Нашёл бомжа, не отдам обратно

прольются все слова, как дождь, и там, где ты меня не ждёшь, ночные ветры принесут тебе прохладу. на наших лицах — без ответа, лишь только отблески рассвета того, где ты меня ждёшь.

Антон заснул безмятежным сном и в растопырку — как ноги развёл перед графиней, так и не свёл обратно. Глубокой ночью воздух наконец остыл, и стало легче дышать. Антон вздохнул полной грудью — ему снился сон. Будто графья башка в оранжевой каске — это огромная кабина мусоровозки. Глаза — лобовые стёкла с синей тонировкой, огромные ресницы-дворники, и всё это фруктовое безумие качается в астрале и просит протереть выхлопную трубу. Антон зашёл сзади. От выхлопной трубы термоядерно несло. Он принюхался и вдохнул, чтобы понять — откуда именно пахнет. Пахло везде, даже когда он отошёл от машины и сел в голову, захлопнув за собой ухо-дверь. Он завёл двигатель и заехал на свалку; там проехал мимо знакомых бомжей, которые разевали рты, когда он отдавал им честь из кабины, но дышать ему становилось всё тяжелее. Нажав на кнопку — которая, как он знал во сне, поможет выгрузить мусор, Антон учуял тот же ядовитый запах. Этот запах становился всё явственнее — в кабине уже невозможно было дышать. Антон выпрыгнул из мусоровозки, но легче не стало. Он без конца кашлял и не мог остановиться. — Антон! — кричали ему бомжи. — Антон! И тут его вышибло из сна; он открыл глаза и провалился в диван, на котором они с графом заснули. Рассвет брезжил чересчур ярко и слишком близко, будто рукой подать, пылал жаром, и только когда его тело приподнялось в чужой хватке и выбросилось на удивительно сухую, колкую траву, он понял, что это не рассвет. Жрачка лаяла во всё своё несчастное собачье горло, когда Арс тащил его на себе от дома, что горел огромным заревом в считанных метрах от сарайки. Языки пламени лизали жёлтую краску, и она плавилась и чернела; что-то с крыши отваливалось кусками и капало на землю яркими пятнами. Вонючий дым валил прямо на них; крыша местами провалилась, особенно сильно — над комнатой Арсения. А всего лишь несколько часов назад они смотрели там видик... Антон не мог идти сам. И дышать тоже не мог — воздух будто перекрыли. Всё вокруг кружилось и вертелось, а ноги не слушались — Арс кричал сестре, которая пыталась отогнать машину, чтоб она бежала оттуда, что на неё сейчас что-то свалится. Потом Антон вроде бы сидел, прислонившись к чему-то похожему на кушетку, и яро глотал свежий воздух. Смутно он видел вокруг себя людей в белых халатах и чувствовал прикосновения к своему лицу и голове, к запястьям; кажется, кто-то из подоспевших соседей прикрыл его пледом — они оба выползли из сарайки в одних труселях. Прошло время — он не мог сказать, сколько, пока наконец не очнулся и не стянул с лица странную прозрачную штуку. Врачи из кареты скорой поставили ему укол. Антон посидел у них, слабо улыбнулся заботливой медсестре, снял с себя капельницу и отмахнулся от её настоятельных просьб поехать в больницу; он слез на тротуар, потрепал скулящую Жрачку за ушами и тут же увидел Арса. Тот сидел поодаль в нескольких метрах от скорой, в гараже у соседей, уставился в одну точку и качался вперёд-назад. Рядом с ним сидела, закрыв рот руками, его сестра Катя. Они оба облегчённо вздохнули, когда Антон, завёрнутый в плед, подковылял к ним, а он не знал, что сказать. Люди спешили на работу и мимоходом оглядывались на чужое горе — наступило утро, и пожарные тушили дом не первый час. Огонь ещё виднелся над крышей и внутри, но уже не высовывался из пустых окон. Катя была одета; сердобольный сосед принёс им с графом штаны с футболками. Арсений оделся и забрал из сарайки свою Нокию. Его всё ещё трясло. Они стояли рядом с фургоном и смотрели на затухающий пожар. — Иди, — услышал Антон за спиной. — Тебе нужно скрыться, Шаст. — Почему? — Потому что сейчас менты приедут, — задумчиво произнёс Арс и оглянулся вокруг. Убедившись, что никто не смотрит, оставил на щеке поцелуй. — Я тебе позвоню, — прошептал на ухо и сунул в руки свою Нокию. — Где вы теперь будете жить? — спросил Антон, но Арс не успел ответить. Вдалеке показались переливы синей мигалки, и Антон кинулся вперёд и поцеловал его в последний раз. Арсений еле-еле отлепил его от себя. — Иди. Иди, Шаст! Антон сунул графью мобилку в карман, перепрыгнул через забор и ушёл дворами, а Жрачка, громко лая и высунув набок язык, последовала за ним.

***

Второй раз за неделю они с Катей приехали в полицейский участок, чтобы давать показания. Арс едва слушал, что ему говорят, и строгому мужчине с кучей звёзд на погонах приходилось постоянно окликать его по имени. Соберись — это он твердил себе, но одна мысль одолевала все остальные: их дома больше нет. Поповского гнезда на Зелёной улице, которое они, каким бы убогим и убитым оно ни было, любили, больше нет. Раз: по щелчку пальцев. Или по чирку спички. Всё осталось там. Видак с магнитофоном, на которые Арс два года копил, развешивая объявления. Вся одежда. Фотоальбомы. Ростомер с зарубками, датами и именами. Все детские воспоминания и вся жизнь. Родителям они ещё не звонили. Как о таком сказать — поди разберись. Можно было отправляться на учёбу в чужой футболке и штанах. Трусы забрать из фургона, телефон в кармашек — и вперёд. — Вы с кем-то вступали в конфликт в последнее время? Ещё бы. — Да. — Поподробнее, какого плана конфликт и с кем? — следователь хмуро водил ручкой по бумаге. — Со своим начальником на работе. Пашка Добровольский, это управляющий бригадой в ЖКХ. У нас была… Несерьёзная потасовка. Арсений всего лишь расквасил мудаку хлебницу и жалел об этом. Сейчас он бы его убил. Потому что Антон лежал у стены сарайки и через дыры надышался угаром так, что не смог проснуться, и очнулся только в скорой, когда медсёстры вкололи ему что-то и надели кислородную маску. А если бы не очнулся? Арсений был абсолютно уверен, что Пахан, как называл его Антон, поджёг дом. Не надо было связываться. Следователь после осмотра сказал Катьке, что сначала подожгли входы — парадный и задний, а потом через забор кинули самопальную бомбу с остатками бензина — и попала она как раз в комнату Арса. В ту комнату, где они спали бы той ночью, если бы не жара. Соседи пустили их к себе, и в первую ночь после пожара они с Катей нажрались водки, чтобы заснуть. На следующий день сестра выставила на продажу свой Опель, взятый в кредит, и поехала в центр оформлять социальные выплаты, а Арс сидел, завернувшись в розовый махровый халат тёти Гали, и листал принесённые ей газеты, чтобы по объявлению взять с рук хоть какие-то вещи. — Я жопой чуяла, что надо оформлять страховку, и вечно мне что-то, блядь, мешало, — гундосила Катя, раскуривая четвёртую сигарету. Они валялись на ковре в гостиной у соседей глубокой ночью. Родителям и брату они позвонили утром, и те уже спешили домой. Рядом у советской стенки с сервизом и книгами лежало постельное бельё, которое они так и не расстелили. Катя гнала его: сходи, погуляй с друзьями, вон Лёшку Щербакова у ларька встретила в марте, про тебя спрашивал. Арс не хотел оставлять её одну. Катька не позволяла никому решать проблемы за неё. Родители ставили её в пример; она всегда говорила, что «максимальная польза выходит только тогда, когда у тебя подгорает жопа». Почему-то Арсений больше ни о чём не мог думать, кроме этой её любимой цитаты. — Если бы я не отхерачил своего бригадира, он бы не спалил дом. Катя усмехнулась, сделала затяжку и передала ему сигарету. Арс не рассказал ей правды — так же, как и милиции. Так же, как и Антону. Она бы не поняла; сказала бы: «Арсюш, он потащит тебя на дно» — и всё то, что он сам от себя отгонял неделями, будет выедать ему мозг по чайной ложке, и так выйдет, что Арс её не послушает, а она в конце ведь права окажется. Арс очень не хотел, чтобы она была права — даже гипотетически. Потому молчал. — Где твой парень? — Уехал в общагу, — соврал Арс. Не смог он ей сказать и то, что семнадцатилетний Антон скрывался от социалки и с самого пожара не отвечал на звонки. Для Кати он так и оставался его парнем из института. С каждым новым утром всё тревожнее становилось на душе; Арсений оккупировал тёти-Га́лин домашний телефон с вертушкой и звонил на свой мобильник по нескольку раз — днём, вечером и ночью. Когда через три дня вместо долгих гудков в трубке отозвалось «аппарат вызываемого абонента выключен…», Арс на полном серьёзе извёлся и места себе не нашёл. Катька, увидев его состояние, пихнула ему сигарету. Антон хорошо шифровался и навряд ли его повязали — тогда бы им с Катей задали вопросы насчёт него в участке. Но ведь с ним могло случиться что-то гораздо хуже, чего Арс даже не хотел себе представлять. Ночью Катя ревела в голос. Лежала на чужом ковре, прижимая тыльную сторону ладони к глазам — кажется, третий раз за день. Арс взял её за руку. У него самого защипало в глазах, и в душе был такой раздрай, что все слова застряли в животе. — Мама сказала, что тебе придётся идти работать, Арс, — выпалила она громким шёпотом, жмуря глаза, отёкшие от слёз. Арсений ждал этого разговора — но подсознательно. На самом деле, он был морально не готов к тому, что его мечта выбраться из северной провинции закончилась. Что теперь, когда до выпуска оставался всего лишь год — всё рухнуло. Катя и мама с папой работали, чтобы выучить их с братом. А теперь всем пятерым даже жить негде. Если бы только ему не взбрендило полезть с кулаками туда, куда не следовало... — У меня в заначках где-то десять тысяч. У родителей двадцать пять. Если брать кредит, то наскребётся на первый платёж... Возьми академ? — сестра повернулась к нему и погладила по руке. Надежда каплями слёз светилась в её глазах. — За год мы что-нибудь придумаем. Ты обязательно доучишься. — Ладно, — Арсений выдавил из себя, и у него заболел живот от того, как тяжело далось ему это короткое слово. Все планы, на которые он возлагал надежды, откладывались на неопределённый срок, и в душу будто голуби насрали — так тоскливо ему стало. Арс достал из-под подушки уцелевший паспорт. Открыл. Оттуда выпала маленькая квадратная фотография, сделанная на Катькин полароид. Антон сидел в резиновом бассейне. Его длинные ноги высовывались далеко за бортики; он оттопыривал пальцы и смотрел в камеру, широко улыбаясь. Лохматая, сырая Жрачка плескалась у него в коленях, и полуденная тень от хозяина падала ей на морду. Раньше Арсений и не подозревал, что у фотографий может быть звук. Громкий смех и собачий лай; "скажи сыр, Шаст" — вот как звучало это фото. Арс снова подобрался к телефону и набрал свой номер. Услышав набивший оскомину электронный голос, он положил трубку, залез обратно под своё одеяло и заснул только с первыми лучами солнца, упавшими на матрас.

***

Сквозь тревожную, ноющую затёкшими плечами дремоту Антон услышал громкий шелест листвы. Чириканье утренних пташек, затерявшихся в деревьях лесопарка, перемежалось с далёкими гудками милицейских сирен, и он ещё больше втянул шею в ворот куртки. В зимовке у него остался шмот; когда он добежал до неё, то первым делом побросал в котомку одежду, которую можно было принести Арсу. Потом достал заначку с солёными орешками, забился в угол и стал ждать. До ночи он просидел, ожидая хоть одного звонка от Арсения. Ничего. Зато кореш, с которым вместе на углу барыжили, как-то нашёл его сарай. Пришёл, кинул ему листовку. У Антона волосы зашевелились на голове, когда он её увидел. Там было объявление с его фотографиями, сделанными полгода назад в участке, после чего его забрали в интернат. Менты опять сидели у него на хвосте, но Антон умел накормить их песком, летящим из-под пяток. Его больше пугала подпись под надписью «разыскивается». За его жопу милиция сулила вознаграждение в десять тысяч рублей. Он спросил у корефана, правда ли это, и если шутка, то не сносить ему башки. Тот сказал, что эта хрень по всему Архангельску висит. Антон запрокинул голову, оперевшись затылком на кусок фанеры, из-под которого торчала рваная стекловата, и закрыл глаза. В горле встал ком. Какие-то сутки назад он был так невъебенно счастлив, до поросячьего визга — но конечно, в его жизни не было места таким глупым вещам, и всё, что ему оставалось делать — бежать, чтобы закрыться в маленькой, едва заметной в тени лесопарка сарайке. И если раньше его гоняли, как беспризорника — то теперь его кто-то сдал, и сдал серьёзно, с потрохами, раз под фото обозначена такая сумма. Кто это мог быть, Антон понятия не имел. Ещё и Ксюшка, дура, из головы не выходила. Он почти не вспоминал её, а тут — нате, объявилась, и Антона так пригрузило, что сразу же, когда к Арсу вчера пришёл, пива выжрал несколько банок. Арс сначала хотел поговорить, но Антон заставил графиню включить видик, и его отпустило. Сейчас вот опять пришло — но если Антон достанет из заначки алкоголь, то сблеванет от первого же глотка — кишки в жгутики скрутились от всех этих новостей. Арс стал названивать ему без конца. Антон убивал в себе нытика, вглядываясь в цифры на дисплее телефона. Как же тяжело это ему давалось. На звонки он отвечать не стал, а Нокию к чёрту выключил и закопал, потому что запеленговать сигнал было раз плюнуть. Он такое в фильмах про разведчиков видел. Консервов и сладкого в зимовке было предостаточно; заснуть он мог только утром, а ночами мучил себя, представляя, что с ним будет, если его всё-таки найдут. Все прогнозы интернатских воспиталок сбудутся. Он закончит в тюрьме. Антон просто не ожидал, что так скоро. Так хотелось увидеть Москву. Так хотелось ещё хоть пару лет, хоть полгода, ну месяц хотя бы с графом потусить. Закрыться в комнате в институтской общаге и жариться до двух ночи — не до утра, Арсению же на учёбу. Выгулять Жрачку по Красной Площади, покидаться снегом в графскую жопу. Может быть, даже сходить в Большой театр. Граф рассказывал, как там здорово. Жрачка тявкала на дотошных воробьёв, которые заигрывали с ней, то подлетая ближе, то улетая прочь. Потом чесала ухо задней лапой, зевала и, виляя хвостиком, шла к Антону, что сидел на пороге сарайки на кортах. Жрачка лизала ему руки — и каждый раз, когда на её собачий нос падала солёная капля, она недоумённо поднимала косматую голову и шевелила ушами. Антон так и не смог убить в себе нытика. Случайные летние блядки вышли таким боком, что он дико рисковал, когда откапывал телефон и смотрел на дисплей, каждую секунду ожидая звонка — но по-другому уже не мог.

***

У графини, как оказалось, жизнь налаживалась; сначала он завалил Антона вопросами, а потом рассказал, что соседи пустили на время, сеструха должна была со дня на день найти хату. Антон, слушая его радостный голос, облегчённо выдохнул. Арсений ждал его на пересечении прогулочных дорожек. Издалека завидев сверкающую на солнце башку, Антон приник к кустам и свистнул. Арс тут же развернулся на звук, и лицо его вытянулось; он подбежал, чуть не споткнувшись о лесные кочки, и бросился его обнимать, но Антон вырвался из длинных цепких лап и молча, не отвечая на вопросы, потащил его к своей норе. — Меня ищут, — тут же сообщил он Арсу, показав фотографии объявлений. — И кореша сказали, что Пахана загребли. Арс не успел отдышаться; пытаясь прийти в себя, он, как загнанный лохматый оленёнок, прищурился и взглянул сначала на фото, потом снова на Антона — и снова на фото. — Почему тебя ищут? — Потому что Пахан уже у них! Чё тупишь-то? — взорвался Антон, недоумённо уставившись на Арсения, который открывал рот, как рыба, и моргал. — Его кто-то сдал, и наверняка не с одним килограммом, а теперь и по мою душу охота. Арс потоптался на месте, потом медленно развернулся и присел на раскладушку. Погладив ладонями коленки, он вздохнул, всё так же не глядя на Антона, будто собираясь со словами. — Я не подумал… — начал Арс и запнулся, почесав бровь. — Я сказал в участке, что у нас был конфликт, и потом Катьке из полиции позвонили и сказали, что его задержали. Катя прямо сейчас там… Антона словно окатили холодной водой; кишки скрутило в другую сторону, и отвращение защипало в глазах. Какая ирония — он проклинал своих корешей, а оказалось — зря. — Ты что, блядь, настолько идиот? — просипел Антон; его душила обида. Арсений смотрел, не мигая, широко раскрытыми глазами, и снова хотел что-то сказать, но Антон перебил его: — Тебя в шараге твоей столичной думать не научили? Ты не понимаешь, что у него там, блядь, в заначках пакетов распихано столько, что на целый склад хватит? — Шаст, он признался сам. Следователь сказал, что он даже не сопротивлялся, когда ему предъявили на пороге. — О! Признался! Ни хуя себе. А то, что ему всё равно, за что сидеть, лишь бы не за наркотики — об этом ты подумал? То, что я ему на зоне понадоблюсь, в башку твою дырявую не пришло? — Зачем ты ему на зоне? Антон глубоко вздохнул и почесал переносицу. Он уже не понимал, что его бесило больше: беспросветная задница, в которой он оказался, или непроходимая графская тупость. — Деньги на порошке поднимать, Арсе-ений, — уже тише сказал он. — Тох, я же не осведомлён в таких вопросах. Я правда не знал, что к этому приведёт, — Арс поднялся и подошёл поближе, но Антон отпихнул его руки: — Не трогай меня, придурок. У нас дорожки разные, потому что ты даже соврать ментам, блядь, ради меня не можешь додуматься, — злоба пёрла из него на графскую голову. Зачем они вообще связались, когда Антон мог бы и дальше убеждать себя, что ему никто, кроме собаки, не нужен? — У тебя-то ничего не изменилось. Иди, институт свой умный заканчивай, женись и сотку в Форбсе осваивай. Арс вдруг застыл и поднял брови; рот его приоткрылся в горькой усмешке. Антону стало не по себе, когда он взглянул в это лицо, так что он тут же отвернулся, взял сигарету с кривого, пропахшего плесенью стола, и попытался закурить. — Ты реально думаешь, что если наша семья может себе позволить купить дом — это значит, у нас всё хорошо? — он повысил голос, и Антона взбесило это ещё больше. — Мне уже похер, Арс! Я на зону скоро отъеду из-за тебя! — огрызнулся Антон, и в ответ граф заорал во весь голос: — А я «институт свой умный» не закончу из-за тебя! Антон оторопел; у Арса глаза покраснели, и так смотрел пронзительно, что у него задница поджалась, как тогда в сарайке. Глаза его бешеные, налитые кровью и слезами, сверкали, и казалось, Арсений готов превратить его в пепел одним взглядом. — Ты так презираешь тех, кто честно пытается чего-то достичь. Думаешь, мне нечего терять?! А?! Думаешь, у меня всё магическим образом в жизни получается?! — слова, как пули, отрывисто вылетали из него, и Антон даже попятился на шаг назад — такой он стал вдруг бешеный. — Катя по уши в долгах. Родители тоже. Мы едва наскребли на хоть какое-то жильё, и мне учиться теперь не на что, а ты: «ничего не изменилось»?! Антону стало смешно всё это слушать; он не смог сдержаться и рассмеялся, и Арсений смотрел на него, как на инопланетянина. Тот почему-то не понимал, что крыша над головой — неважно, чья она — это заебись, и главное, чтоб было что пожрать. Кому не похер на эту учёбу? Жить и без диплома можно. Граф ныл из-за такой ерунды, что Антон даже не стал переубеждать — у него точно с приоритетами что-то не так. — Кто, блядь, заставлял тебя к нему лезть? — просмеявшись, он процедил сквозь зубы. — Ручонки свои можно было и попридержать, чтоб мажорские проблемы свои на меня не перекладывать, тупица. Только он это сказал, лицо Арса снова переменилось. Он насупился; жилка на виске задрожала, и кривая усмешка исказила лицо. Страшно было смотреть в это лицо — столько отвращения Антон не чувствовал даже от прохожих, когда неделями не мылся. — Да пошёл ты на хуй, Антон. Арсений вылетел из сарайки, споткнулся на какой-то кочке и зашагал прочь. Антон выбежал за ним и встал у порога, провожая взглядом. Слова рвались наружу. Но что-то мешало окрикнуть и догнать. Голоса хватило только на короткое «Ну не надо так» — но конечно же, Арсений не услышал. Длинная сутулая спина быстро удалялась, и вскоре Антон остался один под кронами деревьев, раздираемых порывами холодного ветра. Жара наконец-то спала. Осень вступала в свои права.

***

Третье сентября. Арс не переворачивал никаких календарей, зато на фото смотрел постоянно — оно так и лежало в обгорелом паспорте с тех недавних времён, когда казалось, что жизнь — добрая сказка, где настоящая любовь в конце концов приходит. Теперь, когда Арс по дороге на остановку проходил мимо чёрного одноэтажного пепелища, он первым делом бросал взгляд на пустой, изгаженный птицами бассейн. Сарайка тоже приуныла и выглядела так жалко, и Арс отворачивался и тащился дальше. Работу он в конце концов нашёл, даже по специальности. Ну, почти — помог знакомый профессор, у которого в Архе жил однокашник. Строительная контора, куда его взяли мальчиком на побегушках к одному инженеру, была в Соломбале, и часа два Арс тратил на дорогу в один конец. За неделю он возненавидел автобусы, научился делать говёный кофе немного вкуснее, отощал на три килограмма, которые и так были не лишними, и замызгал фотографию Антона до того, что края стёрлись. Арсений ужасно скучал. Кровать в новом доме была неуютной и холодной, и изрисованные чьими-то детьми стены, казалось, смеялись над ним, так же как Антон в тот день в лесопарке. Зачем они друг другу всё это наговорили — уже всё равно, и какая разница, кто был неправ — такая дыра внутри, когда приходится вместо его дурацкой костлявой спины обнимать подушку, и подушка эта пахнет не дегтярным мылом, а противным стиральным порошком. В тот день, когда была сделана фотка в бассейне, он дал Антону гель для душа, и тот долго плевался и ворчал: мол, от твоих пижонских кремов грязь совсем не оттирается. Тогда они пошли в баню вместе, и Арсений, смеясь, обливал его из тазика. Шастунская спина блестела и краснела от горячей воды, пока он намывался затасканным дегтярным куском и скрёб себя ногтями. Услышать бы сейчас, как он мило ворчит. Позвонить, забрать к себе и забыть всю херню. Конечно, тогда в нём вскипела обида. Грубость ранила — Арсений и так чуть с ума не сошёл, пока он трубку не брал, да и в целом от шока ещё не оправился — а тут ещё и виноват оказался. После пары разговоров с батей Арсений узнал, что да — барыге в тюрьме едва ли хуже, чем на воле, и что в тюрьмах целые сети, которые покрываются мусорами за сливки сверху. Пашка запросто мог сказать, что Антон был с ним, и это при том, что Арс специально умолчал, что на самом деле он был с ним в сарае. Арсений ведь думал, что так лучше. Откуда ему было знать, что по-другому всё сработает? Он так и не рассказал Катьке правду, и кажется, та до сих пор считала Антона его одногруппником. Казалось, это всё. И вот Арсений лежал в комнате и снова пялился на замызганное фото. Навряд ли он теперь ответит. Но Арс так устал от того, что не знает, как он и где, в зимовке ли той, на улице ли, один или в притоне — может, надумал сбежать и ввязался в какую-то пиздень, или ещё что… Арсений дошёл до тёти Гали и попросился позвонить. Он ничего уже не ждал, но на соседнем конце сняли трубку. В душе всё к чёрту затрепетало. Арсений прислонился к стене, чуть не выронив телефон. — Это я. Привет, — раздалось на том конце. — Привет, как ты? Где ты? — облегчение заполнило дыру в груди, разлилось по телу мощным водопадом радости. В пизду ссору, он бы сейчас заобнимал и съел свою булочку, и едва эта глупость и слово это глупое пришло ему в голову — Арсений фыркнул прямо в трубку, от души. — Ты там плачешь, что ли? — проворчал Антон. — Нет, — коротко ответил Арс, не переставая улыбаться. Антон помолчал немного и сказал: — Ладно. Слушай, нужно встретиться. — Я сейчас приеду… — Нет. Я сам к тебе приеду, — отрезал Антон. — Адрес свой новый скажи. Побыстрее. По голосу казалось, он в смятении, и это передалось Арсению; он достал из кармана джинсов мятую бумажку. Аве предусмотрительной Кате — знала ведь, что забудет. — У тебя там всё хорошо? — Арс всё же поинтересовался. — Ты один? — Да, — снова отрезал Антон. — Трубку по дороге брать не буду. Жди. И он отключился, оставив Арсения недоумевать. С жутко колотящимся сердцем Арс поблагодарил тётю Галю и погнал домой, а дома вскакивал от каждого звука, бродил туда-сюда, от одного окна к другому, и когда спустя пятьдесят две минуты он увидел озирающуюся фигуру Антона на тротуаре, его накрыла вторая волна облегчения. Он ринулся к двери.

***

Шаст ступил за порог и метнулся в комнату, что называется, кабанчиком. Стянув с себя большой капюшон потрёпанной мешковатой толстовки, он по-хозяйски огляделся и пробормотал: — Чисто у тебя здесь. Арсений только тогда заметил, что у него за плечом спортивная сумка. Он мялся, стоя на месте, и играл желваками, разглядывая новый диван и стенку с крючками для одежды. — Ну, за такой короткий срок сложновато было здесь всё усрать, — попытался пошутить Арс, но, кажется, не вышло. Антон стал ещё серьёзнее, кивнул и в который раз облизнул обкусанные губы. Арс осторожно подошёл ближе, и тогда он словно очнулся, взялся за ремень сумки и рывком скинул её с плеча, и она тяжело бухнула, упав на голый пол. — Что это? — Открывай, — Антон всё так же кусал губы и щёлкал пальцами, и нижняя челюсть его едва заметно тряслась; он избегал его взгляда, и Арсению стало не по себе. — Антон, что там? — Открывай, сука, пока я не передумал, — громко оттарабанил Антон, бросив ему грозный взгляд. Арс присел на диван, и тогда он отошёл в сторону, отвернувшись боком. Ладно, не бомба же там. Если всё-таки бомба, то это будет какой-то сюр в жизни и смерти Арсения Попова. Арс взялся за молнию, расстегнул сумку и обомлел. Деньги. Арс раздвинул бортик сумки: ещё деньги. И ещё деньги. Куча налички, перевязанной резинками и завёрнутой в целлофан, заполняла сумку — всё толстые пачки номиналом в бирюзовые тысячи. Арс положил обратно одну из них, прикрыл сумку и медленно поднял голову. Он тут же понял, что это за деньги. Он знал, что они значат для Антона. — Зачем ты мне это принёс? — конечно, Арсений примерно представлял, зачем Антон ему это принёс. Но как же погано это всё выходило; он уставился на Шастуна, а тот боялся взглянуть ему в глаза. — Ты сказал, тебе нужно доучиться, — тихо ответил он, скрестив руки на груди. — Антон, ты тут ни при чём, ты… Ты ничего мне не должен. Я не помню, чтоб даже говорил такое, — Арсений взялся за голову, не веря, что это всё происходит с ним; какой-то дикий разгон от потерянности до дурацкого сказочного счастья, и грудь рвёт от урагана чувств. Такими глупыми и далёкими теперь кажутся все его прошлые сомнения, будто всё это в другой жизни было. — Я знаю, — Антон вскинул брови и пожал плечами, и наконец-то взглянул ему в глаза. Тёмные круги под глазами говорили сами за себя. — Господи, — Арс слез с дивана на пол, снова распахнул сумку и перебрал несколько пачек. Были и пятихатки, и сотки; иногда попадались пачки полтосов и десяток, и смутные сомнения Арсения насчёт того, что это и правда накопленные деньги, а не барыш из ограбленного банка, рассеялись. — Сколько тут вообще? — Давно не считал. Но три сотни точно есть, — произнёс Антон, снова облизнув губы. — В смысле три сотни... — Тысяч рублей. Триста тысяч рублей, — Антон двинул плечом и шмыгнул, словно это была самая незначительная сумма на свете. Тут была самая точка; у Арсения взорвался мозг. — Бля, — он нервно рассмеялся. — Ты столько времени копил и жил с такими деньжищами на улице? На эти деньги можно три КамАза купить, не то что трейлер... — Конечно, можно. Можно и квартиру, — нахмурившись, перебил Антон. — Бетонную коробку с загазованной дорогой за окном. Плюс налоги, пошлины-хуёшлины, ремонт — нахуй надо? Нормальная хата больше стоит. Арсений смотрел на это милое ворчание и расползался от нежности, и то, как Антон жестикулировал своими длиннопалыми руками, только усугубляло приступ умиления. Антон менял свою заветную мечту на то, чтобы его любили — он ведь не просто так, ему нужно, и его ужасно ломало от того, что он отказывался от своей цели, к которой полжизни стремился. Антон трясся и переживал, и уверенность в том, что он хочет быть вместе, возросла на пятьдесят тысяч процентов — но какая к чёрту разница, если этому на голову волшебному засранцу жить негде? — Всё-таки я не могу их принять, Шаст. Антон моргнул три раза, и взгляд его стал почти грозным. — Почему? — он развёл руками, уставившись на Арса. В его глазах Арсений прочитал страх. — Потому что это слишком много. Это… Это, блин, вся твоя жизнь в этой сумке, — сбивчиво проговорил Арс, вскочив с дивана. — Ты же так хочешь купить себе дом на колёсах, как я могу просто взять и отнять это у тебя? — Он переступил через сумку и подошёл к Антону, а тот, не отводя подозрительный взгляд от его лица, вдруг стушевался и сказал с придыханием, когда Арсений обнял его за затылок: — Я думал, ты возьмёшь меня с собой в Москву, — и поник. Ага, вот это уже другой разговор. Это уже не мечты поутру, где можно разойтись на полную. Конечно, Арсений сам этого хотел и предвидел этот разговор — но Антон не отвечал на звонки, и Арс смирился, что разговор этот не состоится. Пять минут назад, когда Антон ворвался в дом, метая искры, со спортивной сумкой на плече, Арс тем более думал не о том. Ему не хватало только балаклавы на голове и приветствия а-ля «вечер в хату». — Если ты со мной поедешь, то… — осторожно начал Арс, но Антон тут же взорвался и перебил его: — Конечно, блядь, я поеду! — глаза его заблестели. — Давай, скажи ещё, что ты передумал! — с этими словами Антон пихнул его в грудь. Пиздяо. Это будет адская смесь, настоящая пороховая бочка, на которую Арсений с радостью сядет. Тяжко же им придётся. Арс прикидывал в голове, сколько серьёзных разговоров состоится ради того, чтобы каждый день просыпаться в одной постели — если не всю жизнь, то хотя бы как можно дольше. — Я не передумал! Да чё ты, блин, делаешь-то, Шаст? — гаркнул Арсений, крепко схватив его руки, чтоб не рыпался, но Антон снова отпихнул его. Щёки его покраснели; он отошёл в угол. — Нам нужно прояснить кое-что. Иди сюда и сядь. Антон поколебался, но всё же вернулся, плюхнулся на диван, и Арсений сел рядом. Какое-то время они молчали; Арс положил ему ладонь на колено, и Антон, что до этого уставился в некрашеную стену, облизнул губы, и вскинул ладони в вопросительном жесте. — Я очень хочу взять твои деньги, но я сделаю это, только если мы будем жить вместе и спать вместе. И ещё: ты гей. Я не прошу тебя рассказывать об этом на каждом углу, просто пообещай мне сейчас, что это на самом деле так, — Арс выпалил на духу то, что много дней держал в себе. Напряжение почти спало, когда он увидел, что Антон едва сдерживает улыбку. — Я не «гей», — гаркнул он, выделив последнее слово, вскинул брови и пренебрежительно скривил губы. — Почему, блядь, мне нужно называться геем, чтобы с тобой спать? Арс вдруг понял: он, наверное, перегнул палку, и не стоило так давить, но не успел ничего ответить. Антон накрыл его ладонь своей и произнёс: — Ладно, — он вздохнул, помолчал и тихо продолжил: — Я, блядь, гей. Голубой. Пидорас дырявый. Доволен теперь? Губы сами собой расплылись в улыбке, когда Арсений это услышал. Антон закусил щёку и бросил игривый взгляд из-под ресниц, и под сердцем потеплело. — Да. Очень.

***

Дождь уютно тарабанил по крыше. Здесь, в комнате с пожелтевшими драными обоями и деревянными, плохо законопаченными окнами явно чувствовался запах осени: с Белого моря, как всегда в это время года, сильно дуло, и в вентиляторе смысла не было. Коридорный свет из приоткрытой двери падал на Жрачку, которая вместо того чтобы развалиться и высунуть язык, свернулась калачиком на чемодане под торшером. Торшер этот одиноко бичевал в полупустой комнате напротив кровати, где они остывали в полумраке — голые и счастливые — и молчали. Антон лежал меж ног Арса, головой на животе; мурашки ползли от мягких поглаживаний пальцев по спине. Он не жалел о деньгах, хотя колотило его поначалу знатно — и дело было не в резко наступивших холодах и драной зимовке. Он старался сам себе не признаваться, что дико испугался — граф послал его к хуям собачьим, больше ничего не будет, ничего — и то решение, которое он принял спустя несколько дней ломки, теперь казалось единственно верным. Может быть, пройдёт время, и Арсений окажется последним мудилой — тогда Антон пожалеет и теперь уже точно будет любить только собак. Но сейчас так, и лучше быть просто не может. — Родакам когда скажешь? — хрипло пробормотал он. — М-м, — Арс прокашлялся. — О нас? — Нет, я про деньги. На ипотеку. Ты же ей отдашь, что останется? Арсений вдруг перестал его гладить. Ничего не ответив, он вздохнул и вылез из-под Антона. — Иди-ка сюда. — Что-о ещё не так? — разочарованно протянул Антон и закатил глаза; Арс опять посмурнел, и его нахмуренное лицо с явными намерениями разговора на серьёзных щах испортило настроение. Арсений подтянул его к себе за подмышки и обнял ногой и рукой так, что Антону стало нечем дышать. Задыхаться в его шее было удивительно приятно. Сопротивляться Антон не стал. — Шаст, — прошептал Арс ему на ухо. — Ты уверен, что хочешь всё потратить вот так? Антон застонал и цыкнул: — Опять начинается, Арсе-ений… — Я же не перестану тебя любить, если ты передумаешь. Мы можем пожить здесь год, а на следующий уедем. Антон зажмурился. Дыхание само собой участилось; он слышал собственное сердце, сильно забившееся в подушке, и улыбался, как умалишённый. — Тебе здесь не место, Арс, — промурлыкал он. — Такие выскочки, как ты, бросают институт, только если открывают бизнес и становятся коммерсами. — Антон, я в строяге учусь, — Арс засмеялся в голос. — Специальность у меня — строительство, а не коммерция. — Да какая разница, — пробурчал Антон. — Блядь, Арс, у тебя классные предки, и сестра тоже. С её-то лицом и фигурой могла бы найти папика и съебаться. А родители даже не пьют и деньги тебе дают. Может, ты им поможешь хоть немного? — Помогу, когда сам заработаю, — возразил Арс. — Ты-то здесь ни при чём. — Ну, может я очки хочу набрать перед будущими родственниками, — выдал Антон и сам охренел; он даже не пьяный, чтобы нести такую чушь. Хорошо, что было темно, и что он уткнулся Арсению лицом в шею — так граф не видел, что у Антона сгорели щёки. Арсений затрясся в беззвучном приступе смеха. — Ладно, Шаст, я тебя услышал. Но если ты вдруг передумаешь… — Не передумаю, — отрезал Антон. Его уже слегка раздражала предусмотрительность и осторожность графини. Сам же он с головой в огонь бросался, и бог знает, что ждёт их в Москве, но не отступать же. Как тут отступишь, когда Арсений целует его, и больше ничего не существует. — Хочешь повторить? — Ещё как. Арс подхватывает его под коленки и размашисто кусает за ухо. Его дыхание жжёт Антону шею, и настроение какое-то животное — по-другому и не скажешь, потому что Антон ловит его настрой и тоже кусается в ответ; тут уже не поцелуи, а слюноотсос какой-то. Антон рычит, переворачивается на живот, под рот графский подставляется и просит: — Сзади вставь. Задница его раздолбанная ещё липкая от крема, который они нашли у Кати в косметичке, но Арс всё равно щедро мажет на запакованный елдак. Из тюбика чуть капнуло на ягодицу, и Антон дёрнулся от неприятного холодка. Он ворчит на Арса, но замолкает сразу же, когда тот жмётся в задницу и лижет щёку, и это так, сука, горячо, что Антон стонет в голос. — Давай, шевели макаронами. — М-м. Как скажешь, — шепчет Арс и всаживает по яйца. Через пару толчков у Антона внизу всё к чёрту свелось узлами; он схватился за простынь, и та — будучи модной квадратной хернёй на резинке, которую надевают на ортопедический матрас — слетела, и резинка щёлкнула Антона по носу. Отлично, Антон настолько размяк, что теперь его может отпиздить даже простынь. Стыдоба-то какая — графиня ржёт. — Ебало завали, Арс, — пыхтит Антон; Арсений слушается и с лихой одури налегает сверху. Они трахаются, как шакалы, и Арс уже не называет его своим хорошим. Антон прикинул: если назовёт своей любимой сучкой, то останется без зубов. Кажется, он сказал это вслух в перерывах между стонами. Арс ебёт его быстрее и жёстче, и он не может даже под себя руку просунуть. — Сука, слезь с меня. — Что такое? — У меня член, блядь, в матрасе потерялся. Ты ёбаный слон, — Антон привстал на коленях и разогнулся, и в основании бедра что-то щёлкнуло, как у древнего деда. — Извини, — Арс привстал и чуть замедлился. Антон сам себя не узнавал. Он умолял: — Быстрее, Арс, — чёрт, его и правда угораздило — сучкой стал самой настоящей. Арсений придерживает его за плечо, входя резкими, быстрыми толчками. Антона штырит от тёплых яиц, шлёпающихся о его задницу, и наконец-то накрывает. Он растягивает удовольствие, едва трогая себя, и кончает медленно, утробно рычит и валится грудью на постель. Арсений вышел из него, подлез поудобнее и обнял, подсунув свою руку в родинках ему под грудь. Другой рукой он нащупал его запястье, влез своими пальцами меж его пальцев, и Антон понял, что его любимая часть — вот эта, когда сам уже всё, а граф ещё нет — ещё охуенней чувствовать себя блядски желанным, когда своё уже получил. Несколько секунд — у Арсения сбивается дыхание; он замедляется, потом совсем останавливается и лежит на нём молча с минуту, пока член не начинает мякнуть и выпадать. Вот бы так подольше было. Антон задремал. Арс укрыл его одеялом и лёг под бок, и сквозь дремоту Антон услышал его тихий шёпот. — Когда-нибудь я куплю тебе трейлер. Обещаю. Навряд ли стоило верить тому, что сказано сразу же после ебли, когда эмоции ещё не утихли. Антон усмехнулся в подушку — как мило, Арсе-ений. Залупу тебе к супу, блин. — С ванной, — буркнул он в ответ. — С ванной... С кроватью мягкой и домиком для Жрачки...

***

Их разбудила возня в прихожей. Арс протёр глаза, почесал ногу о мычащего Антона и привстал на постели. Наручные часы показывали три часа ночи. Родители завтра будут в городе, а Катька должна была поздно вернуться с ночной смены. Арс перелез через Антона — тот опять заснул — и встал. Сонно потупив и почесав задницу, он сунул ноги в сланцы и прошлёпал на кухню. Катя стояла, прислонившись к пустой кухонной тумбе, и курила, устало выдыхая дым. Глаза её были прикрыты, голова чуть запрокинута; когда Арсений зашёл, она перевела взгляд на него. Глаза у неё опять были красные. — Что случилось? — пробормотал Арс, едва разлепив глаза. — У меня такие новости, — с этими словами она стряхнула пепел в стеклянную пепельницу, — ты просто охуеешь. — Какие? — Посадили не того парня. Помнишь, я встречалась с Васяном? Бритый такой, маленький. Он ещё меня зарезать грозился, после того, как я узнала, что он два раза сидел. Арсений начал смутно припоминать того, о ком она говорила, и в голове всё перевернулось. — Как так? — А вот так, — Катя сморщилась и сделала пару затяжек. — Я за неделю до пожара нашла у крыльца магнитолу, которую ему дарила. Раздолбана вся, будто с корнями вырвана из машины, и говном обмазана. А в обед поехала со следаком на пепелище, а там к забору прилеплено вот это, — она показала ему записку с вырванным тетрадным листком и текстом с угрозами и матерными оскорблениями. — Это точно он, я помню его почерк. Всё, что произошло, развернулось в новом свете; конченый обсос, которого они с братом спустили с крыльца на мартовских каникулах, вполне мог спалить дом в отместку за то, что она его бросила. И почему-то именно сейчас одна мысль пришла Арсению в голову; его прошибло холодным потом. Он на радостях совсем забыл про то, что Антона ищут менты. Как посадить его на поезд? Прибавить к тому то, что Паху, получается, выпустят, и чем это обернётся — оставалось гадать. Антон сказал, что больше не вернётся в зимовку — скорее всего, он уже был в курсе. И опять промолчал — скрытная, блин, жопа. Арсений собрался с духом и решил его не будить; утро вечера мудренее. Но вот его режиму опять пришёл звездец, потому что Катя в ту ночь узнала всё — и они вдвоём прокурили всю кухню, не заснув до утра.