Холодное сердце и огненная душа

      Тишину старой библиотеки нарушал лишь мерный стук дождя по витражным окнам. В свете одинокой масляной лампы, отбрасывающей дрожащие тени на полки, груженные древними фолиантами, синеволосый юноша перелистывал страницу. Его покрытые шрамами пальцы легли на строки, выведенные чернилами цвета старой крови и туши. "Давным-давно, когда карта мира была испещрена белыми пятнами, а магия дышала в каждом листе и камне, существовала долина, затерянная среди вечных снегов. - Его голос, тихий и ровный, зазвучал в пустоте, не нуждаясь в слушателе, кроме самого себя и скрипучих полок. - Там, под сенью сияющих ледяных шпилей, жил древний клан. Люди, трепеща, называли их Юки-Онна — ледяные демоницы. Но правда, как часто бывает, была куда сложнее и печальнее. Мысленным взором он видел её. Долину. Окружённую неприступными горами, вечно укутанными в снежные шапки. В её сердце, будто выросший из самого льда, стоял дворец. Не груда замшелых камней, а произведение искусства: шпили, арки и мосты, выточенные из векового, вечного льда, который не таял даже под летним солнцем. Витражи из цветного льда отбрасывали на внутренние стены призрачные синие, фиолетовые и серебристые блики. Все сказки, которые матери шепчут детям у очага, рисуют демонов исчадиями тьмы. Но… что если я скажу вам, что среди них есть те, чьи сердца чище горного родника, а души — прозрачнее самого льда? - Он откинулся на спинку кресла, и кожа его скрипнула. - Да, в каждом демоне, как и в каждом человеке, живёт тень. Но разве мера тьмы в душе зависит от происхождения? Рейна Локсар — последняя принцесса этого угасающего рода — жила в том величественном ледяном дворце, скрытом от людских глаз могущественными чарами предков. И правила там не жестокость, а древний, суровый кодекс чести. На поляне у подножия ледяных шпилей, там, где солнце пробивалось сквозь хрустальную чащу, сидела юная девушка. Её длинные синие волосы распущены и струились по траве, смешиваясь с тёмно-зелёными стеблями и мелкими белыми цветами. Белоснежная кожа сияла в солнечных лучах собственным матовым светом. Алые глаза, цвета спелой рябины, закрыты. Из её приоткрытых губ, розовых на этом белом лице, лилась мелодия. Не слова, а чистый, высокий звук, похожий на звон колокольчиков и северного сияния. Белка на ветке замерла, наклонив голову. Птицы смолкли. Даже ветер, казалось, притих, чтобы послушать.       На ней было простое, но изящное чёрное платье из тяжёлого шёлка, по подолу и рукавам которого тончайшей серебряной нитью вышиты замысловатые узоры — точь-в-точь морозные, что появляются на стёклах в лютый холод. На голове — традиционный чёрный платок её рода, с вышитыми по краю крошечными, идеальными, белыми снежинками.       Мелодия оборвалась. Её алые глаза медленно открылись, и в них, только что бывших бездонными и спокойными, плеснулась глубокая, старая грусть. — Они боятся нас… — прошептала Рейна, и её голос был таким же хрустальным, как её пение. — И их страх… он имеет корни. После того, что натворили некоторые из наших в дни Тёмного Раскола… — Она сжала руки на коленях, и от её пальцев по траве на мгновение побежал лёгкий иней, сразу же растаявший под солнцем. "Но если её сердце было созвучно тишине и одиночеству её владений, то сердце её младшего брата, Ао, билось в такт чему-то иному." - Рассказчик перевернул страницу, и пергамент шелестнул. - "Его любопытные алые глаза, такие же, как у сестры, всегда с тоской смотрели за горные перевалы, на дымки от костров человеческих поселений. Его душа, пылкая и непоседливая, задыхалась в вежливой ледяной тишине дворца. И в одну безлунную ночь, когда часы стражей дрогнули, Ао исчез."       Тишину покоев Рейны разорвал не стук в дверь, а то, как она распахнулась, ударившись о стену. На пороге, запыхавшийся, стоял Кайто. Его длинные, белоснежные волосы, всегда собранные в безупречный низкий хвост, выбились и растрепались. Лицо, обычно выражавшее лишь почтительную сдержанность, искажено паникой. Широко раскрытые, синие, как ледники, глаза смотрели на свою госпожу. — Принцесса! Он сбежал! Ао… он прокрался через Южные Врата! — голос Кайто дрогнул, что было немыслимо для двухсотлетнего воина.       Рейна встала так резко, что тяжёлая ткань её платья взметнулась. В её глазах не было удивления — лишь усталое предчувствие и мгновенно вспыхнувшая решимость. — Собирай отряд. Тихий. Мы идём за ним. Сейчас же. "И вот они уже мчались сквозь спящий лес, оставляя за собой лишь лёгкий снежок на листьях. Чары Рейны вели их по следу брата — слабому, но различимому для её чувств аромату льда и юношеского безрассудства. Они неслись вниз, к морю, к чуждому для них миру влаги и соли. И первое, что достигло их — не вид, а запах. Запах моря, да, но перебитый вонью гниющих водорослей, дешёвого рома и… страха. И крики. Отчаянные, человеческие."       Пиратская крепость была не замком, а нагромождением гниющих деревянных конструкций на скалах. Под проливным, косым дождём, прикованный к стене ржавыми цепями, стоял юноша. Дождь струился по его лицу, смешиваясь с грязью и кровью из рассечённой брови. Его волосы — огненно-алые, будто пойманное и застывшее пламя — были мокрыми и тёмными. Синяя рубаха из простой, но добротной ткани изорвана в клочья, обнажая синяки и ссадины на загорелой коже. Но больше всего Рейну поразили его глаза. Золотистые, как расплавленное солнце. Сейчас в них не было дерзости, только усталая, собачья покорность и тлеющая глубоко внутри искра ярости.       Она материализовалась перед ним так внезапно, будто вышла из самой тени. Дождь, падавший на неё, замирал в воздухе, превращаясь в сверкающую ледяную пыль, прежде чем коснуться её платка.       Юноша вздрогнул, пытаясь фокусировать взгляд. — Кто… ты? Призрак? — его голос был хриплым от жажды и крика.       Она не ответила. Её алые глаза изучали его, сканируя цепи, раны, его лицо. Потом её взгляд скользнул куда-то за его спину, где в темноте скрывались другие прикованные фигуры. — Твой спаситель, — наконец сказала она, и её голос в рёве дождя прозвучал тихо, но с абсолютной ясностью.       Их взгляды встретились. В этот момент что-то щёлкнуло. Не в воздухе, а где-то внутри, в самой основе реальности. Его золотые глаза расширились. Щёки, несмотря на холод и боль, вспыхнули ярким румянцем. Её же пальцы, протянутые к цепям, дрогнули. Из-под ногтей на миг выдвинулись длинные, острые, прозрачные, как алмаз, когти. Они с лёгким шипящим звуком, будто резали не металл, а масло, прошли через ржавые звенья. Цепи с грохотом упали в грязь. "Побег был хаосом, освещённым лишь синеватым, холодным пламенем, что танцевало на ладони Рейны, отражаясь в её решительных глазах."       Они бежали по сырому, тёмному туннелю, выдолбленному в скале. За ними гремели крики, топот сапог. Ао и Кайто прикрывали тыл, их собственные, более грубые ледяные шипы с глухим стуком вонзались в деревянные перекрытия, замедляя погоню.       Когда они вырвались на открытый воздух, на обрывистый берег за крепостью, дождь хлестал с новой силой. Юноша, Игнил, тяжело дышал, опираясь о скалу. — Меня зовут Игнил, — выдохнул он, глядя на неё, на её фигуру, не дрогнувшую под ливнем. — Из деревни… которой больше нет. Спасибо. — Рейна Локсар, — ответила она. И в её обычно безэмоциональном голосе, когда она произносила своё имя, прозвучала какая-то странная, смущённая теплота. "Но море, это древнее, равнодушное божество, приготовило им испытание." Одинокая лодка посреди бурного моря, молнии на фоне.       Одна утлая лодка против разъярённой стихии. Шторм, пришедший с открытых вод, был чудовищным. Волны высотой с гору, ревущий ветер, рвущий парус в клочья. В последний момент, когда огромный вал навис над ними, Игнил и Рейна обменялись одним-единственным взглядом. Понимающим. И тогда Ао, его детское лицо внезапно ставшее твёрдым и взрослым, крикнул, цепляясь за борт второй лодки с пленными: — Гребите к берегу! Я прикрою вас! У меня… у меня ещё есть силы! Я продержусь, сестра! — И он встал во весь рост на носу, подняв руки, из которых вырвалась ледяная стена, пытаясь расколоть надвигающуюся водяную гору. "Их выбросило на разные берега. Но судьба, или что-то более могущественное, не позволила нитке порваться."       Они нашли друг друга через три дня. Измученные, в лохмотьях, но живые. И с тех пор шли вместе — принцесса, чьё прикосновение могло заморозить кровь в жилах, и юноша, в чьих жилах текла кровь драконов. "Каждый вечер у костра, который Игнил разжигал мановением руки, их мир сужался до круга света. Их взгляды, случайно встречаясь, теперь не спешили отводиться. Разговоры, сначала осторожные, о границах владений и потерянных кланах, постепенно касались снов, страхов, детских воспоминаний. Однажды ночью, когда Рейна, сидя близко к огню, протянула руки, чтобы согреть их (бесполезный, но человеческий жест), Игнил не выдержал. Он не думал. Его рука, тёплая, почти горячая, накрыла её ледяные пальцы."       Она вздрогнула, но не отдернула руку, уставившись на их соединённые ладони, где от контакта слегка поднимался тонкий, шипящий парок. Он же не мог оторвать от неё взгляда. Как не мог не заметить, как на её обычно белых, как снег, щеках медленно, невероятно расцвел нежный, розовый румянец. Это было чудо, прекраснее всего, что он когда-либо видел. — В тот день, на поляне… — начал Игнил, его голос был непривычно тихим, срывающимся. Он смотрел на их руки, а не на её лицо, будто боясь смутить её ещё больше. — Когда ты пела… для меня замолчал не мир. Замолчал я. Вся моя ярость, вся боль, весь шум в голове… они стихли. Как будто… — он наконец поднял на неё глаза, и в его золотых зрачках плясали отражения пламени, — как будто сама вселенная затаила дыхание, чтобы не пропустить ни одной ноты. Я бы… — он сглотнул, — я бы слушал этот тишину, что ты создаёшь, вечность. Алые глаза Рейны расширились. Длинные, тёмные ресницы трепетали. Яркий румянец, как два разливающихся пятна, захватил не только щёки, но и кончики её ушей. Её свободная рука инстинктивно потянулась к губам, пытаясь скрыть дрожь и зарождающуюся, растерянную, счастливую улыбку. Игнил, увидев это, покраснел сам — ярко, до кончиков своих алых волос. Он резко, почти грубо отвёл взгляд, потирая затылок с таким видом, будто только что совершил величайшую глупость в своей жизни. — Я… это звучало глупо, да? Забудь. — Нет, — прошептала Рейна так тихо, что он едва расслышал. — Это… было красиво. За их спинами, притворяясь, что чистит клинок, Кайто закатил глаза так высоко, что, казалось, увидел собственный затылок. Но строгие линии его рта смягчились, а в синих глазах, внимательно наблюдавших за своей госпожой, мелькнуло что-то тёплое и… облегчённое. "Двести лет. Двести лет я служу её дому. И впервые вижу в её взгляде не долг, не грусть, не королевское спокойствие. А жизнь." "Когда их маленький отряд, усиленный воинами клана Локсаров, ворвался в пиратское логово, чтобы навсегда покончить с этой угрозой, битва стала симфонией противоположностей."       Ледяные шипы Рейны, летящие с хирургической точностью, и широкие, сокрушительные взмахи пламенного клинка Игнила. Лёд гасил пожары, которые мог нечаянно устроить Игнил. Огонь растапливал ледяные ловушки, которые пираты пытались ставить Рейне. Пар от столкновения их стихий окутывал поле боя густым, серебристым туманом, в котором они двигались как единое целое. И когда в пылу схватки её ледяной коготь парировал удар по его спине, а его горячая ладонь отталкивала от неё копьё, их руки на мгновение соприкасались. Искры — алые и голубые — проскакивали между их пальцами, и на миг вокруг них возникал мерцающий, радужный ореол, видимый только им. — Получай, морская падаль! — Игнил с рыком, в котором звучала ярость за все перенесённые им и другими пленными страдания, обрушил свой пылающий меч на главаря — огромного брюнета с глазом, закрытым повязкой. Тот, опытный и вероломный, не стал принимать удар. Он резко отпрыгнул назад — прямо к Рейне, которая замораживала оружие его последним сподвижникам. Грязная, татуированная рука обвила её шею, другой рукой пират приставил к её виску короткий, отравленный клинок.       Всё замерло. — Брось оружие, огненный ублюдок! Или твоя ледышка задышит через новую дырку! — прохрипел пират.       Игнил застыл. Пламя на его мече погасло. Глаза Рейны встретились с его глазами. В её взгляде не было страха. Лишь предупреждение. Не делай этого.       Но пират, почувствовав власть, дрогнул. Его рука дёрнулась. Не смертельный удар. Предупреждающий. Кончик клинка скользнул по плечу девушки, прорезав ткань и кожу. И этого было достаточно. Клинок из чистого, проклятого серебра, который пират прятал в ножнах как последний аргумент против «нечисти».       Он со свистом вошёл в её грудь, чуть левее центра.       Сначала не было звука. Только хруст. Хруст льда, а не кости. Потом — алая краска, расцветающая на чёрном шёлке её платья, как уродливый, быстро растущий цветок. — НЕЕЕЕТ!       Рев Игнила был нечеловеческим. В нём слышалось эхо драконьей ярости, рвущейся наружу. Воздух вокруг него вздыбился от жара. Его тело окутало ослепительное пламенное сияние, и он рванулся вперёд, не видя ничего, кроме неё. Его удар был слепым, яростным, сокрушительным. Он не просто убил пирата. Он испепелил его. Потом пламя погасло. Игнил упал на колени рядом с безвольно опускающимся телом Рейны. Его могучие, дрожащие руки подхватили принцессу, прижали к себе. Её синие волосы растекались по его коленям, как замерзающий водопад. Он смотрел на её лицо, всё ещё прекрасное, но быстро теряющее последние краски жизни, превращающееся в идеальную ледяную статую. Одна-единственная горячая слеза сорвалась с его ресниц, упала на её холодную щёку и с шипением испарилась, оставив крошечный ожог. За ней хлынули другие, превращаясь в золотистый пар, смешивающийся с паром от её раны. — Прости… прости меня… — его голос был разбит, он цеплялся за неё, как утопающий за соломинку, впиваясь пальцами в ткань её платья. — Я обещал… я клялся защищать тебя… а вместо этого…       Кайто стоял поодаль. Его кулаки были сжаты так, что из-под кожи проступала белизна костяшек. В его синих глазах, видевших много смертей, бушевала нечеловеческая скорбь и беспомощность. Маленький Ао, весь в крови и пыли, рыдал, уткнувшись лицом в синий плащ верного слуги. "Когда теряешь того, с кем был связан не просто нитью судьбы, а целой цепью созвездий, кажется, будто из груди вырвали само солнце, оставив лишь чёрную, беззвёздную пустоту, которая высасывает весь свет, весь смысл." - Рассказчик провёл рукой по пергаменту, где чернила легли особенно густо. - Именно так умер Игнил в тот день. Не физически. Его огненное сердце, всегда пылавшее жизнью и жаждой справедливости, обратилось в холодный пепел." Они вернулись в ледяную долину. Игнил шёл, неся её тело на руках, как священную реликвию. Его собственный меч, символ его рода и его духа, он воткнул в снег у входа во дворец и оставил там. Лезвие, ещё тёплое, моментально покрылось толстым слоем инея. «Он поклялся на разбитых доспехах Рейны — больше никогда не поднимет оружие. 'Я буду тушить войны, а не разжигать их', — шептал он, целуя её неподвижные пальцы перед тем, как опустить её тело в хрустальный саркофаг, вырезанный из самой сердцевины векового ледника.       Гробница во внутреннем святилище дворца утопала в синих розах — тех самых, что цвели у горячего источника на месте их первого разговора у костра. Он нашёл способ заставить их цвести вечно, сохраняя в них каплю своего тепла.       И затем он сел у гробницы. В позе дзадзэн. Неподвижно. Снег покрывал его плечи, его алые волосы, превращая их в седые. Сезоны сменяли друг друга за высокими витражами. Осень красила горы в золото, зима засыпала их снегом, весна приносила капель — он не двигался. Его золотистые глаза, всегда такие яркие, потухли. В них осталось только отражение саркофага. "Но высшие силы, столь безжалостно отнявшие у него половину души, порой совершают непредсказуемые жесты."- Рассказчик позволил себе лёгкую, грустную улыбку. - Чудо случилось в день зимнего солнцестояния, когда грань между мирами истончается. Лёд саркофага, не тронутый веками, вдруг пронзила сеть тончайших трещин. Он не раскололся. Он… расцвёл, как бутон. И из него, живая, дышащая, ступила Рейна. Оказалось, серебро лишь погрузило её в многовековой сон, за время которого её демоническая сущность исцелила рану.» "       На её груди, под тканью простого белого платья, шёлковой нитью вышит серебристый шрам-снежинка. Но в её алые глаза вернулся свет. Она увидела его — седого от снега, неподвижного, будто и сам он стал частью льда. И сердце её сжалось.       Она сделала шаг. Лёгкий, бесшумный. Подошла и опустилась перед ним на колени. Её холодные, но живые пальцы коснулись его щеки.       Игнил вздрогнул. Медленно, будто после тысячелетнего сна, поднял на неё взгляд. Увидел. И сломался. Он рухнул вперёд, обнимая девушку за талию, прижимаясь лицом к её груди, к тому месту, где теперь был шрам. Его плечи сотрясали беззвучные, сухие рыдания. Горячие слёзы испарялись, едва касаясь её кожи. Она не говорила ничего. Просто гладила его седые волосы, медленно возвращая им алый цвет своим прикосновением, и тихо пела ту самую мелодию, что услышал он когда-то на поляне. "Возможно, истинное счастье — как феникс: чтобы возродиться, должно сначала дотла сгореть в отчаянии. Их история стала легендой, доказательством этого. После долгих столетий, отданных служению миру и искуплению, они выбрали покой. Прожить одну, короткую, обычную человеческую жизнь. Вместе."       Школьный класс. Солнечный свет падает на деревянные парты. Игнил, теперь в простой одежде, с трудом сдерживает зевок на уроке истории, а потом яростно спорит с учителем о несправедливости какого-то древнего эдикта, загораясь таким жаром, что у него над головой чуть заметно колеблется воздух. Рейна, сидящая за соседней партой, под столом мягко наступает ему на ногу, а на его вопросительный взгляд лишь поднимает бровь. Потом, на перемене, он бросает в неё смятый бумажный самолётик. Она, не глядя, ловит его в воздухе, и он мгновенно покрывается инеем и падает на пол со звонким дзинь. Уголки её губ вздрагивают. "Их любовь, преодолевшая законы стихий, породила ещё одно чудо. Дочь. Инессу. Хотя все магические трактаты в один голос твердят, что союз огня и льда бесплоден, Рейна нашла способ. Как? Это тайна, которую она унесла с собой. Игнил, державший крошечное существо в своих могучих, боящихся причинить вред руках, плакал. А Рейна, смеясь сквозь слёзы, покрывала его ладони тончайшей, тёплой, защитной ледяной плёнкой, чтобы он мог прикоснуться к дочери, не опалив её. Игнил обожал своих девочек, создав для них уютный дом на границе миров.» "Но тень их прошлого была длинна. Акнология. Некогда ближайший друг Игнила, воин, чьё холодное сердце растопила лишь холодная красота Рейны. Любовь, отвергнутая, обратилась в одержимость. Заключив сделку с древней сущностью из глубин забытых миров, он стал не тем, кто любит, а тем, кто уничтожает. Он поклялся стереть с лица земли всё, что было дорого снежной принцессе. Начиная с того, что было дороже всего — её семьи."       Перед глазами рассказчика возникло видение:       Игнил, защищающий порог своего скромного дома на границе леса и человеческих земель. Перед ним — Акнология, но не тот, которого он знал. Глаза горят малиновым безумием, а из-под плаща сочатся тени. Удар, от которого Игнил, могучий дракон, отлетает, падая на колени. И над ним возвышается бывший друг с клинком, отливающим тем же серебром, что когда-то убил Рейну. Джерар медленно закрыл массивный фолиант, На его потрёпанной кожаной обложке переплелись вытисненные узоры: стилизованные языки пламени и вихреобразные снежинки. Он откинулся в кресле, и тень от лампы скрыла половину его лица. — Откуда мне известны эти тайны? — его голос прозвучал в тишине уже не как повествование, а как обращение к кому-то невидимому в темноте. — Вы, наверное, спросите. Что ж… Меня зовут Джерар. Когда-то я, можно сказать, был хронистом при дворе Локсаров. А потом… стал свидетелем. И эта история… — его пальцы легли на обложку книги, — она ещё не закончена. Потому что их кровь течёт в жилах нового поколения. И тень Акнологии… она всё ещё не нашла покоя. «Говорят, можно вечно смотреть на три вещи: как танцует пламя, как течёт вода… и как мерцают звёзды.» Джерар запрокинул голову, опираясь затылком о холодный камень полуразрушенной колокольни. Его синие, падающие на лоб непокорными прядями, волосы почти сливались с бархатом ночного неба. Он прикрыл глаза, и под веками всплыл образ: не звёзды, а она. Хошино. Не та, которую он теперь должен ненавидеть, а та, что была тогда. Смеющаяся, задорно подпрыгивающая, чтобы поймать на язык первую снежинку зимы. Её синие волосы, длинные и свободные, развевались на ветру, сливаясь с сумерками, а глаза, на несколько оттенков светлее, чем его волосы, сверкали, отражая искрящийся снег. Теперь на его вопросы отвечал лишь пронизывающий ветер, завывавший в пустых глазницах старых зданий. "И всё же, — подумал он, открыв глаза и снова уставившись вверх, — я бы добавил к этому списку звёзды. Не просто смотреть. А тонуть. Тонуть в них, как в бездонном, холодном океане, где каждый блик света — это не просто раскалённый газ где-то в далёкой бездне. Это отголосок. Отголосок обещания, которое я ей дал. И которое разбил."       Пальцы в тонких кожаных перчатках непроизвольно впились в ткань его тёмного плаща, когда тень от «метки» — того самого чёрного, будто выжженного клейма, что ползло от левой брови к виску и чуть на скулу — сдвинулась, сползая вниз по его лицу от движения головы. Клеймо было холодным на ощупь, даже сквозь перчатку. Оно всегда было холодным..       Над ним, недосягаемые и прекрасные, сверкали миллионы алмазных пылинок, рассыпанных по бархатной черноте. "Осколки," — думал он с горькой ясностью. - "Осколки того вечера, когда я поклялся, что никогда не оставлю её. Осколки её доверия, которое я взял и растоптал."       Сверкающие. Невыразимо прекрасные. Бесконечно далёкие. "Точно такая же, как она теперь для меня. Между нами — целая вселенная страха, лжи и этой… проклятой метки."       По его щеке, обходя контур клейма, скатилась влажная дорожка. Он дотронулся до неё пальцем. Дождь? Небо было ясным. Или всё же… Нет. Он давно разучился плакать. Слёзы высыхали, едва начиная формироваться, выжженные холодным огнём ненависти, что жил в нём теперь.       Звёзды. Это было единственное, что ещё хоть как-то отзывалось эхом внутри его оледеневшей души. Не тепло — нет, ничто не могло согреть ту пустоту. Лишь призрачный намёк на него, слабое эхо её голоса в памяти, которое звёзды, почему-то, вызывали.       И в эти редкие, украденные у бдения мгновения, под этим немым звёздным куполом, он ненадолго снова становился тем Джераром. Тем шестнадцатилетним юношей, который смеялся до слёз, слушая её нескладные рассказы и шутки про учителей. Тем, кто робко держал её за руку, чувствуя, как его ладонь потеет. Тем, кто впервые поцеловал её в щёку под тем же самым небом, не думая о «демонической сущности», о «крови Юки-Онна», о долге и мщении… а просто потому, что его переполняло чувство, от которого кружилась голова и сладко ныло под ложечкой.       А после… после он сжимал кулаки, чувствуя, как по жилам разливается знакомый, тошнотворный холод, и снова превращался в того, кем стал. В оружие. В чудовище с меткой ненависти на лице и пустотой в глазах. "Раздвоение личности?" — его губы искривились в беззвучной усмешке. - "Нет. Это проклятие. Настоящее, физическое. Две души в одной плоти, сшитые на живую нитку этим клеймом."       Одна душа — та, что сжималась в комок боли при любом воспоминании о её улыбке, о том, как она называла его «Джерри». Другая — та, что рвалась наружу с ледяной яростью, требуя уничтожить всё, что хоть отдалённо напоминало о «нечистой» природе её рода.       Тёмная, едва видимая аура, похожая на морозное марево, вырвалась из него, покрыв инеем каменный парапет, на котором он сидел. Но звёзды над головой продолжали мерцать, равнодушные и вечные, не обращая внимания на его тихую агонию.       Когда метка пылала — а она пылала не огнём, а пронизывающим кости обморожением, — его глаза менялись. Не по цвету. По сути. Они становились пустыми, остекленевшими, как у прекрасной, но бездушной куклы. Ни капли прежнего тепла, ни искорки того мальчика. Только отточенная, безжалостная ненависть. «Спаситель», — мысленно выплюнул он это слово, — научил его: демоны не заслуживают ни жалости, ни сомнений. Даже если в их глазах стоят слёзы… даже если их голос дрожит от страха, а руки вытянуты в мольбе. Это ложь. Всё — ложь и маска.       Он резко, с присвистом, вдохнул ночной воздух, снова ощутив на языке привкус её имени. Хошино. Оно жгло, как проклятие, и сладко ныло, как самая большая потеря. "А ведь раньше…" - Он позволил мысли доплыть до конца. - "Раньше я верил, что её застенчивая, неуверенная улыбка способна растопить даже вечную мерзлоту моей собственной души. Что её смех может остановить все войны в мире. Наивный, глупый мальчишка. Как же я жестоко ошибался." Тихий, сдавленный вздох вырвался из его груди. Дрожащие, несмотря на всю выучку, пальцы нащупали в потаённом внутреннем кармане плаща знакомый предмет. Не оружие. Потрёпанный, небольшой кожаный дневник. Он вытащил его, и запах ударил в нос — запах старой кожи, выцветших чернил, времени… и её. Тот самый, неуловимый аромат зимнего утра, инея на хвое и чего-то сладкого, что всегда витал вокруг неё, как личная аура.       Он открыл его на пустой странице. Рука дрожала. Чернильная ручка, которую он всегда носил с собой, казалась неподъёмной. — Прости… — шёпот, едва слышный даже ему самому, затерялся в ветре. Он начал выводить буквы, медленно, с нажимом, будто вырезая их не на бумаге, а на собственной коже. «Сегодня звёзды особенно яркие. Они напомнили мне о тебе. О том, как ты боялась темноты, но обожала смотреть на них. Говорила, что каждая — это чья-то душа, которая нашла покой…»       Уже который месяц он вёл эту хронику. По ночам. Украдкой. Словно вор, крадущий у самого себя крупицы собственного прошлого, своей настоящей сущности. Не для себя. Для неё. Чтобы однажды, когда всё это кошмарное представление закончится, а оно закончится только с его смертью или её, она смогла прочесть. Узнать правду. Или… или просто чтобы в этом мире, помимо кровавых следов от его клинков и страха в глазах тех, кто видел его «работу», остался хоть один след от Джерара. Настоящего. Чернильная клякса упала на бумагу, расползаясь, как её слёзы в тот последний, страшный день, когда он сказал те слова. «Поймёт ли? Простит ли? - мысль была острой, как лезвие. - Вряд ли. Не после того, как я назвал её 'монстром'. Не после того, как увидел, что её глаза — эти бесконечно глубокие, синие озёра, в которых я когда-то тонул с наслаждением, — наполнились таким шоком, такой невыразимой болью, что мне захотелось вырвать себе язык.       Он зажмурился, впиваясь пальцами свободной руки в камень. Но образ не уходил. Её лицо, искажённое не столько обидой, сколько полным крушением мира. Вера, разбивающаяся в осколки. Он предал её. Разбил то хрупкое сердечко, которое когда-то клялся согревать и защищать любой ценой. И теперь его собственное, пустое и каменное, билось в такт этой боли, словно пытаясь ожить через страдание. «Что она чувствует сейчас? Плачет ли в подушку у себя в комнате, где на столе ещё, возможно, лежит засохшая синяя роза, которую я ей подарил? Проклинает ли мое имя? Или… - Он грубо оборвал мысль. - Или всё ещё ждёт какого-то объяснения? Нет. Слишком наивно. Даже для неё. Она хрупкая… и так же легко ранима. — Наверное, теперь она меня ненавидит… - произнёс он вслух, и голос прозвучал хрипло и непривычно. Он так редко говорил с самим собой. - И… у неё есть на это полное право. Больше, чем у кого-либо. Джерар никогда не забудет ту ночь. Она врезалась в его память, как стрела в сердце — резко, глубоко, навсегда.       Ему было четырнадцать. Самый обычный подросток из обычной, любящей семьи, которая просто знала о существовании «другого» мира, но старалась жить тихо, не привлекая внимания. Он шёл по узкой, усыпанной опавшими листьями тропинке между старыми, покосившимися надгробиями. Руки в карманах лёгкого осеннего пальто, взгляд упёрся в землю. Кладбище было тихим, пустынным местом недалеко от дома. Полная луна висела высоко в небе, как огромный фонарь, освещающий сцену для какого-то мрачного спектакля. «Какая жуть… — с деланной бравадой подумал он тогда. - Кто вообще, кроме сумасшедших и призраков, гуляет по кладбищу ночью?»       Он тогда ещё считал все страшилки глупыми сказками для малышей, которые сам перестал бояться лет в семь. И вдруг — звук. Не скрип ветки. Тихий, сдавленный, горловой всхлип. Потом ещё один. Он замер, насторожившись. Сердце, вопреки всему, застучало чаще. Он медленно повернул голову.       Между двумя массивными надгробиями, у подножия одного с едва различимым изображением белой розы на камне, сидела девочка. Она была так мала, так сжата в комок, что почти терялась в тени. Лунный свет падал прямо на неё. Её синие волосы — такого яркого, неестественного оттенка, что даже в полумраке казались светящимися, — струились по её спине и плечам, почти касаясь сырой земли. На ней простое чёрное платье с болтающейся на талии и завязанной сзади бантом, синей лентой. Она прижимала колени к груди, склонив голову, отчего лица не было видно. Плечи мелко, отчаянно вздрагивали. Он увидел, как что-то блестит на её бледной щеке и падает на колени. Слёзы. Джерар застыл, как вкопанный. "Она… настоящая?2 — промелькнула нелепая мысль. - "Или это… дух?"       Но духи, если верить рассказам, не плачут такими живыми, горькими слезами. Что-то внутри него сжалось — не от страха, а от острого, незнакомого чувства. Ему стало больно за неё. Он, никогда не видевший эту девочку раньше, вдруг ощутил её боль как свою. Он сделал шаг. Потом ещё один. Медленно, осторожно, стараясь не хрустнуть ветками. Подошёл и остановился в двух шагах, не решаясь нарушить её уединение со скорбью. Но не мог уйти. В конце концов, он присел на корточки и, затаив дыхание, осторожно коснулся кончиками пальцев её плеча. — Эй… — его голос прозвучал тише шёпота, хрипло от неожиданного волнения. — Ты… всё в порядке?       Девочка вздрогнула, как от удара током, и медленно, очень медленно подняла голову. И тогда он увидел её глаза. Тёмно-синие. И в них была такая бездонная, недетская боль, такая потерянность, что у него перехватило дыхание. Он забыл, где находится, кто он, зачем пришёл. Весь мир сузился до этой плачущей девочки с синими волосами и глазами, в которых, казалось, была вся боль этого мира. — Ты… — её голосок дрожал, звучал хрипло от плача. — Ты тоже… потерял кого-то? Пришёл… попрощаться?       Джерар не смог вымолвить ни слова. Он просто опустился перед ней на колени, в холодную сырую землю, не в силах отвести взгляд. Внутри него что-то громко щёлкнуло, сломалось, и на его месте родилось что-то новое, хрупкое и очень важное. — Нет… — наконец выдавил он. — Но я… я не могу просто пройти мимо. Когда кто-то так плачет… Я не могу.       Она сжала маленькие кулачки, её бледные губы задрожали. Слёзы текли снова, но теперь она не скрывала их. И вдруг, резко, неожиданно, она поднялась и бросилась к нему, обвив руками его шею и прижавшись мокрым лицом к его груди. Она была холодной. От неё исходила лёгкая дрожь и запах… запах снега и полыни. Но в этом объятии была такая отчаянная, детская потребность в утешении, что его собственное сердце забилось, будто пытаясь согреть её. — Спасибо… — прошептала она приглушённым тканью его пальто голосом. Теперь она плакала открыто, без удержу, и её слёзы проливались сквозь ткань, обжигая кожу. Щёки Джерара вспыхнули огнём, а сердце заколотилось так бешено, что он боялся, услышит этот гром. Он стоял, как ошеломлённый, руки повисли в воздухе. Потом, медленно, почти неосознанно, они сами обняли её худенькие плечи, притянули её ближе. Она держалась за него, как за единственную опору в рушащемся мире, как за спасительную соломинку. "Кто ты?" — пронеслось в его голове, но это уже не был вопрос страха. Это был вопрос ошеломления, предчувствия. — Всё… всё будет хорошо, — прошептал он, гладя её по спине неумелыми, робкими движениями. — Я… я здесь. Я с тобой.       Через какое-то время она отстранилась, вытирая лицо рукавом своего платья. Её глаза были красными от слёз, нос покраснел. — Меня зовут Хошино… — сказала она тихо. — Хошино Локсар.       Джерар заметил, как на мгновение её ногти, которыми она теребила край ленты, отлили странным, голубоватым перламутром. Необычно, но… не страшно. Ни капли. — А я… Джерар.       Она кивнула, разжимая ладонь. В ней лежал маленький, идеально вырезанный изо льда цветок. Роза. Она была настолько детализированной, каждый лепесток виден. Настоящая магия. — Мама… — голос Хошино снова дрогнул. — Её больше нет. Сегодня… годовщина.       Джерар почувствовал, как в горле встал ком. Его родители живы и здоровы. Он не мог даже представить себе такую боль. Но он видел её. Видел в её глазах. И этого было достаточно. — Я… — он запнулся, не зная, что сказать. Потом выдохнул: — Я буду рядом. Если захочешь. Можешь приходить сюда. Или… куда угодно. Я буду рядом.       Она посмотрела на него — и впервые за этот вечер на её губах, дрожащих и бледных, появилось что-то. Не улыбка. Её подобие. Лёгкий, неуверенный изгиб. Но для него этого было достаточно, чтобы мир перевернулся. "Уже тогда, в ту самую секунду, я понял. Понял, что хочу видеть эту улыбку снова и снова. Что хочу быть тем, кто защищает её от любой боли. Что никогда раньше ничего подобного не чувствовал и не могу представить, как жил до этого. Это была та самая связь, о которой в книгах пишут как о чём-то редком и особенном. Я в неё не верил. Пока не позна́л на себе."       Следующие несколько месяцев были самыми светлыми в его жизни. Он влюбился. Безнадёжно, полностью, с той безрассудной преданностью, на которую способен только подросток. Он приносил ей синие розы (настоящие, не ледяные), выслеживая их по всему городу. Слушал её тихий, сдержанный смех, который был для него музыкой. Держал её за ледяную руку, когда ей было страшно или грустно, и чувствовал, как его тепло медленно согревает её пальцы. Он узнал о её семье, о её необычной природе, и это не испугало его. Это сделало её только уникальнее в его глазах. А потом наступила ночь, которая отрезала «до» от «после» навсегда.       Кровь. Её запах, медный и сладковато-тошнотворный, заполнил дом. Крики. Сначала отца. Потом матери. Ужаса и боли, смешанные с рычанием чего-то… нечеловеческого.       Джерар сидел в тёмном, душном шкафу в своей комнате, прижав ладонь ко рту так сильно, что на губах выступила кровь. Слёзы текли по его лицу ручьями, но он не издавал ни звука. Он прижимал вторую ладонь к уху, но это не помогало. Он видел. Через узкую щель между створками видел отблески тусклого света, падающего из прихожей. Видел тени — высокие, искажённые, с неестественно длинными конечностями. Слышал хлюпающие звуки, скрежет, чей-то отвратительный, хриплый смех. Один из них… один из них поднял что-то тёмное и влажное, что было когда-то рукой его отца, и дёрнул за неё, как за верёвочку, издавая при этом булькающий звук. "Нет… нет, нет, НЕТ! МАМА! ПАПА!" — вопль застрял у него в горле, превратившись в беззвучный спазм.       Демоны — он теперь знал, кто они, — играли с останками. Как коты с добычей. И вдруг — тишина. Абсолютная. Абсолютная. Прерываемая лишь капаньем. Шаги. Тяжёлые, мерные. Вошли в комнату.       Человек в длинном чёрном плаще с капюшоном. Его лицо бледное и аристократическое, волосы длинные, чёрные, синие к кончикам. Голубые глаза светились холодным, безэмоциональным блеском. Он стоял среди кровавого месива, не обращая на него внимания. Потом поднял руку. Один взмах. И тела демонов… не просто умерли. Они взорвались изнутри, рассыпаясь чёрной пылью и льдинками, которые с шипением испарились в воздухе. — Выходи, мальчик. Голос был спокоен. Слишком спокоен. Как гладь мёртвого озера. Могильная плита. Джерар не мог пошевелиться. Он дрожал всем телом, зубы стучали. — Я знаю, что ты там. — Голос приблизился. — Ты ненавидишь их? Демонов?       Джерар, всё ещё не в силах говорить, кивнул в темноте шкафа. Ненавидел. Больше всего на свете. Больше, чем когда-либо ненавидел что-либо. — Тогда выйди. Рука в чёрной перчатке отдернула дверцу шкафа. Лунный свет ударил Джерару в лицо. Он сидел, съёжившись, лицо залито слезами и соплями. — Меня зовут Акнология. - Мужчина улыбнулся. Улыбка была вежливой, но доходила только до уголков губ. Глаза оставались ледяными. — Я уничтожаю таких тварей. Могу научить тебя делать то же самое.       Он протянул руку. Не для помощи, чтобы встать. Как предложение. Как единственный якорь в море безумия и горя.       Джерар смотрел на эту руку. Смотрел на кровь на полу. На тени, которые ещё минуту назад были его родителями. Внутри него всё кричало. Но иного выхода не было. Идти больше некуда. Не к кому.       Он молча протянул свою дрожащую руку.       Холодные пальцы обхватили его запястье с силой, не оставляющей сомнений. — Ты будешь моим наследником. Моим орудием. Забудь, кем ты был раньше. Это слабость.       И тогда Акнология поднял другую руку. Указательный палец был увенчан длинным, острым, похожим на чёрный коготь ногтем. Он прикоснулся им ко лбу Джерара, чуть левее центра.       Боль. Неописуемая, разрывающая сознание. Не жгучая, а леденящая, будто в мозг вгоняли шип из чистого льда. Джерар закричал, впервые за эту ночь издав звук. Кровь хлынула из ранки, поползла по его лицу. И по мере того как она текла, она… темнела. Загустевала. Превращалась в чёрную, блестящую, как смола, субстанцию, которая растекалась по коже, формируя сложный, отвратительный узор — метку. Клеймо.       Когда боль утихла, оставив после себя пульсирующее онемение, Акнология отпустил его. — Теперь ты мой. Твоя воля подчинена нашей цели. — Он наклонился ближе. — Ты знаешь семью Локсар?       Джерар, всё ещё оглушённый болью, машинально кивнул. "Хошино…" — Да… — Они — демоны. Одна из старейших и самых опасных линий. Их кровь отравлена. Их существование — оскорбление естественному порядку. Джерар знал, что это ложь. Он видел Хошино. Он знал её доброту, её боль, её человечность.       Но в этот момент метка на его лбу запылала. Холодный жар проник прямо в мозг. И мысль, чужая, насильственная, ясная как бритва, пронзила его сознание, заглушая все его протесты: "ОНИ МОНСТРЫ. ОНИ ДОЛЖНЫ УМЕРЕТЬ. ВСЕ ДО ЕДИНОГО." — Нет… — хрипло прошептал Джерар. — Хошино… она не…       Метка дернулась, и новая волна боли, смешанной с промывающим холодом, смыла остатки его сопротивления. — Она — самая опасная из всех, — голос Акнологии звучал убедительно, почти отечески. — Потому что умеет казаться человеком. Потому что обманула даже тебя. Мы спасём тебя от неё, Джерар. Мы спасём мир. Тьма, густая и тяжёлая, как деготь, уже заползала в его сердце, вытесняя свет, выжигая воспоминания о её улыбке, заменяя их навязанными образами ужаса и обмана. Он не мог убежать. Не мог предупредить её. Он был пойман. Обращён. Превращён в идеальное, послушное оружие.       И самое ужасное, что где-то глубоко внутри, под толщей льда и ненависти, он понимал: рано или поздно ему придётся поднять клинок на ту, которую любил больше жизни. И часть его, та, что ещё помнила, ждала этого дня со страхом и… с обречённым желанием покончить со своими муками раз и навсегда.

***

"История тёмного наставника была удивительной, страшной и в тоже время довольно грустной."       Джерар сжимал виски, стараясь выдавить из памяти навязанные образы. Акнология не просто жаждал мести. Он выбрал тьму, сознательно, добровольно, в тот миг, когда понял, что его бывший друг, Игнил, увёл у него ту, кто была для него светом. Сделка с силами, обитавшими за гранью, была классической трагедией: они дали ему могущество, сравнимое с божественным, но способ его реализации исказил саму душу просителя. Желание исполнили. Но цена была не просто душой — она была разумом, личностью, всем, что делало его человеком. Демон не просто подарил силу. Он переписал личность, подчинив её одной всепоглощающей цели: мстить. Уничтожать всех, кто хоть как-то дорог былой возлюбленной, чтобы она познала ту же бездонную боль, что пожирала его самого.       Эти силы даровали ему и ужасное бессмертие — не жизнь, а существование. Он умирал. От ран, от времени, от магии. И всякий раз тьма, с которой он сросся, возвращала его, собирая из пепла отчаяния и ненависти. Но парадокс был в том, что времени у него всегда было в обрез — ведь месть, как ему казалось, требовала срочности.       И нынешней его целью стало семейство Локсар. Корни его одержимости уходили туда, в прошлое, к Рейне. Но её уже не было в этом мире. Оставались её потомки. Когда Джерар, в одном из редких моментов ясности, услышал, как Акнология в бреду повествовал о том, как он выследил и убил мать Хошино — женщину по имени Инесса, — в нём что-то оборвалось. Инстинктивный порыв — бежать, найти её, крикнуть об опасности — был моментально подавлен. Он даже не успел сдвинуться с места.

***

Ветер на скалистом утёсе, где они стояли, был не просто сильным. Он выл, рвал полы его плаща, хлестал по лицу ледяными брызгами с океана внизу. Акнология повернулся к нему. Его глаза, обычно холодно-голубые, сейчас были чёрными, как обсидиановые клинки, поглощавшие свет. — Твои мысли кричат, мальчик, — его голос прозвучал прямо у Джерара в голове, минуя уши. — Ты хочешь её спасти? Жалкое, трогательное желание. Позволь же мне показать тебе, от чего ты на самом деле хочешь её «спасти».       Его пальцы, окутанные трепещущей чёрной энергией, впились в виски Джерара. Не физически — энергия прошла сквозь кожу, кость, прямо в мозг. — Узри правду.       Мир взорвался. Видение: Это была не картинка, а полный погружения кошмар. Он чувствовал холод, исходивший от неё. Чувствовал запах крови и страха.       Перед ним стояла Хошино. Но не его Хошино. Её синие волосы не лежали гладкими прядями, а извивались вокруг её головы и плеч, как живые змеи, гонимые невидимой метелью. Кожа, всегда бледная,покрыта сложными, светящимися нежно-синим узорами, будто под ней текла не кровь, а жидкий свет звёзд. И её руки… Ногти, которые он раньше замечал лишь краем глаза, теперь были длинными, острыми, изогнутыми голубоватыми когтями. Зубы, когда она оскалилась в беззвучном рыке, были мелкими и острыми, как у хищницы. Она стояла по колено в тёмной, почти чёрной луже. Вокруг неё возвышались пирамиды — нет, не пирамиды. Острые ледяные шипы, пронзавшие тела. Десятки тел. В её руке, сжимавшей рукоять с нечеловеческой силой, длинная, изящная коса, целиком выточенная из синеватого льда. Инструмент смерти.       А потом она повернула голову. И её глаза встретились с его взглядом. В них не было ни капли той мягкости, той застенчивой грусти. Зрачки сузились в вертикальные щели, как у большой кошки. По её лицу, искажённому не эмоцией, а каким-то внутренним напряжением, ползла паутина вздувшихся, пульсирующих вен. И в них, сквозь синеву, явственно просвечивал алый свет. Кровь, смешанная с магией. Демоническая сущность, выставленная напоказ во всей своей ужасающей красоте и мощи. — Это… она? — голос Джерара в видении был слабым шепотом. Он почувствовал, как подкашиваются колени. — Это… моя Хошино?       Акнология, невидимое присутствие в этом кошмаре, прошептал прямо в его сознание, и каждый звук был подобен удару кинжала: — Ты любил ангела. Целовал демона. Она — не человек, Джерар. Она — плоть от плоти той, что разбила моё сердце и осквернила мою жизнь. И ты… — голос стал сладостным, почти ласковым, — ты станешь тем орудием, что разобьёт её вдребезги. Окончательно.

***

      Реальность вернулась с шоком. Джерар рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух. Грудь горела, в глазах стояли цветные пятна. Перед ним, не шелохнувшись, стоял наставник. — Видел? — его голос теперь звучал нормально, но в нём была ядовитая, удовлетворённая сладость. — Это её истинная природа. Маска сорвана.       Карие глаза Джерара, такие обычные, такие человеческие, широко распахнуты. В них, как в зеркале, отражалась целая буря: животный страх перед увиденным, упрямое неверие, острая боль от предательства. Но чьего? Её? Или своего собственного? — Нет… — он прохрипел, его пальцы впились в мёрзлую землю, ломая ногти. — Хошино не может быть… такой. Она… "Она плакала на могиле матери. Её слёзы были настоящими. Она обняла меня, потому что ей было холодно и одиноко, и она искала хоть каплю человеческого тепла… А я… я полюбил её за это доверие…за всё это..." — Я… не могу её ненавидеть, — выдавил он, и это была правда. Даже сейчас. Ненависть была чужим, насильно всаженным семенем. Любовь — его собственной, глубоко укоренённой болезнью.       Акнология усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Тогда тебе придётся стать сильнее. Сильнее, чем эта жалкая слабость, что ты называешь любовью. Ведь от неё до ненависти — всего шаг. Я помогу тебе его сделать.       Он резко схватил Джерара за запястье. Прикосновение обожгло холодом. Чёрная, вязкая энергия, похожая на жидкую тень, рванулась из пальцев Акнологии прямо в вены юноши. Боль была неописуемой. Не огненной, а леденящей, будто каждую клетку его тела разрывали изнутри кристаллами льда. Тысячи игл, миллионы лезвий. Горловой крик Джерара был тут же подхвачен и разорван ветром.       В тот миг Джерар, четырнадцатилетний юноша, который любил синеволосую девчонку и боялся темноты, окончательно перестал существовать. На его месте осталась оболочка, наполненная болью, промытая навязанной ненавистью и связанная проклятой меткой. Он стал оружием. Острым, послушным, смертоносным оружием чужой, старой как мир мести. Но где-то в самой глубине, под слоями льда и черноты, под мерцанием клейма, тихо, назло всему, продолжало биться что-то тёплое. Сердце. Оно по-прежнему помнило её имя.

***

      На следующий день, на их обычном месте встречи у старой ограды кладбища, её фигурка появилась как всегда — стремительно и светло. Она подбежала, её синий хвост, высоко задранный, развевался за ней как знамя. — Джерар-кун! — её голос звенел от искренней радости и облегчения. — Где ты был вчера? Я ждала! Я так волновалась! Думала, с тобой что-то случилось, или… или ты передумал…       Она, не останавливаясь, протянула руку, чтобы коснуться его ладони, как делала это всегда — лёгким, доверчивым жестом.       Он отпрянул. Резко. Как от огня. Как от яда. — Не… не подходи ко мне, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Он чувствовал, как метка на лбу заныла, запульсировала, предупреждая, напоминая о видении, о долге.       Хошино замерла на месте, будто наткнувшись на невидимую стену. Её рука повисла в воздухе, затем медленно опустилась. Она сделала два неуверенных шага назад, инстинктивно обхватив себя за плечи, хотя день был не холодным. Её лицо… оно изменилось. Радость смыло, как рисунок на песке волной. Осталось лишь чистое, детское недоумение и зарождающаяся боль. Глаза стали огромными, влажными, полными вопроса, на который она боялась получить ответ. Она выглядела именно так, как выглядел бы испуганный ребёнок, которого только что оттолкнула единственная опора. — Что… что случилось? — её голосок был тише, осторожнее. — Я… я что-то не так сделала? — Она попыталась улыбнуться. Той самой, робкой, дрожащей улыбкой, которой одарила его в их первую встречу. Улыбкой, что растопила лёд в его душе. Теперь она резала его, как лезвие.       Джерар сжал кулаки так, что ладони пронзила боль от собственных ногтей. — Всё это время… ты… — он не мог закончить. Не мог выговорить слова «демон», «монстр». Он видел, как её губы задрожали, как пальцы судорожно сжали подол простого чёрного платья, выбеливая костяшки. — Прости, Хошино. Нам надо расстаться. — Фраза повисла в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком.       Она просто смотрела на него. Секунду, другую. Словно не понимая языка. — Что?.. — выдохнула она. — Почему?.. Ты же… ты же обещал… — голос начал срываться. — Обещал, что мы будем вместе… что я не буду одна… — Я не могу, — перебил он, резче, чем планировал. Ему нужно было закончить это. Быстро. Пока метка не заставила его сказать или сделать что-то худшее. — Я… я больше не тот. Я изменился. — Но… я не понимаю… — её голос стал тонким, как паутинка, готовая порваться. — Что случилось? С тобой? Со мной? Скажи, я исправлю! Я сделаю всё, что угодно!       Он молчал. Каменным лицом. Внутри всё кричало. "Я видел тебя. Видел, кем ты можешь стать. Меня заставили тебя ненавидеть. Я люблю тебя, и поэтому должен уйти, иначе я убью тебя."       Ни одного слова нельзя было сказать. — Просто… уйди, — прошептал он, и в этом шёпоте была вся его сломленная душа. — Пожалуйста. Уйди и не ищи меня.       Она стояла, глядя на него. Её глаза, эти синие озёра, в которых он любил тонуть, теперь были просто ранами. Щёки уже блестели от слёз, которые текли молча, без всхлипов. — Ты… — она сглотнула комок. — Ты ненавидишь меня теперь?       Вопрос ударил прямо в сердце. Он закрыл глаза на мгновение. — Нет, — сказал он, и это была самая чистая правда за весь этот день. — Я люблю тебя. Именно поэтому… я должен уйти. И он развернулся. Резко. Чётко. Спиной к ней.       В этот момент он услышал глухой звук. Как будто что-то мягкое упало на землю. Он не обернулся. Не мог. Но знал. Это она упала на колени. — Джерар! — её крик догнал его, полный такого отчаяния, что у него перехватило дыхание. — Пожалуйста! Не уходи! Не оставляй меня одну! Обещай же! ТЫ ОБЕЩАЛ! - её рука беспомощно протянулась вслед.       Он уже бежал. Ноги несли его сами, разрывая связь с этим местом, с её голосом. Бежал, не оглядываясь, потому что знал — один взгляд, и всё рухнет. Он вернётся. А вернуться он не мог. По щекам текло. Горячие, предательские слёзы смешивались с холодным ветром. Её крики, разрывающие тишину кладбища, разрывали и его сердце на части, и каждый клочок кричал её именем.       Он не видел, как она осталась там, на холодной земле. Как долго смотрела в спину, которая становилась всё меньше и меньше, пока не растворилась за поворотом. Как её тело содрогалось от беззвучных, глубоких рыданий, которые, казалось, выворачивают душу наизнанку. Как свет в её глазах, тот самый, что он когда-то сравнил со звёздами, медленно угас, оставив после себя лишь пустую темноту.       Он не слышал, как она, уже почти без голоса, прошептала в пустоту, прижимая руки к груди, где бушевала невыносимая боль: — Я… снова… никому не нужна… Снова…

***

      Лунный свет, холодный и безжалостный, струился сквозь узкое окно мансарды, выхватывая из темноты синеволосого юношу за столом. Джерар сидел, согнувшись. Чёрная рубашка была расстёгнута, открывая бледную кожу груди, испещрённую свежими, едва затянувшимися шрамами — следами тренировок, которые больше походили на пытки. Синие пряди волос, обычно аккуратно убранные, сейчас беспорядочно падали на лоб, некоторые прилипли к вискам, влажным не от пота, а от слёз.       Скр-и-ип… Скр-и-ип…       Звук пера по бумаге разрывал ночную тишину. Методичный, навязчивый. Как последние удары сердца приговорённого. «Я до сих пор не могу поверить… что однажды эти руки должны будут подняться на неё. Что эти глаза, которые ищут её образ в темноте, должны будут смотреть на неё как на цель.» — Он писал, и пальцы сжимали перо с такой силой, что деревянный стержень вот-вот мог треснуть. Капля чернил сорвалась с кончика, упала на строку и расползлась, как клякса крови на снегу. — Почему… — его голос, хриплый от молчания, сорвался в шепот. Губы, бледные и потрескавшиеся, дрожали. — Почему я не сбежал тогда? В тот самый миг, когда понял, кто он? Когда между выбором — она или эта проклятая сила — ещё была хоть какая-то видимость выбора? Он резко откинулся на спинку стула, закрыв глаза ладонями.       Он откинулся на спинку грубого деревянного стула, закрыв глаза ладонями. Но под веками не было темноты. Там стояла она. В тот последний день. Хошино. В своём чёрном платье, с той самой синей лентой на талии. Её длинные синие волосы были собраны в высокий, тугой хвост, который он так любил растрепывать. И эти глаза… Самые синие на свете, в которых в тот момент плавился лёд от невыразимой боли, когда он оттолкнул её протянутую руку. — Я мог всё изменить, — перо снова заскрипело, выцарапывая слова с яростью отчаяния. — Мог крикнуть ей правду. Мог остаться, несмотря ни на что. Мог продолжать любить её, а не бороться с этой любовью как с болезнью. Но вместо этого… я стал тем, кто причиняет ей боль. Самую страшную.       Перо выпало из ослабевших пальцев, глухо стукнувшись о стол. Он схватился за голову, коротко остриженные ногти впились в кожу лба, прямо рядом с мерзкой меткой. — Как я посмел? — голос его сломался, превратившись в сдавленный стон. — Как я мог предать единственное живое существо в этом мире, которое видело во мне не оружие, не инструмент мести… а свет? Которое верило в этот свет?       Мысли кружились вихрем, безумные и безжалостные: "За что мне выпала такая милость — найти ангела в облике того, кого мне велено называть демоном?" "Она говорила, что я сияю, как звезда… Но это был лишь жалкий отблеск её собственного света, упавший на грязную, ничтожную тень." "Я был для неё спасителем… её личным, непобедимым героем из сказок… а превратился в самого страшного монстра из её кошмаров."       Он медленно опустил руки и поднял голову. Глаза, красные от бессонницы и слёз, уставились в ночное окно, где холодно мерцали те самые звёзды. — Помнишь, Хоши-чан?.. — шёпот сорвался с его губ, такой тихий, что его поглотила тишина комнаты. — Как мы лежали на том холме за городом, в поле, где цвели синие колокольчики?.. А ты пыталась сосчитать все звёзды и злилась, что они шевелятся, когда моргаешь… Видение нахлынуло, яркое и беззащитное. Маленькая Хошино, прижавшаяся к его плечу, её холодная щека касалась его кожи. Её глаза, широко раскрытые, отражали всю бездну Млечного Пути. Его палец чертил в воздухе смешные созвездия — «Кот-воришка», «Плачущая вафля», а она смеялась. — Ты сказала тогда… что небо — самое красивое, что ты видела в жизни… — уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться воспоминанию, но получилась лишь жалкая гримаса. — А я… я сказал, что твои глаза прекраснее всех звёзд, вместе взятых… что в них можно утонуть и найти целые вселенные…       Горло сдавил тугой, болезненный спазм. Он сглотнул. — Я научил тебя любить звёзды… — его пальцы, дрожа, перевернули страницу дневника, заляпанную слезами и чернилами. — А теперь… моя судьба — убить тебя. Возможно, под этим самым небом. Этими самыми руками.       Тишина в комнате стала абсолютной, давящей. Он уставился на расплывшееся пятно на бумаге. — Зачем я всё это пишу? — спросил он пустоту, и голос его звучал устало и безнадёжно. — Разве чернилами можно смыть кровь, которую я ещё не пролил, но обязательно пролью? Разве слезами можно стереть эту метку? Рука, всё ещё дрожа, легла на чистый лист. И вдруг, в самой глубине отчаяния, вспыхнула крошечная, слабая искра. Не надежды. Решимости. Дикой, отчаянной, безумной решимости. "Но… я могу попытаться написать наше будущее заново. Не то, что уготовано нам. Другое." Глаза его, потухшие, вдруг вспыхнули. Не ярко. Как тлеющий уголёк под пеплом. — Единственный мой путь… это вперёд, — прошептал он, и в шёпоте зазвучала сталь. — Сквозь всю эту тьму. Через всю эту боль. До тех пор, пока я не найду способ разорвать эти цепи. Пока не смогу… спасти своего демона с сердцем ангела. Спасти её от них. И от себя. Он прижал дневник к груди, туда, где под шрамами, ещё что-то билось. — Я спасу тебя, Хошино, — его шёпот теперь был твёрдым, несмотря на влагу на ресницах. — Даже если во мне осталась лишь одна-единственная, самая маленькая искра того света, что ты во мне видела… я не дам тьме поглотить тебя. Я затушу её собой, если понадобится. Позже, умываясь ледяной водой в крошечной ванной, он поймал своё отражение в потрескавшемся зеркале. На миг ему показалось, что за его спиной стоит другая версия — с полностью чёрными глазами и искажённой злобой гримасой. Он резко хлопнул ладонью по стене рядом с зеркалом. «Почему… почему я не вырвал эти проклятые корни ненависти, пока они не проросли в самое сердце? Когда между нами ещё был мост, а не пропасть?» «Как я мог отвернуться от единственной путеводной звезды в своей беспросветной жизни?» «Она называла мои глаза «золотыми искорками в ночи»… а теперь они видят только её как цель.» «Я пробьюсь. Сквозь миры, сквозь время, сквозь собственную проклятую судьбу. Чтобы однажды снова увидеть, как в её глазах отражаются не слёзы и страх, а звёзды. Наши звёзды.». Он вышел на маленький, покосившийся балкончик. Воздух был чист и холоден. И в тот самый момент, когда он поднял голову, по небу, рассекая созвездие, метнулась и растворилась падающая звезда. Её след был не золотистым, а ярко-синим. Такого же оттенка, как её волосы. Его рука сама потянулась к небу, пальцы сжались в пустоте, будто пытаясь поймать этот мимолётный след. «Это знак? Напоминание? Или просто жест безжалостной вселенной, которая любит циничные шутки?» Слёзы снова навернулись на глаза, но он уже не пытался их смахнуть. Пусть текут. Пусть видят звёзды. Пусть видит она… где бы она сейчас ни была. Ветер, ночной гость, подхватил его последний, почти беззвучный шёпот и унёс в темноту, по направлению к тому дому на окраине города, где, как он знал, она сейчас спала или не спала, вспоминая его: — Я уже в пути… моя ледяная принцесса. Жди меня. Не гасни.