Холодное сердце и огненная душа

      Вскоре по затхлым туннелям рудника пронеслась весть. Её передавали из уст в уста, от забоя к забою, шепотом, через цепочку надсмотрщиков — новый указ. От которого встрепенулись даже самые уставшие шахтёры. — Глыбу! Целую! Роста человеческого! Чистейшую, чтоб ни трещинки! — эхо подхватывало слова и разносило их вглубь, к самым отдалённым штольням, где царила вечная ночь. Рудник, этот гигантский, измученный организм, вдруг содрогнулся и зашевелился. Шахтёры, только что с трудом переставлявшие ноги, выпрямляли спины. Потухшие глаза вспыхивали лихорадочным блеском. В воздухе, густом от угольной пыли, повисло общее напряжение — тяжёлое, сладкое и опасное. Они теперь метались между забоями, перешептываясь, проверяя инструменты. Кто-то крестился, кто-то сжимал кулаки — все понимали: такая находка могла изменить судьбу. Это не просто удача. Это билет на волю. Это жизнь. — Эй, черви земляные, уши на макушку! Слушай сюда! Из скрипящего, проржавевшего лифта, извергнувшего облако удушающей пыли, выскочил надзиратель. Он, не глядя под ноги, нырнул в узкий лаз, разделявший два забоя, его цепкий взгляд сразу выхватил из толпы Хару. Парень уже стоял, сжимая древко кирки, его поза выдавала не просто готовность к работе, а нечто большее — ожидание. — Слово от самого хозяина Гродана! — надзиратель с силой ударил кулаком в ладонь. - Кто найдёт и доставит глыбу — вольная! Чистая! И не с пустыми руками — полные пригоршни серебра, с почестями на выход! Так что, мясо шахтёрское, шевелитесь! Ваша свобода где-то тут, под носом. Спряталась. Найдёте — ваша. Нет... — он многозначительно похлопал по рукояти плети на своём поясе, — ...значит, недостаточно старались.       Свобода. Слово, которое здесь не произносили вслух, словно табуированное заклинание. Хару почувствовал, как железное кольцо на его лодыжке стало тяжелее. Он медленно поднял взгляд, и его синие глаза метнули короткую, острую искру. — Кто ж откажется от призрачного шанса? Буду биться. А уж найдётся ли… - Он слегка пожал плечами, и его белый хвост взметнулся за спиной. — Это как пытаться угадать, какая снежинка растает первой. С этими словами он взмахнул киркой, и первый удар о камень прокатился по штольне - не просто звук работы, а вызов, брошенный в лицо безмолвной горе. Надзиратель усмехнулся: — Советую поспешить, мальчик. — Он наклонился ближе. — Сам Гродан велел передать: провалишься — он из тебя дух в три удара выбьет. Не моргнув глазом. Он ждал, что парень задрожит, что пальцы ослабят хватку. Но Хару лишь крепче сжал древко кирки. — Раз работа, значит работа, — бросил он через плечо и с новой силой обрушил инструмент на камень. Надзиратель фыркнул, но в его прищуренных глазах мелькнуло нечто похожее на досадливое уважение — щенок не скулил.

***

— Что за чёрт? Откуда здесь такое? — надзиратель грубо отпихнул нескольких рабочих в сторону. Он прошёл вглубь забоя, его тяжёлые сапоги гулко отдавались в тишине. Луч его фонаря пополз по стене, выхватывая из мрака странные, извилистые прожилки — будто гигантские ледяные пальцы провели по камню, оставив мерцающие следы. — Ничего подобного... — прошептал он, возвращаясь, и на его лице на мгновение отразилась неподдельная тревога. — Судя по твоей удачливости, — он грубо хлопнул Хару по плечу, заставив того вздрогнуть от неожиданности, — это место ещё не совсем бесперспективное. — Его тон был насмешлив, но где-то в глубине, за слоем цинизма, читалось признание. — Эй, племяш! — он обернулся к коренастому парнишке с землистым цветом лица, который возился неподалёку. — Освободи-ка тут местечко. А этого всезнайку, — он кивнул на Хару, — я отправлю туда, где от него будет больше толку. Поработает на славу. Племянник тут же подскочил, его потное лицо расплылось в подобострастной улыбке: — Без вопросов, дядя. Сделаю в лучшем виде!       Он схватил кирку и принялся яростно долбить породу с таким рвением, которого за ним никогда не водилось. — Пошли, — бросил надзиратель Хару, и они двинулись дальше по узкому туннелю. Пляшущие тени от факелов скользили по стенам, под ногами хрустел мелкий щебень. Они остановились перед стеной. Она была не просто тёмной — она была абсолютно чёрной, гладкой, словно отполированной до зеркального блеска. — Вот здесь и покажешь, на что ты годен, малыш, — надзиратель скрестил руки на груди, — Ну же, порази меня. Докажи, что ты не просто пустое место.       Оба парня вцепились в кирки, но с самого начала всё пошло не так. Сталь не вгрызалась в породу, а отскакивала от неё с сухим, звонким т-зынь!, будто они бились не о камень, а о закалённый панцирь подземного исполина. Даже племянник, чьи мускулистые руки обычно работали без устали, быстро выдохся. Его мощные плечи дрожали от перенапряжения, а с висков на камень капали тяжёлые капли пота.       Надзиратель наблюдал за этой каторжной работой с самодовольной усмешкой, но внезапно его тело пронзила волна леденящего холода. Не просто озноб, а ощущение, будто ему за шиворот вылили расплавленный айсберг. Он вздрогнул всем телом и резко обернулся, ожидая увидеть зияющую трещину или прорванную водяную жилу. Вокруг лишь непроницаемая каменная могила. И тогда он их увидел.       Белые лепестки. Они медленно кружились в неподвижном воздухе, появляясь из самой пустоты. Они оседали на запылённые плечи и руки рабочих, но не таяли. - Что за чертовщина? Откуда здесь цветы? Волосы на его затылке зашевелились, когда его взгляд скользнул к Хару. И он увидел её. Женщина в струящемся белом плаще с капюшоном, отбрасывающим тень на её незримое лицо. Она парила в полушаге от земли, а её длинные, почти прозрачные руки сложены на груди. И самое ужасное — Хару смотрел на неё и улыбался. Мягко, с безмолвным пониманием, он кивнул ей, будто старому другу. Женщина, не отводя от него своего сокрытого взора, хлопнула в ладоши. Кр-р-рах! Звук был похож на треск ломающегося под ногами векового льда. И стена перед ними — та самая, чёрная и неприступная — взорвалась изнутри сиянием. Она не обрушилась, а расступилась, как занавес, обнажив глыбу ослепительных, идеальных кристаллов, излучавших собственный свет. Ощутив на себе его взгляд, призрачная фигура медленно повернулась к надзирателю. Она подняла палец к тому месту, где должны быть губы, в универсальном жесте: «Тише. Молчи». А затем она начала растворяться. Не уходить, а рассыпаться на мириады тех же самых лепестков, которые медленно растаяли в воздухе, не оставив и следа. Лишь тонкий, морозный аромат хвои и оледеневших рек повис в спёртом воздухе, да тихий, протяжный шёпот, похожий на отголосок далёкой вьюги, пропел последнее предупреждение.       После ледяного видения стена перед Хару словно ожила. Там, где секунду назад был лишь слепой, непроглядный гранит, теперь сиял целый калейдоскоп самоцветов. Со звонким, почти музыкальным «ТИНЬК-ТИНЬК», осколки сапфировых, изумрудных и алых кристаллов дождем сыпались к ногам Хару, пляшущие отсветы играли на его потном, озадаченном лице. Его кирка входила в породу с пугающей легкостью, будто резала масло, а не камень. "Неужели... это всё мне поддаётся? Словно сама гора расступается передо мной.." Рядом, в контрастной тишине, царила иная реальность. Кирка Альбека, племянника надзирателя, с глухим, утробным «ТУК-ТУК» отскакивала от монолитной стены, оставляя лишь жалкие выщерблины. Ни искры, ни блика — лишь пыль да унылый гранит. — Опять! Чертов камень! — выругался он, вытирая лоб заляпанным рукавом, отчего на нём осталась грязная полоска. Его обычно надменное лицо теперь выражало лишь злобное недоумение. "Почему у этого нищего пацана всё получается, а у меня — нет?!" Надзиратель Генц стоял недвижимо. Его глаза буквально вылезали из орбит, сверкая белками, приковавшись к стене перед Хару. Фонарь в его дрожащей руке метал по пещере сумасшедшие, пляшущие блики, тени за его спиной оживали. Температура воздуха вдруг упала. — Это… этого... не может быть… — прошептал он. "Ледяное видение... Проклятая жила... Она же не прощает таких вторжений!" — Дядь? — Альбек обернулся и отшатнулся, увидев лицо родственника. Оно было серым, как пепел, а в глазах стоял неприкрытый, животный ужас. — Ты словно призрака увидел... — Племяш! — голос Генца сорвался на визгливый шепот. Он внезапно рванулся вперёд и схватил парня за плечи скрюченными пальцами. — Здесь… здесь ничего нет! — растерянно буркнул тот, разведя руками и пытаясь вырваться. — Один камень, сплошной камень! Пустая порода! — Ты… ты должен стараться! Пробиться! — зашептал надзиратель, его дыхание стало задыхающимся, свистя в опустевшей груди.— Не дай… не дай оплести! Этой чертовщине... Дьявольской иллюзии... Держись реальности! С этими словами он резко оттолкнул Альбека, развернулся, и, не видя ничего вокруг, помчался по туннелю, спотыкаясь. Его сапоги гулко стукали по неровному полу. Чёрная шинель развевалась за спиной. Снося с пути растерянных шахтеров, не слыша их возгласов.       СКРИП-ЛЯЗГ — железная решетка лифта захлопнулась. Он влетел в кабину и, с диким криком, рванул за сигнальную веревку. Двое рабочих наверху, перепуганные его искаженной маской вместо лица, начали крутить лебедку с бешеным усердием. Лифт рванул вверх с такой скоростью, что Генца швырнуло на заскрипевшую стенку. Когда кабина остановилась, он вывалился наружу на подкошенных ногах. После встал, опираясь на колени дрожащими руками. Спина судорожно вздымалась. Лицо цвета мокрой глины. Глаза безумно блестят. По вискам стекает пот. Всё это сразу привлекло внимание окружающих. Их закопченные, усталые лица выражали молчаливый вопрос. Шепот, как змеиный шелест, пополз по толпе. При этом они отводили глаза — никто не решался спросить, что же произошло внизу… — Не иначе мальчишка душу нечистой силе продал! — выкрикнул надзиратель, перекрещиваясь. — Целую гору кристаллов наворотил! Ни в сказке сказать, ни пером описать! — эта нота суеверного страха пронзила всех до костей. Вокруг моментально сгрудились шахтёры. Их измождённые лица выражали смесь страха и любопытства. Шёпот разносился по толпе: — Проклятие… - прошептал седой шахтёр. — Тронешь такую руду — хворь в костях поселится, не выжить. — Руду трогать нельзя, там ледяная нечисть… — Парнишку жаль, - добавил другой, потупив взгляд, - сгинет с ними заодно в этой западне… Приказчик Гродан, до этого молча наблюдавший, грузно выступил вперёд. Его коренастая, широкая в плечах фигура в развевающемся кожухе казалась башней. — Какая разница, кому он душу сбыл? Это уже его дело. — Пророкотал он, обводя всех взглядом. — Нам нужно прибыль считать, а не в ваши деревенские суеверия играть.       Гродан грузно опустился в клеть лифта. Его тень перекрыла скудный свет. Не терпящим возражений жестом приказав следовать за ним. Побледневший рабочий у спускового механизма, молодой паренёк, перевел взгляд с приказчика на лебедку. Перекрестился, прежде чем с глухим СКР-Р-РЕЖЕТОМ начал вращать барабан.       Лифт с лязгом поползла вниз. Когда он остановился, им открылось невероятное, поразившее даже Гродана, зрелище: Забой, сиявший минуту назад, теперь был похож на грудку драгоценного льда. Хару стоял в самом эпицентре россыпи: его худая фигура казалась еще хрупче на фоне груды самоцветов. А прямо перед ним, будто сердце самой горы, зловеще пульсировала гигантская глыба чистейшего кристалла, отливая синевой глубинного льда. — Ну-ну, Хару-кун, — Гродан осклабился, обнажив ряд жёлтых, кривых зубов. Ухмылка не дотягивалась до его глаз, холодных и оценивающих. "Мастерство не по годам. Или взаправду нечисть за спиной стоит?" — Видать, нечистый тебе удачу подкинул. - Его пальцы судорожно обхватили рукоять кнута. — Ладно, хватит глазеть на эту дьявольщину. С цепи долой. Ведите его в южный распад, где пласт на углях стоит. И сами каемки в руки — будете ему подсоблять, пока эту глыбу не вырубите. Толпа шахтеров, словно одно испуганное существо, ахнула. Десятки грязных, иссеченных шрамами и мозолями рук потянулись к приказчику. — Барин! - Ваша милость! - Да там же смерть верная! — Пласт-то шаткий, обрушится! — Одного дуновения хватит, чтоб всё рухнуло! Хару молчал, не шелохнувшись. Бледные пальцы сжались в комки. В отличие от остальных, его тёмно-синий взгляд был не покорным и не испуганным. Полным безмолвного презрения. «Иди к своей погибели. Хозяйка предупреждала о жадности смертных… Ты сам роешь себе могилу. Что ж, мои руки и совесть чисты. Эти кристаллы — не благословение, а приговор для таких, как ты.» — ТИХО! — рёв Гродана прокатился по штольне, заставляя содрогнуться даже каменные стены. Он с силой щелкнул плетью — ЩЁЛК-ХЛОП! — и звук, точь-в-точь как удар бича, заставил самых робких пригнуться. - Аль забыли, как кожа на спинах трескается? Иль мозги растеряли от страха? В забой! Немедленно! Шахтёры, сгорбившись, поползли в указанную пасть. Их спины дрожали, а в запавших глазах стояли слёзы бессилия. "Задумал тогда приказчик страшное дело. Меня и всех остальных в гибельный забой на верную смерть послать. Заживо схоронить. Чтоб потом, на наших костях, эту сияющую гробницу с наградой себе присвоить.»       Хару провёл рукой по майке, нащупывая скрытый карман, где лежала ледяная шкатулка, чувствуя сквозь материал её слабую пульсацию, будто второе сердце. Первые тревожные вестники надвигающейся катастрофы начали проявляться постепенно и негромко. Сперва это были одиночные Ш-Ш-ШОРОХИ, когда с потолка тоннеля предупреждающе посыпались мелкие камушки, оседая в спутанных волосах и плечах рабочих. Потом в воздух взметнулись облачка пыли, заставляя людей давиться кашлем. — Господин приказчик… — робко кашлянул тот самый седой шахтер, указывая трясущейся рукой на трещину, медленно ползущую по своду. — Смотрите-ка, кровля ходуном ходит…       Гродан, с насмешливой гримасой стряхнувший пылинку с плеча своего кожуха, фыркнул. — Не валяй дурака, старый хрыч! — рявкнул он, когда один из шахтёров робко указал на опасность. — Пласт тут крепче чугунной болванки! Ваши бабьи сказки меня не интересуют! Копайте!       В этот момент, пока приказчик пялился в темноту впереди, старый Исао наклонился к Хару. — Мальчонка… — проскрипел он, едва шевеля бескровными губами. — Знаю я лаз… обходной… потайной... Его знают только старые да умирающие. - Его узловатые пальцы впились в запястье Хару. Помутневшие глаза метнулись в сторону Гродана. — Но молчи, слышишь? Как могила... Только тебе одному скажу… Хару медленно повернул голову и встретил его взгляд. В глубине потускневших, испещренных морщинами глаз старика читались паническая тревога и фанатичная решимость одновременно. — Не тревожься, дедуль. Все будет так, как должно быть, — тихо ответил юноша, намеренно не объясняя причин своей уверенности. «Хозяйка уже здесь. Я чувствую её стелющееся по камню дыхание. Она не позволит ему погубить невинных.» Они двинулись дальше, как вдруг Гродан резко остановился. Впереди, за поворотом, в слабом, дрожащем свете их фонарей, стояла фигура. Высокая, стройная до неестественности, закутанная в струящийся белый плащ. Она была полной противоположностью всему этому грязному, пыльному подземному миру — призрачное видение, мираж. Легкая, сияющая дымка вилась вокруг нее клубами. Воздух вокруг неё стремительно холодел. «Байки… Бредни старых баб… Призрак в белом, пугающий шахтеров…» — пронеслось в голове Гродана. Рационализм, его главный щит, дал трещину, но не сдался. - «Розыгрыш! Кто-то из этих нищих чертей решил пошутить! Нарочно! Сейчас я ему всю душу из тела вытрясу!» — СТОЯТЬ! — проревел он. Его голос грохнулся о каменные стены, породив гулкое эхо. Он рванулся вперед, как разъяренный бык. Но фигура, словно не замечая его существования, плавно двинулась вглубь пещеры. Её скользящая походка не оставила ни единого отпечатка на толстом слое пыли под ногами. Гродан ускорился, его тяжелое дыхание — ХР-ХР-ХР - эхом разносилось по тоннелю. Он не сразу заметил, как стены вокруг словно начали сжиматься, а каменные выступы сближаться. Сзади раздался оглушительный ГР-Р-РОХОТ — и проход, ведущий назад, к людям, бесшумно исчез, заваленный безупречной, полированной каменной глыбой, словно его и не было никогда. — Вернись, тварь! — уже хрипел он, но сияющее видение продолжало удаляться, лишь дразня его своим невозмутимым спокойствием.       Наконец она остановилась. Как в замедленной съемке, она повернулась. Капюшон соскользнул с её головы без единого звука. Гродан остолбенел, его дыхание прервалось. Зрачки расширились, вбирая в себя невозможное. Перед ним стояла девушка, чья красота была столь же совершенна, сколь и чужда всему живому. Синие, как арктический лёд, волосы обрамляли высеченное из самого гладкого и белого мрамора лицо. Фиалковые глаза смотрели на него с безмятежным, вселенским безразличием. Холодные и бездонные. На лбу сверкал маленький, самородный кристалл, того же завораживающего цвета, что и её глаза. Из-под белого плаща виднелось чёрное, облегающее платье, усыпанное вышитыми снежинками, которые мерцали с каждым её едва заметным движением, подобно звёздам на ночном небе. «Всего лишь девчонка… Ровесница того парнишки…» — пронеслось в голове Гродана. Но в этих глазах, в этой осанке таилось нечто древнее, неумолимо мудрое и безжалостное. — Ну что, слепой, кровожадный червь? Какие жалкие оправдания ты приготовил? — её голос подобен звону кристаллов. В глазах вспыхнул ледяной огонь. — Я ведь предупреждала, шептала на ветру, стучала в твои сны: не топчи мой дом, не оскверняй моё святилище, не разрывай плоть моей горы, не терзай этих несчастных. — Её пальцы сжались, и с тихим Ш-Ш-Ш-ШИПЕНИЕМ причудливые морозные узоры поползли по каменным стенам, превращая их в хрустальные панно. — А ты? Продолжал размахивать своим жалким, кожистым хлыстом, пряча трусость за грубой силой. — Она парила на него, и воздух вокруг заискрился мириадами ледяных блёсток. — Ну? Где теперь твое удушающее высокомерие и спесь? - Я… я тебе… ХУЖЕ УСТРОЮ! — проревел Гродан, его налитое багровым румянцем лицо исказилось в зверином оскале. Внезапно он встряхнулся, сбрасывая оцепенение. «Всего лишь странная девчонка! Колдовство или нет — одна!» — Эй, сволочи! Где вы?! — он оглянулся, лихорадочно выискивая глазами в тенях своих головорезов. — Вяжите эту ведьму! Тащите её на поверхность — пусть все узрят, с каким исчадием мы столкнулись! В ответ его словам повисла оглушительная, давящая тишина. Лишь эхо его собственного визга донеслось в ответ. Он рванулся, чтобы бежать, и лишь тогда ощутил леденящий хват. Его ноги, по щиколотку, были вмурованы в прозрачный, невероятно прочный лёд, будто древние корни дуба вросли в камень. Он резко обернулся — прохода больше не существовало. На его месте вздымалась идеально гладкая, сияющая ледяная стена, уже оплетавшая туннель своими хрустальными щупальцами. — Э-эй! Кто там?! — его голос сорвался на пронзительный, почти детский визг, беспомощно отражаясь в ледяном склепе. — Кричи громче, — Инесса позволила себе легкую усмешку, лишь краешек ее губ дрогнул в знаке абсолютного презрения. — Наполни этот гроб своим страхом. Сам вырыл его своими руками. Сам подписал себе приговор. Из-за твоей жадности сегодня многие не вернутся домой. Матери будут оплакивать своих сыновей. — Она склонила голову, и кристалл на её лбу вспыхнул. — Ну? Рот ещё не закрылся?       Гродан, сдавленно рыча, совершил последнее, отчаянное движение. Его толстые, дрожащие пальцы впились в кобуру армейского пистолета за поясом. — ВОТ ЧТО! — он выхватил оружие и спустил курок в упор, без прицела.       ГЛ-Х-Х-Х! Пуля уперлась в невидимую, вязкую преграду в воздухе, в сантиметре от её безупречного лба. Свинцовый сердечник медленно вращался, не в силах продвинуться дальше. Инесса лениво, с грацией сонной кошки подняла руку. Двумя пальцами - указательным и средним - аккуратно подхватила пулю. Иней мгновенно окутал металл, превратив его в осколок. Она сжала кулак — раздался чистый ХРУСТ - и пуля рассыпалась в мелкую алмазную пыль, которая с нежным ТИИИНЬК осыпалась на каменный пол горсткой. — Кажется, мои слова разбиваются о твоё чёрствое сердце, как волны о скалы, — голос Инессы прозвучал с почти скорбной усталостью, её пальцы непроизвольно сжали складки платья. — Твоё естество — это трясина, где гниют даже отблески света. — Она сомкнула веки, будто пытаясь стереть с внутреннего взора исходящую от него мерзость. — Скоро эта тьма поглотила бы тебя без остатка… «Отравила бы всё вокруг. Как раковая опухоль.» Когда её глаза открылись, в них не осталось и следа прежней ясности. Изумительные фиалковые очи вспыхнули кровавым багрянцем. Зрачки сузились в вертикальные щёлочки. Ее лицо, прежде бывшее образцом невозмутимой красоты, исказилось в полузверином оскале — под белой кожей вздулись и посинели жилы, сплетаясь в пугающий узор. Ногти с хрустящим ЩЁЛК-ЩЁЛК-ЩЁЛК удлинились, превратившись в кинжалы. С театральной медлительностью она начала сводить ладони. И с каждым миллиметром этого движения Гродан дико завывал. По его телу прокатывалась волна невыносимого давления. Его ноги, вмёрзшие в лёд по самые колени, заскрипели, а затем раздался отчётливый, влажный ХР-Р-РУСТ — звук ломающихся костей. Его собственный крик, дикий и животный, вырвался наружу. — Матушка-заступница, родная, прости непутевого, окаянного дурака! — его всегда грубый и властный, теперь визжал, как перепиленный металл. Слёзы, мутные и горячие, хлынули из его глаз, смешиваясь с соплями и слюной, растекаясь по одутловатому, полному ужаса, лицу. — Внукам завещаю молиться за твой покой! Должность брошу! В монастырь удалюсь, душу отмою! Всё отдам! Инесса вскинула подбородок. Её горящие раскалёнными углями глаза впились в пространство над ним, видя то, что не дано видеть смертным. Чёрную, вязкую ауру, что всё ещё клубилась вокруг приказчика ядовитым смрадом. Губы искривились в безграничном отвращении. — Ты… Отребье. Грязь. И твоё покаяние — лишь смрад, который ты испускаешь, чувствуя конец. Даже смотреть на тебя противно. Молись, чтобы в следующем круге бытия наши тропы никогда не сплелись. Это… — её голос дрогнул, но не от жалости, а от давней, личной обиды, — за Хару. Её сжатый кулак совершил резкое, финальное движение.       Тело Гродана конвульсивно дёрнулось, застыв в немой гримасе агонии, кристаллизуясь полностью. Он превратился в идеальную статую изо льда - памятник собственному пороку. А затем, с мелодичным и жутким ДЗ-З-ЗИНЬ, словно разбилась хрустальная люстра, рассыпался на мириады сверкающих осколков. Они упали на каменный пол, зазвенев, как траурный перезвон, и постепенно растаяли, не оставив и влажного пятна.

***

— Мальчонка… Здесь! Лаз! - голос старика Исао прорезал грохот, несясь над хаосом как последняя молитва.       Хару, стиснув зубы, вонзил кирку в потрескавшуюся стену забоя. Удар — ДЗ-З-ЗИНЬ! — жёстким эхом отозвался в узком пространстве, и это стало спусковым крючком. Сверху, с нарастающим гулом, посыпался град крупных и мелких камней. Прогнившие от времени и вечной сырости деревянные подпорки, с жутким, предсмертным СКРИ-И-ИПОМ начали ломаться, разбрасывая острые щепки. — Рушится! Валим отсюда, пока живые! — кто-то нечеловечески завопил, и понеслось. Толпа шахтёров, как по команде, слепо и едино ринулась к зыбкому выходу. Они толкались, спотыкались в темноте о падающие камни, сдирали кожу на плечах о выступы, но адреналиновый страх придал им сил. «Жить! Только бы жить!» — Твоя работа в этих глубинах окончена, Хару. Он резко обернулся. Перед ним, не касаясь земли, парила Инесса. Её синие пряди колыхались в невидимом, исходящем от неё потоке энергии. Губы её тронула улыбка - тёплая, живая, полная безмолвной гордости, совсем не похожая на ту маску беспристрастного судьи, что была на ней минуту назад. — Всё, что ты отыскал в чреве этой горы, всё, что она тебе подарила, - теперь по праву твоё. - Даже будучи тихим, её голос заглушал грохот обвала. — Она почти невесомо коснулась его запястья. даруя успокоение. — Иди. Твой путь только начинается. Тем временем обезумевшие от страха рабочие, давясь угольной пылью, добрались до клети лифта. Они метались, толкаясь и хватаясь за одежду друг друга. Один из них, широкоплечий детина по прозвищу "Медведь", в давке выронил фонарь. Тот, зловеще поблёскивая, покатился, на миг выхватив из мрака несколько осколков - всё, что осталось от Гродана - и погас с тихим ПШ-Ш-Ш, испустив последний вздох. — Хару! К нам! — закричали они, заметив его выходящую из клубов фигуру. В их охрипших, сорванных голосах прозвучало невероятное облегчение. — Скорее, чёрт возьми! Парень побежал и впрыгнул в кабину, прямо в тянущиеся к нему руки. «Свобода. Это свобода.»       В тот же миг, будто дожидаясь только его, лифт дрогнул и с оглушительным ЛЯЗГОМ цепей рванул вверх, в сторону спасительного света. Пока все пялились в исчезающую внизу, поглощаемую обвалом тьму, пальцы Хару нащупали в глубоком кармане его майки главный трофей. Глыба кристалла, некогда огромная, теперь размером с кулак, но её пульсирующая, живая энергия обжигала кожу даже сквозь плотную ткань.

***

— Разом, черти, РАЗОМ! Взяли! — прохрипел надзиратель Генц, смахивая стекавший в глаза пот рукавом засаленной шинели. В его голосе звучал остаточный страх от исчезновения Гродана.       Рабочие, с кряхтящими выдохами, дружно рванули за толстые канаты. Огромная кристаллическая глыба, сияя в косых лучах заходящего солнца, замерла в воздухе, а затем с утробным УМПФ опустилась на деревянный настил телеги. Конструкция жалобно заскрипела под неожиданной тяжестью, вдавившись в рыхлую землю. Хару стоял в стороне, наблюдая за суетой. Сжимая спрятанную шкатулку. Холод от неё по-прежнему успокаивал, напоминая о руке Хозяйки. «Инесса сказала — всё, что я нашёл, принадлежит мне… Но эта глыба… пусть она станет их утешением. Их оплатой за страх. Мне же... хватит и этого.» К его удивлению, ни один из надсмотрщиков или рабочих не стал задавать лишних вопросов, или смотреть с подозрением. Они лишь переглянулись красноречивыми взглядами, в которых читалось общее решение: «Не трогать парня. С ним что-то нечисто. Лучше забрать кристалл и поскорее забыть.» Пожали плечами и поспешили отогнать телегу, торопя лошадей, боясь, что подросток передумает и потребует свою долю - или что из глубины шахты протянется женская рука и заберёт дар обратно. С тихим стоном облегчения Хару плюхнулся на прохладную, упругую траву на откосе. Рядом с ним сидел Альбек, племянник Генца — коренастый верзила с лицом, на котором угольная пыль смешалась с потом в однородную, грязно-серую маску. Его уверенность куда-то испарилась, оставив лишь растерянность. — Ну ты даёшь, паря! — он тут же оживился, тыча грязным пальцем в сторону удаляющейся телеги. Его белесые глаза расширились. — Это ж... Это ж состояние! Целое состояние! Сколько серебра выручишь! За такую глыбу можно и хату новую поставить, и на воле зажить, а не в этой чёртовой дыре! И ты... ты просто так отдал? Да ты либо святой, либо… - он запнулся, не решаясь договорить мысль вслух. Но Хару уже не слушал. Он откинулся на спину, закрыв глаза и запрокинув руки за голову. Длинные, белые ресницы прикрыли глаза, сквозь которые пробивались лучи заката, окрашивая мир в розовато-золотистые тона. В кармане ледяной артефакт пульсировал ровно и мощно, и его ритм медленно синхронизировался с биением сердца юноши. «Они видят только серебро и камень. Эта шкатулка… Она — ключ. Инесса открыла мне дверь. А это… это только начало...»