока они лежали друг на друге, не двигаясь. Света вдруг стало меньше. Арсений приоткрыл глаза: Антон повернулся к нему и обнял, заслонив от щели. В мягком полумраке было приятнее целоваться, уже не вожделеюще, но с нежностью — когда всего достаточно, когда летняя ночь и когда вся жизнь — полная без недостающих пазлов. Они не обсуждали — только натянули трусы, потыкали друг другу губами в губы и вырубились почти сразу же на старом полусыром диване, что они с отцом вынесли сюда прошлой весной из сеней. В предсонной дремоте Арсению виделось, как завтра они проснутся в полдень. Солнце будет уже высоко — на работу Арс не вернётся, и Шаста тоже уговорит не возвращаться к Пахану за шмотками, которые он у него забыл в прошлый раз. В последние дни августа Антон будет с перекинутым на плечо рюкзаком и собакой под мышкой ворчать, что из-за него они опаздывают на поезд. "Уважаемые пассажиры! Поезд Москва — Архангельск отправляется с первого пути. Нумерация вагонов с хвоста поезда..." Арс ещё не знал, что всё пойдёт крахом через несколько часов, когда он проснётся от едкого запаха дыма, а в щелях между досками отразится гудящее оранжевое марево.