Холодное сердце и огненная душа

      Лоснящийся линолеум школьного коридора был холодным, скользким омутом, отражавшим перевернутый, искаженный мир: вытянутые в нити флуоресцентные лампы, смазанные тени спешащих ног, бурое, растекающееся пятно от кока-колы, похожее на старую кровь или ржавчину. Хошино застыла посреди этого блестящего, бездушного потока, островком немоты в оглушительном водовороте. Звонки, отзвучавшие минуту назад, все еще вибрировали в ушах, растворяясь в смешках, обрывках чужих разговоров и неумолчном скрежете подошв по глянцу. "В нашем мире водятся чувства. Непризнанные. Немые. Как будто для них нет словаря, или они нарушают внутренние правила вселенной — физику души. Их прячут. Закапывают заживо. Потому что стыдно." — пронеслось в голове у Хошино, пока она стояла, словно пригвожденная к месту. Маленькая синеволосая девочка медленно склонила голову, будто тяжесть этих слов физически давила ей на затылок, заставляя каждый шейный позвонок с хрустом вжиматься в другой. Прямые синие волосы, как занавес, упали по бокам личика. Её пальцы судорожно сжимали подол чёрного платья. Глаза, широкие, доверчивые и наивные, постепенно наполнялись туманящей зрачки влагой. — Мы с тобой никогда и ни за что не будем подругами! Это даже не обсуждается! — звенящим голосом, каким обычно объявляют приговоры, провозгласила Лэй Голдфилд. Принцесса 7-Б. Солнечная, невозможная. Она приняла театральную, отрепетированную перед зеркалом позу: вздернув подбородок так, что видны лишь ноздри и слипшиеся от туши ресницы, уперев кулак в бедро, а другой рукой поправляя свои идеальные медовые локоны. Они лежали идеально, будто только что снятые с бигуди, которых у нее, конечно, не было — она, по слухам, просыпалась такой. Её губы растянулись в улыбке, которая больше напоминала оскал — точь-в-точь как у тех картонных злодеев из дешёвых утренних мультфильмов. "Боль. Вот что они хотят видеть," — осознала Хошино, чувствуя, как по её щекам катятся предательские капли. Они оставляли на коже блестящие ледяные дорожки — ее тело всегда выдавало стресс морозной влагой. - "Смотрите все. Сейчас будет спектакль. И главная роль — у меня. Им нужны мои слезы — как соль для попкорна. Чтобы потом, за углом, со смехом до коликов вспоминать: "А видели, как она разрыдалась? Прямо как тварь дрожащая!"" Немного повзрослевшая Хошино Локсар стиснула кулак у грудины, где под чёрной футболкой бешено, в панике металась мышца под названием сердце. Оно стучало неровно, отдаваясь болью в висках. "Некоторые эмоции — запрещены. Как контрабанда. Ты не имеешь права их чувствовать, не то что показывать." — Думала она, наблюдая, как позади неё в воздухе материализуется призрачный, жалкий и кривой замок в форме сердца. Камень за камнем, он постепенно покрывался кристаллическим налётом, издавая мерзкий звук - будто ломали кости или перетирали стекло. — Ой, да тебе просто нравится быть одной! Белой вороной! — вклинился другой сладкий голос. Новая мучительница, Миюки — рыжеволосая девчонка с кажущейся милой россыпью веснушек, пока она не открывала рот — сделала глаза "оленёнка Бэмби", «ах-как-жалко» личико, губки бантиком, но её карие глаза блестели от скрытого удовольствия. На секунду она даже положила руку на плечо Хошино, чтобы тут же дёрнуться назад: — Фу-у-у! Ты всегда такая холодная! Прямо... как труп в морге! - она потерла пальцы о складку своей плиссированной юбки. "Эти чувства — изгои в нашем мире. Неудобные. Громоздкие. Неприемлемые." — мысленно прошептала Хошино, ощущая, как что-то тёмное, вязкое и горячее копошится у неё в груди, а горло сдавливает спазм, грозя превратится в тошноту или крик. Она сглотнула. - "Оставленные без контроля, они разъедают душу изнутри, словно кислота." — Ох, милая, — Юки, кудрявая брюнетка с искусственным, отдающим в свете ламп оранжевым, загаром, присела на карточки, чтобы быть на одном уровне с её опущенной головой, с преувеличенным сочувствием, — Да ты просто интроверт, тебе же комфортнее одной, правда? Без всей этой... нашей дурацкой суеты? Мы всё понимаем. Честно. - Её голос звучал сладко, как испорченный мёд. Но уже через мгновение её лицо исказила гримаса отвращения, нос сморщился, будто она учуяла тухлятину. Она отодвинулась, шаркая подошвами по полу. — Хотя, боже, с тобой и правда противно находиться рядом — ты ж вся... липкая какая-то. Фу. Аж мурашки по коже. Хошино почувствовала, как её собственные пальцы непроизвольно впиваются в волосы у висков, вырывая пряди у корней. "Выдирай. Выдирай корни. Вместе с мыслями." "Все они. Все играют в эту игру. Притворяются, будто не носят в себе таких же демонов." — в висках пульсировало, а в груди что-то ломалось и крошилось, осыпаясь острыми осколками куда-то в темноту под ребра. - "Но их демоны прилизанные, в бантиках. Они кормят их чужими слезами, чтобы те не пожирали их изнутри. А мои... мои голодные. Дикие." Четвёртая мучительница в этом квартете, Рин — высокая блондинка с модным френч-маникюром — фыркнула, скрестив руки: — Серьёзно, Хошино-чан? Ты правда думала, что мы с тобой дружим? — её голос звенел фальшивой весёлостью, как разбитая новогодняя игрушка. Она изучала свою идеальную кутикулу, лишь мельком бросая скучающие взгляды на происходящее. — Ты что, правда поверила, что тебя приняли? Это же было... ну, экспериментом. Социальным. Наш клуб только для избранных. А ты... — её взгляд скользнул по Хошино с ног до головы. Она щёлкнула языком. — Ты даже не близко.       Слова падали, как камни. Каждое — точное, выверенное, смертоносное. Они знали, куда бить. Они изучали ее слабые места месяцами, пока она, дура, верила в искренность их улыбок. "Вы хороните их глубоко, как радиоактивные отходы," — тело Хошино согнулось пополам от внезапного спазма. Обе ладони впились в грудь, где агонизирующее сердце бешено колотилось, угрожая разорвать рёбра. - "Но когда плотина рушится... Если этот саркофаг однажды даст трещину..." Внезапно прерывистый стук сердца превратился в монотонный гудок кардиомонитора - тот самый звук, который означает конец всего. Финал фильма, где героиня всегда умирает. "Вот он, твой домик, дурочка."       Говорят, розовые очки разбиваются осколками внутрь. Вот и это наивное, детское, глупое и инфантильное сердечко взорвалось тысячей бриллиантовых осколков, каждый из которых отражал искаженные фрагменты ее детства: отвернувшееся лицо отца, его спина, растворяющаяся в дверном проёме, пустая комната, пустой стул на кухне за ужином, их ухмыляющиеся рты, отражение её глаз в зеркале, с каждым годом становящиеся всё пустее… Тело отреагировало раньше сознания. Кулак в черном рукаве со всей силы рванулся в сторону. Не в лицо Лэй. Никогда в лица. Он врезался в грязно-белую стену, и в тот же миг по поверхности поползли извилистые тонкие трещины, будто сама реальность не выдержала ее боли. Одна. Две. Целая сеть. Тринадцатилетняя Хошино стояла, низко надвинув капюшон черной толстовки, из-под которого выбились длинные синие пряди, похожие на водоросли в темной, стоячей воде. Рукав съехал, обнажив до локтя белую, почти сияющую в полумраке кожу запястья. Напоминающее обернутую кожей иглу. Всего один взгляд из-под челки - ледяной, пронзительный, наполненный всепоглощающей ненавистью. А также знанием, что весь их картонный мир можно разбить одним этим ударом. Этот взгляд мог бы остановить само время.

***

      Школьная ванная комната была её капсулой вне времени. Глухой стук капель из неплотно закрытого крана отсчитывал секунды. Хошино стояла, упершись ладонями в холодный край керамической раковины, и смотрела в треснувшее зеркало. Из отражения на неё смотрело нечто с её лицом. "Смерть мамы не разделила нашу жизнь на «до» и «после». Она взяла ножницы и отрезала «после», выбросила в мусорное ведро, а от «до» остались только острые, ядовитые осколки, впивающиеся в подошвы," — мысль пришла не словом, а ощущением: внезапной колющей болью в груди, от которой она сжалась, сгорбив плечи.       Пальцы на мраморе побелели от напряжения. Девушка видела их в зеркале — длинные, тонкие, слишком похожие на мамины. Ими удобно перебирать струны гитары. Она сжала их в кулаки, спрятав отражение. "Отец... он не жив, но и не мёртв... просто существует. Совершает сложный, изнурительный ритуал под названием «жизнь». Дышит, когда надо дышать. Говорит, когда надо говорить. Но свет в его глазах погас навсегда в тот день."       В памяти всплыла вчерашняя сцена: Она несла чашку чая в кабинет, заглянула в щель приоткрытой двери. Он сидел за столом, в руках — их старая свадебная фотография. Он не плакал. Просто смотрел. Смотрел так, будто пытался силой воли раствориться в бумаге, исчезнуть в том моменте, где он ещё был счастлив. Он вздохнул и поставил фотографию обратно в ящик. Щелк. Звук закрывающегося замка прозвучал громче, чем хлопок двери. "Если бы у него был выбор... он бы без колебаний лёг рядом с ней в могилу. А кто-то скажет - он и так похоронил себя заживо. Только сердце еще упрямо бьется, по инерции." Она провела рукой по своим волосам — густым, неестественно синим. "Наследство. Проклятие. С годами — все больше её черт в моем лице. С тех пор как Наоми-нее ушла, Касуми стала его костылём. Она на маму меньше всего похожа. А я... я ходячее напоминание. Живой укор. Те же волосы. Та же улыбка. Даже голос постепенно становится похожим. Каждый мой взгляд для него - как если бы кто-то ковырялся в ране ржавым гвоздем, проверяя, жива ли она еще." Уголки ее губ дрогнули, пытаясь сложиться в нечто, что должно было быть улыбкой, но получилась лишь жалкая, кривая гримаса. "Я научилась. О боже, как я научилась. Ходить по дому в носках на цыпочках. Дышать тише мыши. Готовить себе еду, когда его нет, и прятать упаковки. Говорить шепотом. Исчезать. Если мое присутствие причиняет ему боль - я стану тенью в собственном доме. - Хошино закрыла глаза. - Пусть даже мне так нужны его объятия. Пусть даже я до сих пор оставляю свет в коридоре. Каждую ночь, когда он поздно возвращается... на всякий случай. Как же это глупо. Детская надежда. Что однажды он вернется, увидит этот свет и… что? Скажет «спасибо»? Потреплет по голове? Посмотрит на меня и не увидит её призрак? Скажет, что я тоже его дочь?" "Это же временно, правда?" - слабый, детский голосок зашептал где-то в глубине.       Она резко тряхнула головой, синие пряди хлестнули по щекам. "Ложь. Самообман для слабаков." И тогда мысленный взгляд рванулся прочь из дома, в другое поле боя. Школа. Ее лицо в зеркале исказилось, брови сдвинулись, губы сжались в тонкую белую ниточку. "Если бы стены дома были щитом. Но нет. Школа — это продолжение. Минное поле. ножи нам притуплены, отточены на злорадстве. Я - отличница-изгой. Дочь 'той странной семьи'. Нас боятся. Ненавидят. Шепчутся за спиной. Детки повторяют за родителями, как попугаи - их 'не дружи с ней' звучит куда больнее открытых насмешек. Это приговор, вынесенный целым миром."       Она вспомнила, как на прошлой неделе шла по коридору и услышала за спиной шепот двух мам, ожидающих детей: «…да, та самая, из той семьи. Говорят, отец совсем тронулся. И дети… знаешь, странные все. Особенно эта... Хошино. Держись от них подальше». И их дети, ее одноклассники, тут же переняли этот взгляд — осторожный, брезгливый, изучающий. Внезапно ее поза изменилась. Плечи, съеженные от горя, медленно распрямились. Спина выгнулась, как у кошки, почуявшей опасность. В глазах, еще секунду назад полных слез, вспыхнул сухой, холодный огонь. "Пусть говорят обо мне что угодно. Пусть шепчутся. Пусть показывают пальцами. Меня - троньте. Попробуйте. Но если хоть слово Касуми... хоть намёк на маму... Я покажу им, почему с древних времён люди боятся выходить на улицу ночью."       В воображении мгновенно разыгралась сцена: чей-то старшеклассник, сын той самой шептуньи-мамы, толкает Касуми на пол в столовой. И она, Хошино, уже не тень. Она материализуется перед ним, берет его за руку — не силой, а просто холодным, мертвенным прикосновением, от которого у него по коже побегут мурашки. И скажет всего одно слово, тихо, чтобы слышал только он: «Попробуй еще раз». И в ее голосе будет столько тихой, обещающей беды, что он отшатнется. "Я покажу им, что некоторые тени могут сожрать свет." Горькая, кривая усмешка все-таки вырвалась наружу, исказив отражение: "И ведь я, дура, продолжала верить. Здесь, в этой клетке. Оставляла на партах соседей по учебе нарисованные дурацкие открытки с надписью «Хорошего дня!». Делилась своим скромным завтраком — бутербродом с сыром, когда у кого-то «забывали» ланчбокс. Улыбалась первой, встречаясь взглядом в коридоре.. Наивная, жалкая, верившая, что доброта — это универсальный ключ к сердцу любого.       Память, коварная и безжалостная, выдала самый свежий, самый острый осколок.       Прошлая пятница. В классе с утра витало странное, приподнятое настроение. Все перешептывались, украдкой поглядывая на телефоны. Она подошла к Миюки, той самой, с веснушками. — Что-то случилось? — спросила она своим тихим голосом. Миюки вздрогнула, словно пойманная на месте преступления, и фальшиво рассмеялась, слишком громко, слишком натянуто. — Да ничего! Просто… проекты, знаешь ли. А утром в понедельник все обсуждали потрясающую вечеринку у Лэй на даче. Фотографии в соцсетях: бассейн, смех, гирлянды. Все одноклассники были там. Все. Кроме неё. "И последняя капля," — прошептала она мысленно, ощущая, как та самая темная, вязкая масса в груди начинает кипеть и пузыриться. - "Не сама вечеринка. А тот взгляд Миюки. Быстрый, скользящий, полный облегчения, что я, эта «странная», не в курсе. Что меня можно отсечь, как аппендикс." Хошино съежилась, ее спина прижалась к холодной кафельной стене ванной, будто ища точку опоры, которой не было. В зеркале ее глаза, два бездонных синих озера, смотрели сквозь собственное отражение, в пустоту. В них застыла странная смесь: шок от предательства, еще не до конца усвоенный, и детская, беспомощная растерянность — что же я сделала не так? Пальцы, не находившие покоя, судорожно теребили подол простой синей юбки, закручивая ткань в жгуты. "А с ней… с той, с бантиками, Аей… Я была для нее единственной. Целый месяц."       Всплыла картинка:       Они сидят на задней скамейке спортзала, Ая взахлеб, размахивая руками, рассказывает о своем хомяке, который умеет открывать клетку. Хошино кивала, улыбалась, слушала. "Я отдавала ей половину своего яблока. Делилась последней шоколадкой. Встала между ней и старшеклассниками, когда те дразнили её из-за смешных волос. А для нее я была… чем? Заполнителем пустоты? Временной игрушкой, пока не нашлись настоящие, блестящие друзья из «круга Лэй»? Губы ее задрожали, когда внутренний кинотеатр прокрутил кульминацию.       Она сама подошла к Ае вчера, с новой закладкой для книги, которую сделала ночью. — Привет, Ая, смотри, что я… Ая обернулась. И на ее лице не было ни капли прежней дружелюбности. Была холодная, вежливая маска и легкая досада в глазах. — Ой, Хошино, — она фальшиво ахнула, прикрыв рот ладошкой с модным маникюром. — Извини, я спешу. Мы с девочками… ты же понимаешь, это только для особенных гостей. А тебя в этом списке нет.       И взгляд. Этот взгляд. Сверху вниз. Сквозь нее. Как на букашку, которая надоела. И тихий, презрительный смешок, который она, наверное, даже не хотела издавать. Он прозвучал просто потому, что она перестала сдерживаться. Хошино резко, с присвистом, вдохнула, будто ее душили. Кулаки сжались с такой силой, что короткие из-за постоянного обкусывания ногти впились в влажную кожу ладоней, оставляя полумесяцы боли. И тогда она это увидела. Не в зеркале. На своей собственной коже. По костяшкам пальцев, по тыльной стороне ладони пробежали крошечные, тонкие, как паутинка, голубоватые искры. Они шипели, потрескивали, испаряя мельчайшие капельки влаги с кожи. Магия. Её магия. Отчаяние, кристаллизующееся в иней. "Это не про вечеринку! — ярость, наконец, прорвала плотину мыслей, зазвучав внутри четко и громко. - Это про взгляд! Про то, как она смотрела на меня — как на что-то липкое, неприятное, что наконец-то можно соскрести с подошвы и выбросить в мусорку!"       И в воображении этот метафорический взгляд обрел форму. Чудовищный, трехметровый силуэт из сгустившейся тьмы и презрения. Горящие желтые щели вместо глаз. Огромная рука, холодная и влажная, как могильная земля, схватила ее, Хошино, за капюшон, подняла, чтобы все видели. Голос существа был скрежетом сотни ржавых лезвий: — Мусорная девочка для мусорного бака! Выбросить и забыть!       Его смех раскатился по воображаемому коридору, заставляя дрожать стекла в окнах. Это был смех Аи, Лэй, всех их, умноженный и доведенный до абсурда. "Так она меня и видела," — думала Хошино, и ледяное пламя в груди разгоралось, выжигая последние следы наивности. - "Как отходы. Удобную, пока под рукой, и отвратительную, когда появился выбор. Но я покажу ей... Я покажу всем... — Так вот в чем правда? — ее голос прозвучал хрипло, непривычно громко в тишине ванной. Он был похож на скрип ветки под снегом. — Все эти годы… я была просто смотрящей в небо лягушкой из колодца, верившей, что это и есть весь мир? Отражение ответило ей гримасой. Это не была ни улыбка, ни плач. Нечто третье. Оскал боли, оскал прозрения, оскал рождающейся черноты. Синие волосы, обычно собранные в тугой, неброский хвост, теперь рассыпались хаотичным водопадом. Отдельные пряди прилипли к влажным от слез щекам, другие торчали в стороны, делая ее похожей на затравленного, ощетинившегося зверька. Но глаза… Глаза были сухими и горящими. Неестественный, лихорадочный блеск в синей глубине. Глубокие тени под ними, фиолетовые, как синяки, придавали лицу изможденную, нечеловеческую резкость. Внезапно она резко запрокинула голову назад, упираясь затылком стену. И из ее горла вырвался звук. Рвущийся, надсадный. — Ха… Ха-ха-ха-ха!       Это не был смех. Звук ломающейся внутри конструкции. Звук падения последней стены. Она шлепнула себя открытой ладонью по лбу. Тук! Звонко, болезненно. В глазах на мгновение поплыли черные круги. — Слепая! — выкрикнула она в тишину, обращаясь к своему отражению, к дурочке из прошлого. — Глухая, наивная, слепая тварь! Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Она замерла, затем медленно, будто против огромной тяжести, опустила голову и закрыла лицо руками. Тишина вновь поглотила комнату, став теперь густой, плотной, звенящей. Капли из крана падали в раковину с удвоенной громкостью: кап… кап… кап…       Пальцы на лице разжались. Медленно. Открывая взгляд, из которого ушло все — боль, растерянность, детскость. Осталась лишь чистая, отполированная до зеркального блеска ярость. Холодная. Беззвучная. — Дружба… — ее шепот был едва слышен, но каждое слово падало на пол, как замерзшая сосулька, и разбивалось с тихим звоном. — Любовь… Забота… Красивые обертки. Пестрые фантики, прикрывающие их гнилое нутро. Все берут. Все используют. Пока есть, что брать. Она пристально, не моргая, смотрела в глаза своему отражению. Заключая договор. Со своей новой, настоящей сущностью. — Но с сегодняшнего дня, — произнесла она четко, и в голосе зазвучала сталь, — мой склад закрыт. Навсегда. Никто. Никто больше не получит от меня ни искры тепла. Ни капли доверия. Ничего. И в тот же миг воздух в маленькой ванной комнате содрогнулся. Не вибрацией, а скорее… сгущением. Он стал влажным, тяжелым, морозным. Изо рта Хошино при выдохе повалило густое, белое облачко пара, как в лютый мороз. И оно не рассеивалось.       Она замерла, широко раскрыв глаза, глядя на свои собственные ладони, все еще сжатые в кулаки. По тонкой, почти прозрачной коже ее запястий, по синим прожилкам под ней, пробежали уже не искры. Целые разряды. Тонкие, извивающиеся молнии холодного, голубовато-белого света. Они шипели, оставляя на коже легкое, щекочущее ощущение онемения.       Она разжала пальцы. И увидела, как от ее ладоней, от кончиков пальцев, побежали по стенам, по зеркалу, по крану причудливые, папоротниковые узоры. Иней. Настоящий, хрустящий, колкий иней. Он расползался с треском тонкого льда, покрывая все вокруг сложным, смертельным кружевом. Кафель под ее ногами заскрипел, побелел. Капли из крана застыли на лету, превратившись в миниатюрные, идеальные сосульки. Даже ее собственное отражение в зеркале стало мутным, скрытым за морозной пеленой.       Дыхание застряло в горле. Она смотрела на это. На физическое, осязаемое проявление той ледяной пустоты, что теперь наполняла ее изнутри. Это исходило от нее. От ее сломанного сердца. От ее выжженной души. От ее новой, страшной, абсолютной правды. И она понимала. Это только начало.

***

      Ледяные узоры на зеркале начали таять, оставляя за собой мокрые, кривые дорожки, похожие на слезы. Хошино оторвала взгляд от своего отражения, разжимая побелевшие пальцы. На эмали раковины остались два четких отпечатка, окруженные инеем, который медленно превращался в воду. "После того дня… после ванной… я построила крепость. Не из камня, а из молчания, из ледяных взглядов, из опущенной на глаза чёлки. Неприступную. Никто, кроме Наоми, Касуми и отца, не видел, как уголки моих губ могут ползти вверх по-настоящему. Я хоронила свою душу слой за слоем, пока она не стала похожа на мамонта в вечной мерзлоте — что-то древнее, холодное и неживое. Пока… пока не появились они." - Мысль была осторожной, будто она боялась спугнуть само воспоминание о тепле. - "Те, кто доказал, что даже в самой густой, самой беспросветной тьме водятся светлячки. Небольшие, глупые, но такие упрямые. И если их не давить сапогом, а просто смотреть… они могут осветить путь."       Она провела рукой по холодной поверхности раковины, стирая отпечатки. "Где-то там, под метрами льда, под панцирем из шипов и недоверия, всё ещё копошится та маленькая девочка. Та, что замирала у витрины с комиксами о героях в сияющих доспехах. Та, что тайком носила консервы бродячим кошкам за гаражом, называя каждую по имени из древних мифов. Та, что, проходя мимо фонтана, всегда клала в карман горсть мелочи — для детских ладошек, которые загадывают желания, веря, что это работает." - Ее губы дрогнули в попытке улыбнуться самой себе в зеркало. Получилось жалко и печально. - "Но я научилась прятать её, как шпион прячет шифровальную книжку. Как государственную тайну высшего уровня. Потому что каждый, кому я показывала карту своих сокровищ… в итоге использовал её, чтобы найти самые уязвимые места для удара." Глаза в зеркале, синие, как ночное небо, наполнились странным, сложным блеском — смесью тоски и стальной решимости. "Они - мой якорь. Единственная причина, по которой я не разрешаю льду поглотить меня целиком. Когда я вижу, как отец по утрам минуту сидит на краю кровати, уставившись в пустоту, прежде чем сделать первый шаг… Как Наоми, еще до отъезда, в свои четырнадцать проверяла, хватит ли денег на счетах, и говорила «всё в порядке» таким тоном, каким говорят «всё пропало»… Как Касуми, моя близняшка, ещё малышка, уже научилась приносить мне чай, когда я засиживаюсь за учебниками, и говорит: «Хоши, ты не устала?» своим тоненьким голоском… Я не имею права. Если моя плотина рухнет, волна смоет и их. Мы и так еле держимся. Теперь я старшая. Я должна быть скалой. Даже если эта скала — изо льда."       Внезапно ее мысли, как переключатель каналов, рванулись в другую сторону — к трещинам в самой этой «скале». "Сначала я думала, это просто… я. Особенная. Кожа, которая никогда не бывает по-настоящему теплой. Рукопожатия… Боже. На том несчастном родительском собрании, когда мама одноклассника из вежливости протянула руку. Я пожала. Она вскрикнула и отдернула ладонь, будто коснулась сухого льда. «Что с тобой, девочка? Ты совсем больная?» — и этот взгляд, полный брезгливого ужаса. - Хошино сжала кулак, наблюдая, как над костяшками тут же нарастает тонкая, прозрачная корочка. - А сила... Тот мальчишка, сын местного бизнесмена. Он толкнул Касуми с качелей, просто потому что она «заняла его очередь». Я даже не помню, как оказалась рядом. Просто увидела, как она летит, и всё внутри оборвалось. Схватила его за руку, чтобы оттащить. А потом — этот звук. Глухой, влажный хруст. Так ломается сухая ветка. Но то была кость... Он завизжал. Меня стошнило. Потом и вовсе всю ночь трясло. Я мыла руки до крови, но казалось, что этот звук въелся в кожу. Я не хотела!" Она медленно повернула ладонь кверху, разжала пальцы. Сосредоточилась. На желании. Не на силе, а просто на… прохладе. На воспоминании о первой снежинке, падающей на ресницы. И между её пальцев, с тихим, почти музыкальным звоном, начали вырастать миниатюрные кристаллы. Сначала один, потом целый лес. Они переливались в тусклом свете лампочки, строя причудливые структуры. "Я могу творить лёд. Не просто быть холодной. Творить. Просто захотеть - и он будет здесь. Но за каждую способность, видимо, нужно платить."       Она с содроганием вспомнила школьную поездку на пляж в прошлом году. Солнце. Казалось, оно прожигало её кожу насквозь. Головокружение, тошнота, чёрные точки в глазах. Она еле доползла до тени, под старый пирс, и лежала там, дрожа, пока одноклассники веселились. "Как вампир из дешёвых романов. Хотя нет, в зеркале я отражаюсь. И чеснок ем нормально. Значит, просто… непереносимость или что-то типа того. Аллергия на свет, на тепло. Ирония судьбы." Её взгляд в зеркале стал отстранённым, аналитическим. "Наоми что-то знала. Когда это только началось — с инеем на окнах по утрам, с замерзанием стакана сока в моей руке, — она не удивилась. Она… напряглась. Её глаза, всегда такие открытые лично для меня, стали быстрыми, уклончивыми. «Это просто переходный возраст, Хоши», — говорила она, но сама казалась натянутой струной. А однажды я услышала, как она спорила с кем-то по телефону, вполголоса: «…она не должна знать. Это слишком опасно. Для неё самой». Что за тайну она так яростно охраняла? И почему уехала, оставив нас с этой тайной?" Стоило ей покинуть уборную, как её размышления были грубо прерваны звуком, врезавшимся в тишину её мыслей, как нож в масло. — Ну-ка, посмотрите все на этого жалкого, мокрого цыплёнка! — голос был высоким, слащавым и нарочито громким, чтобы быть услышанным во всей столовой. Хошино резко подняла голову от раскрытого учебника по химии, который она нарочно читала в самом дальнем углу, за колонной. Синие пряди колыхнулись, отброшенные резким движением. Источник шума был в десяти метрах: три фигуры в модных, ярких нарядах, которые, казалось, кричали сами за себя, образовали полукольцо вокруг одного. "Опять эти идиотские разборки? Каждый день, как по расписанию. Неужели в их пустых головах кроме этого больше ничего не помещается?" «Цыплёнком» оказался стройный паренек с мягкими, светлыми, почти белесыми волосами. Он сжимал в руках небольшую, изящно упакованную коробочку, перевязанную лентой — того самого насыщенного, чистого оттенка, который называют «алый». Его пальцы дрожали так, что ленточка шелестела. Глаза, теплого карего цвета, метались, ища хоть какую-то поддержку в равнодушных лицах сидящих за столиками. Губы, тонкие и, как показалось Хошино, обычно, наверное, приветливые, сейчас были плотно сжаты, но подрагивали у уголков. — У тебя никогда не будет девушки, Лютик! — лидерша, высокая блондинка с идеальными волосами и маникюром, имитирующим позолоту, сделала утрированно-жалостливое лицо. Она обвела его фигуру медленным, оценивающим взглядом, от дешёвых кроссовок до простой футболки. — Посмотри на себя! Ты же просто тряпка, а не мужчина! Хотя, нет. Грязь на тряпке. Даже уродливая Алиса, — она произнесла это имя с особой ядовитостью, — тебя не захочет. Она, наверное, содрогнётся от одной мысли, что ты к ней с подарком лезешь. Её спутницы, рыженькая и темноволосая, захихикали, прикрывая рты, но их глаза блестели невеселым, хищным азартом. Это был спектакль, и они знали свои роли. Парень — Лютик? — опустил голову. Его плечи сгорбились, будто на них физически навалилась тяжесть этих слов. Пальцы судорожно сжали коробочку, смяв алый бант. Хруст тонкой бумаги был слышен даже на расстоянии. У Хошино что-то ёкнуло внутри. Остро, знакомо. Её собственные ногти, коротко остриженные, но от этого не менее острые, впились в мягкий пластик стола. Скр-р-рах. Звук царапания по поверхности отозвался в её ушах. "Сколько? Сколько ещё можно это терпеть? Видеть и делать вид, что не видишь? Видит Бог…" Ноги сами понесли её вперёд, прежде чем сознание успело выдать рациональный аргумент «не лезь не в своё дело». Она встала между полукругом насмешниц и парнем, широко расставив руки в стороны, как щит. Не агрессивно, но непреодолимо. Её взгляд из под чёлки, холодный и абсолютно плоский, скользнул по каждой из троих, и они невольно отпрянули. Он говорил яснее любых слов — следующая провокация станет последней. — Вы, — её голос был тихим, но в внезапно наступившей тишине столовой он резал, как лезвие. — Нарушаете три простых правила выживания в этом зверинце. — Она перевела взгляд на лидершу. — Первое: не трогать тех, кто слабее. Это низко и неинтересно. Второе: не мешать другим. — Она кивком указала на учеников, которые теперь с любопытством наблюдали за сценой. — Третье, и самое главное: не доставать меня. Я сегодня не в настроении. И она позволила этому «настроению» просочиться наружу. Не сильно. Просто… воздух вокруг неё стал ощутимо гуще и холоднее. Девушка с рыжими волосами непроизвольно поёжилась, потирая голые предплечья. На её коже выступили мурашки. — Э-это не твоё дело, Локсар! — выпалила блондинка, но её голос дрогнул. Она бросила быстрый взгляд на подруг, ища поддержки, но те уже отступили на шаг, их лица потеряли хищную веселость, сменившись настороженностью и страхом. Что-то в этих сапфировых, бездонных глазах, в этой неестественной, идущей от Хошино прохладе, заставляло срабатывать древние инстинкты. Здесь было что-то… не из их мира школьных интриг. — Вы считаете, — Хошино сделала один, плавный шаг вперёд. Пол её не касался, но казалось, что от её шага расходится морозная рябь. Лидерша, несмотря на все усилия, отпятилась, наткнувшись на стол. — что имеете право травить его, потому что он не даст сдачи? Потому что у него в руках не кулаки, а подарок для той, кто ему дорог? — Её голос стал ещё тише, от этого — ещё опаснее. — Тогда окажите мне и всем здесь одну услугу. Исчезните. Прямо сейчас. Не допив свой компот. Не доев свой пудинг. — Чёрт… — прошептала темноволосая, её губы побелели. — Пошли, Мари. Здесь… здесь дует. Рыженькая уже кивала, готовая броситься наутёк. Её трясло, будто она оказалась посреди метели без одежды. Блондинка, Мари, собрала остатки достоинства. Злоба в её глазах боролась со страхом. Страх победил. — Это… это ещё не конец, — выдохнула она, уже отворачиваясь. — С тобой мы ещё разберёмся. Все вместе. Угроза прозвучала пусто и жалко. Они ушли, почти бегом, стараясь не оборачиваться.       Тишина повисла на секунду. Потом в столовой снова зазвучали приглушённые голоса, звон посуды. Но теперь все смотрели не на Лютика, а на неё. И тогда он поднял на неё глаза. Карие, огромные, полные такой искренней, немой благодарности, что ей стало физически неловко. В них читалось полное недоумение — за все годы издевательств никто, кроме Алисы, не вставал на его пути. Никто. — С-спасибо вам! — его голос сорвался, он сделал резкий, неловкий шаг вперёд и… склонился в низком, почти девяностоградусном поклоне. — Вы… вы первая, кто… кто вообще… — слова запутались и застряли. Хошино застыла, её брови поползли к линии волос. Одна рука автоматически потянулась поправить чёлку, вторая бесцельно сжала край толстовки. "Самурайский поклон? Серьёзно?" — Как я могу отблагодарить вас? — он выпрямился, глаза сияли, как будто он нашёл в мусоре алмаз. — У меня есть возможности! Связи, деньги, всё что угодно! Моя семья… — он замолчал, увидев, как её лицо, и без того невыразительное, стало совершенно каменным. Лёгкая морщинка появилась между её бровей. "О, боги. Ещё один, который думает, что всё решают деньги и статус." — Во-первых, — её голос прозвучал резче, чем она планировала. Она сознательно сделала шаг назад, увеличивая дистанцию. — Хватит этого «вы». Мы в одной школе. Мы, наверное, даже в одном возрасте. — Пальцы её левой руки нервно теребили молнию на толстовке. "Почему он смотрит на меня, как на кадр из аниме? Будто я только что избавила его деревню от дракона." — Во-вторых, — она скрестила руки на груди, защитная, закрытая поза. — Мне не нужны твои «возможности», «связи» или что там ещё. Я не купилась. Я просто… — она замялась, губы плотно сжались, а потом разомкнулись, выдав тихое признание: — Терпеть не могу, когда стая нападает на одного. Сама через это прошла. Достаточно и на всю жизнь. "Чёрт. Он первый человек в этой школе, который говорит мне «спасибо» не за подсказку по алгебре. И его глаза… они не пустые. Не как у других. И почему у меня в груди будто стая бабочек со льда на крыльях?" — И в-третьих… — она резко развернулась к выходу, пряча внезапно вспыхнувшие щёки за занавеской синих волос. — Всё. Считай, что мы закончили. Пока. Она зашагала, и её шаги отдавались в собственных ушах громче, чем стук сердца. "Идиотка! Зачем так грубо? «Пока»? Что это вообще значит? Почему я всегда превращаю всё в неловкость? Но что ещё сказать?.." — И ещё кое-что… — её голос, донесшийся через полстоловой, звучал совсем иначе. Мягче. Неувереннее.       Блондин, уже начавший опускать голову, снова резко поднял взгляд. В нём вспыхнула искорка чего-то — надежды? Любопытства? — Забудь ту чушь, что они несли, — сказала Хошино, медленно поворачиваясь к нему через плечо. Её профиль был виден в полосе света от окна. — Эта лента… — она наконец обернулась полностью, и на её лице, словно сквозь толщу льда пробивающийся росток, появилась улыбка. Робкая, неумелая, угловатая. Но настоящая. — Она прекрасного цвета. Может, я не эксперт в вопросах… э-э… симпатии. Но я на сто процентов уверена, что заслужить дружбу ты уже сумел. — Она сделала паузу, вдохнула. — Меня зовут Хошино. Хошино Локсар.       Мальчик замер на секунду, будто не веря своим ушам. Потом его лицо озарилось такой широкой, ослепительной улыбкой, что, казалось, она могла бы растопить лёд на окнах. Он вскочил с места, как на пружине. — Я Люк! — почти выкрикнул он, и его голос теперь звучал твёрдо и радостно. — Люк Хартфилия! Из клана Хартфилия! "Хартфилия?"       Мысль мелькнула где-то на задворках сознания. Где-то она слышала эту фамилию. Кажется, так зовётся местная богатая семья. Но сейчас это не имело значения. — Люк… — она кивнула, и странное ощущение — лёгкая тяжесть, смешанная с теплом, — растеклось у неё в груди. — Запомню. Она подняла руку в неловком, скупом жесте прощания и наконец-то направилась к выходу. Но теперь её шаги были… не такими тяжёлыми. Спина не так напряжена. "Этот день… он странный. Он не вписывается в график. Может быть… может быть, не всё место в этом мире уже занято тёмными углами и чужими насмешками? Может, и для тебя, Хошино Локсар, найдётся крошечное, своё пространство… где можно не быть тенью в углу класса?"       Вопрос повис в воздухе вместе с последним, почти растаявшим кристалликом инея, упавшим с её пальцев на пол.

***

"Кажется, я поторопилась с выводами насчёт этого дня," —— мысленно вздохнула Хошино, прислонившись спиной к прохладной, слегка шершавой стене школьного спортзала. Запах пота, старого дерева и пыли висел в воздухе густым, унылым одеялом. Её пальцы, спрятанные в длинных рукавах чёрной толстовки, нервно перебирали распущенную нитку на шве. - "И насчёт всей этой школы, пожалуй, тоже."       Перед ней разворачивалось зрелище, достойное её самых мрачных предчувствий. Учительница физкультуры, миссис Эванс, в неоново-жёлтом кардигане, который резал глаза, как предупреждающий знак, тщетно пыталась вдохнуть энтузиазм в кучку скучающих подростков. — Так, ребята! Команды «Красные» и «Синие»! — её голос был настолько бодрым, что звучал почти истерично. — Помните нашу мантру? Мы — единый организм! Мы дополняем друг друга, как кусочки пазла! "Дополняем как пазлы?" — внутренне застонала Хошино, сканируя высокие окна в поисках спасительной тени от облака. - "Я тот самый угловой кусочек, который все пытаются впихнуть не туда, куда нужно, лишь бы поскорее закончить эту муку." - Её взгляд упал на массивные стрелочные часы над дверью. - "Десять минут. Через десять минут можно сделать вид, что тебе плохо, и тихо слинять. Касуми наверняка уже дома, экспериментирует с тестом для печенья. В последний раз она добавила в него куркуму и перец… лучше не думать." - Она съёжилась, чувствуя, как одиночество, всегда бывшее её тихим спутником, здесь, в гуще незнакомых тел и принудительного веселья, стало громким, почти физическим давлением. - "Странный парадокс. Я окружена людьми, шумом, движением. Но чувствую себя более одинокой и чужой, чем в пустой, тихой квартире, когда знаешь каждый скрип половиц."       Мысль невольно метнулась к светловолосому мальчику с тёплыми глазами. "Люк Хартфилия. Из параллельного. Жаль, что не в нашем классе… хотя, стоп. А если бы был? Что изменилось бы? Я всё равно стояла бы здесь, у стены." - Но уголок её губ всё же дрогнул. - "Хотя… сбежать отсюда сейчас было бы куда сложнее, не будь этого спасительного выхода за спиной. И, наверное… чуть менее… серо." — Убейте меня затупленной ложкой для пудинга, — бессознательно, едва шевеля губами, пробормотала она, наблюдая, как две команды нехотя и с видимым отвращением начинают перебрасывать мяч. — Уровень стремности уже не зашкаливает. Он пробил шкалу и ушёл в неведомые измерения. — Согласна. Стерильная медицинская ложка была бы оптимальнее. Меньше повреждений, быстрее результат. — Не можешь уйти, потому что родители будут ругать?       Голос прозвучал справа. Ровный, чёткий, лишённый интонационных перепадов, как голос умного дома или аудиокниги. Хошино вздрогнула так сильно, что затылком стукнулась о стену. Она резко повернула голову. И застыла.       Перед ней стояла девушка. Но слово «стояла» не подходило. Она пребывала. Как арт-объект, внезапно материализовавшийся в неподходящем месте. Белоснежные, будто из шёлка первой зимней пороши, волосы были убраны в безупречно гладкий пучок у затылка. И в них, словно капля крови на снегу, алел шёлковый бант — тот самый алый, чистый, идеальный оттенок. Лицо — фарфоровое, с чёткими, кукольными чертами. И глаза. Глаза цвета спелой вишни, тёмно-красные, почти бардовые, смотрели прямо на неё без моргания. На ней была белая блуза с мелким жабо и плиссированная юбка того же кроваво-красного цвета, что и бант. Она выглядела так, будто заблудилась по пути в консерваторию или на закрытый приём, или даже в оперу, а не на школьный «день сплочения».       Хошино почувствовала, как кровь ударила в уши. Горло пересохло. — Э-э… Нет, я просто… — её собственный голос прозвучал пискляво и глупо. Она потянулась рукой к чёлке, но передумала, опустив её, чтобы теребить молнию на толстовке. "Кто это?! Почему она вообще обратила на меня внимание? И это… неужели та самая Алиса? Та, о которой говорил Люк? Но она же…" - Люк говорил о доброй девушке. О том, что над ней смеются. Но он не сказал… не мог сказать… что она такая. Она была не просто красивой. Она была иной. Как существо из другой эстетической системы. И этот бант… тот самый, что он сжимал в дрожащих пальцах? Он идеально вписывался в этот образ. Был его кульминацией. - Она вовсе не «страшила», как визжали те идиотки. Она… сбивающая с толку. И эти глаза… они смотрят прямо сквозь тебя, но не зло. Скорее… аналитически...стоп, о чем я?!" — Моя непосредственность часто вызывает дискомфорт, — произнесла девушка тем же ровным тоном. Она подняла ладонь в жесте, который должен был быть успокаивающим, но выглядел скорее как церемонный. — У меня синдром Аспергера. Эмоциональные состояния я распознаю, но процесс их вербализации и внешнего отражения требует от меня значительных вычислительных ресурсов. Проще говоря: чувствую, но выражаю с трудом.       Она слегка наклонила голову, и луч света из высокого окна упал на её лицо. Хошино вдруг заметила то, что не видно с первого взгляда: крошечные, почти невидимые морщинки-лучики у внешних уголков её красных глаз. И лёгкую, едва уловимую асимметрию в подъёме бровей. Признаки жизни. Напряжения. Опыта. Это был не фарфор. Это была сложная, живая девочка, которая просто… говорила на другом языке тела. "Вот это прямота с места в карьер… Но в этом есть что-то… освобождающее. Никаких игр, намёков, масок." - Хошино медленно выдохнула, напряжение в плечах чуть ослабло. — Данное мероприятие, — продолжила Алиса, её взгляд скользнул по скучающим лицам одноклассников, по учительнице в жёлтом, — имеет эффективность, стремящуюся к нулю. Коэффициент социальной полезности отрицательный. Это тоска в чистом виде. — Она снова повернулась к Хошино. — У меня есть предложение. Хочешь совершить стратегическое отступление? Во внутренний двор, к старому дубу. По моим расчётам, нашу временную абсентеизацию обнаружат не раньше, чем прозвенит заключительный звонок. Вероятность успеха — девяносто три процента. Она произнесла это так, будто озвучивала бесспорный научный факт и предлагала коллеге проверить эксперимент. Не было ни намёка на заговорщичество, на детское «давай сбежим». Был чистый, логичный план.       И от этой странной, механистичной искренности в груди Хошино ёкнуло что-то тёплое и незнакомое. Неловкое. Но приятное.       Уголки её губ сами собой потянулись вверх. Она кивнула, не в силах вымолвить слово, потому что боялась, что голос выдаст эту внезапную, глупую лёгкость. — Эм... Давай. — Отлично. Действуем по протоколу «тихое испарение». Следуй за мной с интервалом в полтора метра. — Алиса развернулась и пошла вдоль стены к запасному выходу, её движения были плавными, экономичными, без лишних колебаний. Она не оглядывалась, уверенная, что Хошино последует.       И та последовала. Заворожённо. Проклиная себя в глубине души за эту иррациональную готовность пойти за почти незнакомкой. Но ноги несли её сами.       Когда они миновали баскетбольные щиты, Алиса вдруг остановилась и обернулась. Солнце, пробивавшееся сквозь пыльное окно прямо за её спиной, на мгновение создало иллюзию — будто вокруг её белой головы, вокруг идеального пучка и алого банта, возник золотистый, размытый ореол. Иллюзия длилась долю секунды, но Хошино на миг зажмурилась. — Я просчитала вероятность твоего согласия в семьдесят восемь процентов, — ровно сказала Алиса, и её губы — бледно-розовые, почти бесцветные — дрогнули в чём-то, что могло быть попыткой улыбки. Получился странный, острый уголок у левого уголка рта. — Мои вычисления редко ошибаются. Меня зовут Алиса. Алиса Вайт.       Она протянула руку. Не для рукопожатия, а просто, ладонью вверх, как будто представляя себя. Жест был опять же немного странным, отрепетированным, но искренним в своей нарочитой формальности.       Хошино замерла, глядя на эту руку. Искренняя улыбка, уже начавшая было таять от неловкости, снова вернулась на её лицо, на этот раз шире и уверенней. — Хошино, — сказала она, и имя прозвучало не как щит, а просто как имя. — Хошино Локсар.       Она не стала пожимать протянутую руку. Вместо этого она просто коснулась её кончиками своих холодных пальцев в коротком, лёгком жесте — касании, а не рукопожатии. На что-то большее она пока не решалась.       Алиса кивнула, как будто получила важные данные, и повернулась, чтобы открыть дверь во двор. Холодный, свежий воздух пахнул в лицо Хошино свободой и… любопытством. "Второй раз за день. Второй человек. Может, в этом пазле всё-таки есть место для углового кусочка? Может, его просто нужно найти другим, таким же… сломанным, но подходящим по форме кусочкам?"

***

      Ветер во дворе школы был прохладным и неслышно срывал с дуба последние листья. Хошино сидела рядом с Алисой на скамейке, чья краска давно облупилась, и чувствовала что-то странное. Не просто облегчение от побега. Что-то более глубокое. "От нее исходило что-то... иное, - , — думала она, украдкой глядя на профиль новой знакомой. Алиса сидела прямо, руки сложены на коленях, как на официальном приёме. - Не та липкая, фальшивая теплота, что сочится из большинства людей, когда они пытаются быть "милыми". А что-то чистое. Настоящее. Как первый глоток ледяной родниковой воды после долгой жажды в пустыне. - Хошино осознала, что не чувствует привычного желания сжаться или отодвинуться. - Хоть её лицо и напоминает идеальную, непроницаемую маску, а голос звучит ровно, без модуляций, как метроном... в каждом её слове ,в каждой странно построенной фразе чувствуется такая абсолютная, неотшлифованная искренность, что мне... становится тепло внутри. Будто кто-то наконец-то выключил оглушительно громкую музыку."       Они разговаривали. О чём угодно. О бессмысленности школьных ритуалов. О том, почему воронье карканье звучит философски. О странных снах. Слова лились легко, без усилий, без подсчёта — «а что она подумает?». Хошино ловила себя на том, что смеётся — тихо, но настояще. А Алиса в ответ лишь слегка наклоняла голову, и её алые глаза сужались, что, как Хошино уже начала понимать, было эквивалентом улыбки. "Странное ощущение. Будто душа узнаёт родную душу, минуя все дурацкие условности — внешность, статус, умение поддерживать светскую беседу. Как будто после долгого стояния на одной ноге ты наконец ставишь обе на землю, и всё тело вздыхает с облегчением. Всё встаёт на свои места." — Оказалось, мы с тобой в одном классе, — сказала Алиса, глядя куда-то в пространство перед собой. — Сегмент 7-Б. Я вычислила это на второй неделе учебного года. Также я вычислила, что вероятность твоего позитивного отклика на моё приближение составляла всего тридцать семь процентов. Поэтому я откладывала операцию «Установление контакта».       Хошино покачала головой. — Ты… боялась, что я отвернусь? От «странной девочки-альбиноса»? — Корректно. Статистика взаимодействий с предыдущими субъектами была неутешительной. — Вайт повернула к ней голову. — Логический вывод: изоляция безопасней. "Если бы она только знала," — мысленно прошептала Хошино, и в горле встал комок. - "Что я сама — ходячее определение «странной». Что я годами мечтала просто… раствориться. В её обществе я впервые за долгое-долгое время чувствую себя… собой. Не изгоем. Не монстром. Не «дочерью той несчастной семьи». Просто Хошино." - Она посмотрела на свои руки. - "Я могла бы рассказать ей всё. Про лёд. Про холод. Про тот ужас, когда понимаешь, что твоё тело может причинить боль. И я почти уверена… в её глазах не будет ни капли осуждения. Только анализ. А иногда… только анализа и нужно." Уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти неуверенной улыбке. Она позволила этому чувству задержаться. "Может, я ошиблась? Может, мир — не сплошная серая стена с торчащими из неё шипами? Может, в нём есть… ниши. Укромные уголки. И это… начало? Начало чего-то нового?" — Ты веришь в Бога? — вопрос вырвался неожиданно даже для неё самой. Она не думала об этом. Он просто пришёл и свалился с языка. Алиса медленно повернула к ней голову, её алые глаза сузились от внезапного вопроса.       Алиса медленно, с почти механической плавностью, повернула к ней голову. Её алые глаза сузились, изучая Хошино, будто та была сложной формулой на доске. — Интересный поворот. Коэффициент неожиданности — восемьдесят девять процентов. Почему ты задаёшь его?       Хошино запрокинула голову, глядя в осеннее небо, где редкие облака таяли, как сахар в чае. Ветер подхватил её синие пряди, разметал их, обрамляя лицо живой, трепещущей вуалью. — Просто подумала… — её голос стал тише, задумчивее. — Если бы вдруг, по какой-то космической ошибке, я стала богиней… человечество было бы обречено. Я бы либо заморозила всё от вечного раздражения на его глупость. Либо… — она смущённо отвела взгляд, — растопила бы все ледники от одного неловкого смущения. Не самая стабильная основа для культа. Алиса приподняла брови — максимальное проявление эмоций, на которое была способна.       Алиса приподняла одну бровь — максимально экспрессивный жест из её арсенала. Её палец постучал по дереву скамьи, выбивая тихую дробь. — Интересная гипотеза. В твои тринадцать лет ты оперируешь категориями, характерными для античных философов или создателей мифологических систем. Это удивительно. — Удивительно? — Хошино фыркнула, и в её ладони, почти сама собой, с лёгким хрустальным звоном, сформировался идеальный, прозрачный ледяной шарик. Она катала его между пальцами. — Не обращай внимания. Это была просто… глупая, мрачная шутка. Такие у меня часто бывают. — Если это твоя базовая юмористическая настройка, — сказала Алиса, наклоняясь ближе, и Хошино снова уловила тонкий, холодный аромат жасмина и чего-то ещё, стерильного, как в лаборатории, — то она действительно отличается от общепринятой. Но знаешь, с учётом твоих паранормальных способностей, твой сценарий не лишён практического основания.       Хошино замерла. Ледяной шарик перестал вращаться. — Большинство субъектов в подобных историях мечтают о силе для личного превосходства или мести, — продолжила Алиса, её взгляд был пристальным, сканирующим. — Твои мотивационные векторы иные. Ты говорила о желании стать сильной, чтобы изменить отношение к своей семье. Чтобы защитить. Тебе просто требуется научиться модулировать и контролировать свой дар. Разве не иррационально — останавливаться в одном шаге от достижения цели из-за страха перед инструментом?       Тр-рах!       Ледяной шарик в руке Хошино треснул, не выдержав внезапного сжатия. Тонкая паутина рассекла идеальную сферу. — Я не просил этот "дар"! — её голос сорвался, став выше, острее. Шарик рассыпался на ладони на тысячи мельчайших, сверкающих осколков, которые тут же начали таять. — Мои эмоции… они как дикий зверь, а этот «дар» — его когти и клыки. Я держу поводок из последних сил! Наоми… моя старшая сестра, она справлялась лучше. А Касуми… — её голос дрогнул, — у Касуми, кажется, действительно ангельская душа. Она светится изнутри. А я… я просто ходячая катастрофа. И всех… всех их ненавижу. Тишина повисла на секунду. Потом Алиса, не говоря ни слова, протянула руку и накрыла своей ладонью сжатую в кулак руку Хошино. Её пальцы были удивительно, почти обжигающе тёплыми. — Ты такая милая, Хоши, — произнесла Алиса ровным тоном. Её губы дрогнули, пытаясь растянуться. Получилось что-то угловатое, асимметричное, больше похожее на гримасу легкой боли, чем на улыбку. Но глаза… глаза смотрели с такой невыразимой, тихой интенсивностью, что Хошино перехватило дыхание. — Ч-что?! — выдохнула Хошино, чувствуя, как жар волной поднимается к щекам. Она резко натянула капюшон, пытаясь скрыть пылающее лицо. — Я же только что призналась в том, что ненавижу весь мир! Какая же это «милость»?! — Почему? — Алиса наклонила голову набок, точь-в-точь как любознательная сова, высматривающая мышь в траве. — Что «почему»? — Хошино уставилась на неё сквозь синюю пелену чёлки, совершенно сбитая с толку. — Тратить ресурсы на ненависть ко всем — это все равно что пытаться выпить океан, — произнесла Алиса, и её алые глаза вдруг сверкнули, будто в них отразился далёкий огонь. — Процесс заведомо невыполним, энергозатратен и ведёт лишь к токсическому отравлению. Особенно, — она сделала паузу, — когда в радиусе твоего взаимодействия уже присутствуют такие единицы, как я и Люк Хартфилия. Вероятность того, что мы оба являемся статистической погрешностью, стремится к нулю.

***

      Шагая по опустевшим осенним улицам, Хошино переваривала эти слова. Пальцы её нервно теребили край капюшона. "Алису тоже травили. Говорили про «уродину», про «красноглазую бестию». Но в её глазах… я не вижу ненависти. Ни капли. Там есть что-то другое. Упрямство? Неприступная крепость логики, из-за стен которой ей просто неинтересны крики варваров? Это сила духа… или просто иной способ существования, который не позволяет яду просочиться внутрь?"       Фраза Алисы эхом отдавалась в голове: «Пытаться выпить океан»… "Но я не понимаю," — спорила с собой Хошино, пиная сапогом жёлтый кленовый лист. - "Какие у меня могут быть причины НЕ ненавидеть их? Они же…" — Ого, кого я вижу! Наша местная снежная королева выползла погреться на последнем солнышке?       Голос, резкий и слащавый одновременно, вонзился в её размышления, как гвоздь. Перед ней, перекрыв узкий тротуар, стояли три фигуры. Те самые. Лидерша, Лэй — загорелая блондинка с искусным мелированием в медовых волосах, которая всегда пахла слишком навязчивыми духами. И её две тени. "Господи, она идиотка космического, вселенского масштаба," — немедленно пронеслось в голове Локсар. - "Простите, все умные и нормальные блондинки планеты, за это сравнение." - Слышали? Она с той своей подружкой-привидением сбежала с физры, — продолжила блондинка, скрестив руки. Её губы растянулись в ядовитой улыбке. — Что, Локсар, нашла себе пару по уродству?       Одна из подруг, низенькая брюнетка, хихикнула, прикрыв рот. — Ой, да зачем мы с ней вообще разговариваем? — она бросила на Хошино быстрый, брезгливый взгляд, изучающий, оценивающий, унизительный, будто экспонат в музее уродств. — У неё же глаза как у выпотрошенной рыбы. Сомневаюсь, что она вообще что-то соображает.       Вторая, рыженькая, нервно покрутила дорогой серебряный браслет на запястье. — От таких лучше держаться подальше. Странная она какая-то... Даже страшнее той своей белой подружки. От неё хоть понятно, чего ждать — она просто больная. А эта… — она не закончила, многозначительно пожав плечами. — А вы слышали, что про её семью говорят? — брюнетка понизила голос до драматического шёпота, прикрывая рот ладонью, как будто собираясь поведать великую тайну. — Говорят, её мать была не в себе, вот и… "Как предсказуемо. Одинаковые куклы с одинаковым фабричным браком в месте, где должны быть мозги. Толпятся, как овцы на скотобойне. Пережёвывают одни и те же сплетни, как жвачку, пока та не потеряет вкус. Тратят свою пустую жизнь на такую же пустую болтовню. Если пройти мимо, может, отстанут?" - Хошино глубоко, медленно вдохнула, стараясь не обращать внимания на сжимающиеся в груди тиски. - "Если пройти мимо, не реагировать, может, отстанут? Как от столба. Игнор — самое действенное."       Она сделала твёрдый шаг в сторону, намереваясь обойти их по краю тротуара. Но резкая, дергающая боль в затылке заставила её вскрикнуть. Лэй схватила её за выбившийся из капюшона хвост, в который она сегодня небрежно собрала пряди лентой. Не просто лентой. Шёлковой, чёрной, с белыми снежинками, лентой. Последним подарком матери на день рождения, который та успела сделать. — Куда собралась, уродка?! Я с тобой разговариваю! — завизжала она, её пальцы впились в волосы, вырывая ленту. Прозвучал тихий, шелковистый р-р-раз! — Фу, какая дешёвка! - она с презрением разглядывала старый шёлк в своих руках, её пальцы сжались, готовые разорвать его окончательно.       В этот момент что-то в Хошино щёлкнуло. Не громко. Тихо. Как выключатель. "Они даже не овцы. Овцы просто жуют траву и бояться. Они - шакалы. Мелкие, трусливые, но готовые растерзать всё, что кажется слабым, что не вписывается в их убогий, вонючий мирок. Готовые порвать даже это. Единственное, что у меня осталось…"       Воздух вокруг них сгустился и похолодел так резко, что у всех троих вырвалось одновременное «Ой!» и выдох пара. Ветер, которого секунду назад не было, взметнулся, сорвав с Хошино капюшон и разметав её синие волосы, как тёмное знамя. Её лицо, обычно скрытое, было абсолютно спокойным. Только глаза сузились до ледяных голубых щелочек, в которых нет ни страха, ни злости. Лишь абсолютная, мертвенная пустота.       Вокруг неё, на расстоянии вытянутой руки, с тихим, похожим на звон хрусталя шелестом, начали материализоваться и кружиться в воздухе сотни мельчайших ледяных осколков. Они сверкали в косом осеннем солнце, как алмазная пыль, создавая вокруг неё мерцающий, смертоносный ореол. "Вот почему я их ненавижу." — Что ты… — начала блондинка, но не закончила.       Хошино не сделала ни одного движения. Просто посмотрела на ленту в чужой руке. И один из кружащихся осколков, тонкий и острый как бритва, сорвался с орбиты и метнулся вниз. Не в лицо. Не в глаз. Он чиркнул по тыльной стороне руки Лэй, держащей ленту, и по её щеке, когда она инстинктивно дёрнулась. Тишина. Потом — тонкая, алая полоска на золотистой коже. И капля. Одна, тяжёлая, алая капля упала на серый асфальт с тихим, влажным звуком. Пронзительный, нечеловеческий визг разорвал воздух. Лэй зажала порезанную щёку, её глаза округлились от ужаса и непонимания. Лента выпала из её ослабевших пальцев и плавно опустилась на землю. "Чёрт!" - мысль ворвалась в ледяной вакуум сознания. - "Что я наделала? Наоми… Наоми вроде бы говорила что-то такое… «Наша сила прекрасна, но она как лезвие без рукояти. Можно поранить себя, можно поранить других».       Паника, острая и липкая, стала пробивать лёд. Она увидела кровь. Увидела лица двух других девчонок — абсолютно белые, с гримасами первобытного страха. Они уже отпрыгнули на несколько шагов. — Ты… ты что, сука, со мной сделала?! — захлёбываясь визгом и слюной, просипела блондинка, глядя на кровь на своих пальцах. "Проклятие! Надо бежать! Пока не стало хуже. Пока не… пока не пришли взрослые. Пока они не поняли, что это был не случайный осколок стекла, а…"       Хошино резко наклонилась, подхватила с земли свою ленту, сжала её в ледяном кулаке и бросилась бежать. Прочь от визга, от криков, от капли крови на асфальте. Её сапожки гулко стучали по тротуару, в такт бешеному стуку сердца. Так начался её путь — не прямой, а запутанный, как трещина на льду. Между дружбой, которая согревала, и ненавистью, которая жгла холодом. Между силой, что жила в её крови, и страхом перед ней же. Между нежной памятью о матери и пугающей реальностью дочери, в чьих жилах текла кровь Юки-онны.