Холодное сердце и огненная душа

      Холодная влага от росы просачивалась сквозь тонкую ткань чёрного платья, медленно пропитывая спину сыростью. Складки ткани, промокшие у пояса, где болталась завязанная сзади бантом синяя лента, неприятно липли к коже. Длинные, прямые синие пряди, выбившиеся из-под головы, раскинулись по мокрой траве, как водоросли на берегу, постепенно впитывая влагу и становясь темнее, тяжелее. Где-то высоко щебетали птицы, но звук был далёким, приглушённым, будто доносящимся из-за толстого стекла. "Еще чуть-чуть… совсем немного… Пусть этот сон длится вечно. Здесь тепло солнца сквозь листву. Здесь тишина, которую не разрывают звонки и скрип мела. Здесь нет глаз, которые сканируют тебя на предмет странности. Нет шепотков за спиной, что впиваются в затылок иголками…"       Алое, беспощадное в своём летнем зените светило нашло лазейку в гуще кленовых листьев. Цепкий золотой луч упёрся прямо в её сомкнутые веки, заставив тонкую кожу под ними задрожать. Брови, тёмные дуги на фоне бескровного лица, сдвинулись, образуя лёгкую, досадливую складку между ними. Всё личико сморщилось, нос покраснел на кончике, и она инстинктивно повернула голову, пытаясь уткнуться в тень собственной раскиданной по траве синей гривы. Лёгкий ветерок, пахнущий озерной тиной, полынью и нагретой хвоей, лениво пробежал по полю. Он зацепился за разрыв на ткани у колена, обнажив свежую царапину на белой коже, и дотронулся холодными, невидимыми пальцами до щеки, где под глазом синел едва заметный, желтеющий по краям синяк. Ещё одно мгновение — и сапфировые озера её глаз мелькнули под влажными, слипшимися ресницами. Всего на миг. Лишь для того, чтобы с силой, с почти детским упрямством, снова сомкнуться, отвергая назойливый, грубый призыв к пробуждению.       И тут — шаги. Не её. Быстрые, дробные, уверенно приминающие траву под собой. Приближающиеся. — Хошино! Голос. Мужской. Молодой. Врезался в её полусонное забытье, как камень в гладь пруда.       Веки взметнулись вверх. Девочка резко приподняла голову с земли, и мутный, затуманенный сном взгляд наткнулся на фигуру, заслонившую собой ослепительный солнечный диск. Свет, огибая силуэт, ударил по зрачкам ослепительным ореолом. Она с силой зажмурилась, резко отворившись, и сдавленно кашлянула. "Кто?.. Не отец… Не из деревни… Кто это?" — Хошино! — голос прозвучал совсем рядом, запыхавшийся, налитый неподдельной, острой тревогой. В нём не было привычной ей настороженности или брезгливости. Была… забота?       Она снова, медленнее, заставила себя поднять ресницы, смахивая с лица непослушную, влажную прядь. Щурилась, пока солнечные зайчики не перестали танцевать перед глазами, и силуэт не обрёл чёткие черты. Высокий мальчик. Лет семи-восьми, её ровесник. Широкие плечи в простой светлой рубашке. И волосы… волосы цвета ранней зари, тёплого розово-алого оттенка. Его тень, длинная и прохладная, накрыла её, забрав мучительное солнце. И сквозь сонную муть, сквозь ломоту в затекшем теле, мимо синяков и ссадин, по её губам, сухим и потрескавшимся, поползла улыбка. Не та, что она носила как щит — холодную, кривую. А другая. Медленная, невероятно мягкая, сияющая изнутри, как первый луч после долгой ночи. Она преобразила её строгое, отстранённое лицо, сделав его молодым, живым, почти беззащитным.

***

"Опять."       Хошино резко села на кровати. Простыня сползла, обнажив тонкие, бледные ноги. Пальцы впились в край матраса. В горле пересохло, будто она наглоталась песка. В груди колотилось сердце. В ушах, ещё секунду назад оглушённых тишиной спальни, стоял звон — отзвук того ветра, того луга, того голоса.       Она сидела неподвижно, уставившись в потолок, где плясали дрожащие тени от фар проезжавших за окном машин. Комната была знакомой, безопасной, наполненной её вещами. Но она казалась чужой, картонной декорацией после той яркой, осязаемой реальности сна. "Слишком реально. Слишком… знакомо. До боли. Словно не сон, а вырванная страница из дневника, который ты не помнишь, что вела. Откуда?"       Она провела ладонью по лицу, смахивая несуществующие капли росы, и почувствовала на щеке лёгкую прохладу — призрак того ветерка. С раздражением, ещё дрожащей рукой, потянулась к тумбочке, чуть не опрокинув стакан с водой. Цифры на электронных часах пылали в темноте кроваво-красным: 3:47. "Обдумать утром. Сейчас моя голова — кусок мокрой ваты, в котором плавают обрывки образов. Слишком поздно для археологических раскопок в собственном подсознании." — И всё же… — прошептала она в непроглядную темноту, позволяя себе снова рухнуть на подушку и уткнуться лицом в прохладную, пахнущую стиральным порошком наволочку. — …что это было?       Перед самым погружением обратно в пучину не-сна, за веками, как вспышка, мелькнул последний образ: не просто силуэт. Добрые глаза, смотрящие на неё без тени страха. И улыбка. Улыбка, в которой, казалось, хватило бы тепла, чтобы растопить вечную мерзлоту. "Кто ты?"

***

Нацу знакомо это чувство — странное, плавное проваливание в другой слой бытия, где время течёт иначе, а правила пишет не логика, а память. Его сны редко бывали разрозненными картинками. Они приходили связанными одной невидимой, но прочной нитью, как эпизоды старого, любимого, но подзабытого фильма, который он смотрел во сне. Это были не сны. Это были археологические пласты, засыпанные песком времени и боли. "Среднее детство. Не самое плохое, правда? Бывало и хуже. Улыбайся, сын. Всегда, даже в самую чёрную полосу, ищи хорошее. Хоть одну звёздочку."       Голос покойного отца, стёртый годами до общей, утерянной интонации, всё ещё звучал где-то в самой глубине, как фоновая музыка к этим видениям. Если эти вспышки — правда, отголоски реальности, то, может, оно и не было таким уж «средним»? Ведь в них был кто-то. Один-единственный, но самый важный человек. Самый лучший, самый дорогой сердцу друг, чьё лицо он… чьё лицо он не мог разглядеть.       Нацу рухнул на кровать как подкошенный, едва его голова коснулась подушки. Мир поплыл, растворился в привычной усталости, и его без сопротивления понесло течением знакомого, но каждый раз нового видения. "Звуки первыми. Всегда звуки."       Журчание. Настойчивое, монотонное, успокаивающее. Рядом — река, неширокая, с каменистым дном. Её плеск был единственной мелодией этого уединённого места, если не считать шелеста листвы на ветру и… тихого, горлового, безнадежного плача. Детского. Полного такой щемящей, абсолютной тоски, что сердце в груди Нацу сжималось в ответ, заставляя его самого, уже взрослого, почувствовать ком в горле. "А вот и картинка проявилась."       Заброшенный вход в пещеру у обрыва, поросший тёмно-зелёным, влажным мхом. У самой кромки воды, подобрав под себя ноги и обхватив колени сильными, уже тогда не по-детски крепкими руками, сидел маленький мальчик. Его волосы цвета утренней зари были взъерошены, лицо скрыто в ладонях, а плечи мелко, отчаянно вздрагивали в такт беззвучным, давящим всхлипам. "Шаги."       Не его. Лёгкие, почти неслышные на мягкой, усыпанной хвоей земле. Осторожные.       Мальчик резко обернулся, оторвав мокрое, перепачканное землёй и слезами лицо от коленей. Серые глаза, залитые влагой, расширились от изумления и... страха? Стыда? Нацу, будто смотрящий сквозь замутненное, волнистое стекло, не видел того, кто стоял перед плачущим. Только смутный силуэт в длинном, колышущемся на ветру чёрном платье. Незнакомец сделал шаг, затем ещё один, и медленно, без резких движений, опустился на корточки. Нацу различил тонкую, бледную ладонь, протянутую мальчику. Жест был не требовательным, а предлагающим. Как маяк в тумане.       Рыдания, вместо того, чтобы стихнуть, стали лишь громче, отчаяннее, вспыхнув с новой, обжигающей силой. Мальчик затряс головой, слезы текли по его грязным щекам ручьями, в которых смешались боль потери, стыд за свою слабость, обида на весь мир, гнетущее одиночество и внезапная, непонятная, пугающая надежда. Затем он с силой, злостью провёл кулаками по лицу, смахивая влагу, пытаясь стать тверже, таким, каким его учил быть отец. Он сгорал от стыда, что его, будущую опору семьи, увидели в таком жалком, разбитом состоянии. "Стесняется. Ему ужасно стыдно, что его увидели таким. Как мне это знакомо..."       Силуэт не убрал руку. Он (она?) опустился рядом на колени, не обращая внимания на сырую грязь. Губы шевелились, произнося беззвучные для Нацу слова. Но их интонация ясна даже сквозь барьер времени — тихая, печальная, лишенная слащавого утешения. И на лице незнакомца, которое Нацу едва мог разглядеть - лишь свисающие по бокам лица темные пряди, - тень сожаления сменилась чем-то иным. Робкой, неуверенной, будто забытой, но до боли искренней и тёплой улыбкой. Как первое солнце после долгого, беспросветного ливня.       Девочка. Это была девочка. Она вдруг, неловко, но решительно наклонилась вперёд, обхватила мальчика за шею, притянула к себе, к едва уловимому холодноватому аромату, прижала его голову к своей груди. Ее объятие было неумелым, но таким плотным, таким защищающим. Таким крепким, будто она пыталась заключить в свои руки весь его разбитый, осиротевший мир. — Теперь все будет хорошо, — прозвучал голос, чистый и звонкий, но с какой-то внутренней силой, как тот самый ручей, что пробивается сквозь камни. — Я всегда буду с тобой. Обещаю.       Мальчик не ответил. Он просто зажмурился, весь подобравшись в этом внезапном убежище, уткнувшись мокрым лицом в ткань её платья и впившись пальцами в складки, как будто боялся, что это видение исчезнет. И он наконец-то перестал дрожать.       Картинка поплыла, потемнела, исказилась и рассыпалась на тысячи сверкающих осколков, как льдинки на солнце. 1. — Нацу! Нацу! Проснись! Нацу!       Настойчивый, высокий голос вонзался в сознание, как шило, выдергивая из липкой пустоты, куда утекло видение. Веки с трудом разлепились, приняв на себя привычную тяжесть утра. Потолок. Его потолок, с паутинкой трещин в углу у окна. Запах его комнаты — дерева, чистого белья, слабый запах угольков из печки. Он медленно перевёл взгляд на источник звука, и дыхание застряло в груди.       Рядом, на краю его простой деревянной кровати, сидела она. Синие волосы, собранные в два высоких хвоста, спадали до талии, казались тёмно-лазурными в сером свете предрассветного часа. Сапфировые глаза, обычно такие спокойные, сейчас широко раскрыты, прикованы к нему, в них плескалась неподдельная, острая тревога. Её холодные, удивительно сильные пальцы обхватили его запястье — не больно, но твёрдо, будто проверяя пульс и в то же время удерживая его в реальности. — Хо… Хошино? — его голос скрипел от сна и невыплаканных слёз. Он сглотнул комок, стоявший в горле. — Когда ты…? Дверь была заперта… — Окно, — коротко бросила она, не отпуская его руку. Её взгляд сканировал его лицо, ища признаки боли или болезни. — Ты… Ты кричал. Стонал. Звал кого-то. — Её голос дрогнул, звуча почти шёпотом. Она разжала пальцы, но ладонь осталась лежать на его, прохладным островком на его горячей коже. — Мне… мне показалось, тебе плохо. У тебя был кошмар? Опять про… то время? "Кричал?"       Он не помнил. В ушах лишь стояло эхо того детского плача и шёпот реки. Но по её лицу он видел — она не врала. — Ничего... Ничего страшного, — он отвел взгляд и потер глаза, сглатывая комок в горле и пытаясь стереть остатки влаги и видения. Щеки его вспыхнули, став такими же яркими, как и его волосы — она наклонилась слишком близко, так, что он видел каждую ресницу, каждую снежинку в её глазах, чувствовал легкий запах ночных цветов, что всегда витал вокруг нее. — Просто дурной сон. Он уже прошел. Совсем.       Она изучала его лицо ещё несколько секунд. Её взгляд был пристальным, безжалостным в своей ясности. Затем, видимо, удовлетворившись, что он не ломается на части, отступила. Тревога в её глазах растаяла, уступая место знакомому, живому огоньку — смеси любопытства и вызова. — Ну и отлично! - она щёлкнула пальцами прямо перед его носом. - А теперь вспоминай свои же слова! Вчера, у дуба, ты клятвенно, с пеной у рта, обещал показать мне "настоящие, а не выдуманные", приключения! Ты же не собираешься отлынивать, трусоватый мечтатель? Сон в руку?       Он приподнялся на локте, скинув одеяло, которое вдруг показалось невыносимо тяжёлым. Уголки его губ сами собой потянулись вверх, отвечая на её энергию. — Ладно, ладно, госпожа прокурор. Раз обещал… — он вздохнул, но в глазах уже играли искорки. - Хотя не обольщайся насчёт запада. Там одни старые, заросшие тропы, поля, на которых кроме репы ничего нет, пара холмов да заброшенный монастырский сад. Никаких сокровищ, потайных пещер или волшебных существ. Только крапива да комары. — Эй! — она ткнула его указательным пальцем в плечо, и он притворно поморщился. - Это совсем на тебя не похоже! «Скучных мест не бывает, бывают только скучные люди!» — она скривила губы, утрированно передразнивая его низкий, серьезный голос. Чьи это были слова, а? Мы что, поменялись ролями за ночь? Непорядок! Это я сейчас должна изображать унылую, сонную сову, а ты — воодушевленное, оптимистичное солнышко! Не кради мою законную роль, пессимист!       Её заразительный, чуть хрипловатый смех заполнил маленькую комнату, разогнав последние тени сна. Этот звук всегда действовал на него лучше любого лекарства, растопляя лёд в груди и разгоняя тучи. Он окончательно встал, потянулся до треска костей, и подошёл к окну, распахнув его настежь. В комнату ворвался поток свежего, утреннего воздуха, пахнущего хвоей, влажной землёй и обещанием безмятежного летнего дня. — Хошино… — он сказал, глядя вдаль, где за изумрудной стеной леса терялся горизонт, окрашенный в перламутровые тона рассвета. — Как ты думаешь, что там, за самыми дальними холмами? Каков он, мир за границами нашей долины?       Она последовала за его взглядом, глядя на бездонную лазурь неба. После чего беззвучно встала рядом, опершись локтями о подоконник. Её профиль на фоне светлеющего неба был строгим и чистым, как гравюра. — Не знаю. - Она пожала плечами. Ответив просто, без своей обычной иронии. - Мама с папой... говорят, там опасно. Что люди там… другие. Что мы сможем уйти, только когда повзрослеем и станем сильнее. - Она опустила голову, играя кончиком одного из своих хвостиков. - А я… я и не очень рвусь. Раз наши, деревенские, и те смотрят на нас как на прокаженных, "детей ледяной феи и угольщика", то что уж говорить о чужих? Мне и тут неплохо. Пока ты здесь.       Нацу потупился, его пальцы бессознательно скомкали край шторы. — Ты сама говорила... они боятся нас. Нашей... природы. Для них мы — ошибка. Уроды, которых терпят из-за наших семей, — его голос стал тише. Он посмотрел на свои руки. Его ладони могли разжечь огонь из ничего. "Отец… он бы не испугался. Он гордился бы мной, каким бы я ни был." — А я… наверное, и правда что-то натворил в прошлой жизни. Раз остался один. Раз потерял его. Раз стал... этим. Раз со мной в школе никто не хочет даже за одну парту сесть. Раз я... родился волшебником. — Последнее слово он выдохнул с горькой, самоуничижительной усмешкой. — Нацу.       Её голос прозвучал неожиданно твёрдо, как удар хрусталя о камень. Она развернулась к нему, взяла его за подбородок и повернула лицо к себе, заставив встретиться взглядом. Её прикосновение было твёрдым и не допускающим возражений. — Хватит. Ты слишком суров к себе. Ты вечно копаешься в себе, вечно ищешь изъяны. Прекрати. Нельзя быть таким циничным в твоём-то возрасте. Это моя прерогатива. — Но сейчас-то все иначе! — он оторвался от созерцания своих недостатков и посмотрел ей в глаза. В его очах, ещё недавно полных тоски, вспыхнул тот самый, знакомый ей огонёк, который она так любила - упрямый, жизнеутверждающий, согревающий. — Потому что ты здесь. Ты как… как падающая звезда, Хошино. Ты появилась тогда из ниоткуда, в тот самый день, и осветила всё это. Всю эту тьму. Ты стала моим первым... нет, единственным настоящим другом. Хотя сама..., - он запнулся, - страдала не меньше. Ты… ты мой ангел-хранитель. По-настоящему.       Слова, сорвавшиеся с его языка с его фирменной искренней, детской непосредственностью, повисли в воздухе между ними, густые и значимые. Хошино застыла. Её щёки залила яркая алая краска, поднимаясь от шеи к самым вискам. Вместе с теплом пришло и полное, оглушающее недоумение. "Ангел?"       В ушах, поверх его слов, зазвучали другие, колкие, детские голоса, хором выкрикивающие клейма: «Чудовище!», "Монстрица", "Ледяная бестия", «Дочь ледяной ведьмы!», «Не подходи к нам, а то заморозишь!», "Чужачка!", "Гаденыш!" — всё это она носила в себе с малых лет, как вторую кожу. "Никто. Никто никогда…"       Звезда. Ангел. Таких слов она не слышала ни от кого, кроме разве что Касуми в её самых нежных порывах, да от отца в те редкие, скупые на эмоции моменты.       Она сжала край деревянного подоконника так, что в краске остались тонкие царапины от её острых ногтей. — Мне всё равно, — выдохнула она, заставляя себя расслабить хватку. Она не отпустила его подбородок, а наоборот, нежно взяла его лицо в свои крошечные ладони полностью. Его кожа под ее пальцами стала пылающе горячей, и он застыл, широко раскрыв глаза. — Ты — Нацу Касей. Мой лучший и единственный друг. Все остальное — просто пыль под нашими ногами. Но, — её взгляд стал пристальным, почти суровым, в нём вспыхнула та самая сталь, что пряталась подо льдом, — обещай мне одну вещь. — Что? — спросил он шёпотом, заворожённый её близостью и серьёзностью. — Никогда. Не предавай. Ни меня, ни это. — Она кивнула в пространство между ними, где висели его слова и её доверие. - Иначе с неба на тебя обрушится кара страшнее любой магии или людской ненависти. И ничто, ни огонь, ни вода тебя от неё не спасут. Понял?       Она пыталась сохранить суровую, грозную мину, но уголки её губ предательски дрогнули, напряжение спало, и на свет родилась та самая, редчайшая, лучезарная и по-детски беззащитная улыбка, предназначенная лишь для него. Она отняла одну руку от его щеки и протянула к нему мизинец, изящно изогнутый.       Он рассмеялся — коротко, звонко, с огромным облегчением и радостью, которые вырвались наружу, как родник. - Обещаю. - Без тени сомнения, твёрдо кивнул он. Его собственный, более крупный и грубоватый мизинец уверенно обвился вокруг её тонкого, холодного пальца, скрепив договор. — Клянусь памятью отца. Я никогда тебя не предам. Никогда, — в этом слове была вся его суть, клятва, крепче любой печати и заклинания. — Мы всегда будем вместе.

***

«Кто был тот плачущий мальчик?» — мысль пронеслась в голове Хошино, едва она открыла глаза навстречу уже по-настоящему утреннему свету, струившемуся в окно её комнаты. «Кем была та девочка?» — в то же самое мгновение, стоя у своего окна и глядя на просыпающуюся деревню, подумал Нацу.       Они не знали, что разделяют одну и ту же загадку, один и тот же вспыхнувший осколок обшей, засыпанной пеленой забвения памяти. И что разгадка уже стучится в их двери. Что вселенная, будто огромный, сложный механизм уже расставила фигуры на доске судьбы. И счет пошел уже не на годы, а на часы.       Их ждут удивительные, волшебные, порой смертельно опасные и грустные приключения. Испытания, которые закалят дух, потери, что научат ценит каждое мгновение и всех. кто рядом. Веселье, от которого будет болеть живот, дружба прочнее стали. И, конечно, любовь, - та самая сила, с помощью которой они преодолеют любые пропасти, трудности и невзгоды, лишь бы оставаться вместе. Ведь даже такие, казалось бы, абсолютные противоположности, как безжалостный лёд и всёпожирающий огонь, могут не только сосуществовать, но и притягиваться, создавая новую, прекрасную и неуязвимую стихию.