Брак по расчёту Точигами и Дикого Лиса

Холодный утренний воздух пробирал до костей сквозь лёгкое кимоно, которое носил Томоэ, но этот дискомфорт был единственным, что ещё заставляло его чувствовать себя живым. Он лежал на боку на веранде у своих покоев, вытянувшись во весь рост, щекой упираясь в ладонь, и рассеянно смотрел на территорию храма. Утро было тихим, но не совсем спокойным; его уши подёргивались от звуков пролетающих неподалеку птиц, и он скучающим взглядом следил за ними, когда они петляли в небесах, скользя по воздушным потокам и ссорясь между собой. Томоэ тяжело вздохнул и перекатился на живот, хвост вяло упал в сторону. Позади послышались шаги, и он чуть повернул ухо в ту сторону, прислушиваясь; он сдержал очередной вздох. — В чём дело, Хисока? — спросил он своего фамильяра, даже не удостоив его взглядом. — Через час прибудет гость, Томоэ-сама, — шорох ткани: он снова поклонился. — Сегодня мне не хочется выслушивать жалкие молитвы, — сказал Томоэ, подперев подбородок рукой и устремив взгляд на птиц. — Можешь принять его от моего имени, — он ожидал, что Хисока сразу уйдёт, но ёкай остался стоять на месте; воздух стал тяжёлым, будто колеблющимся. Что-то похожее на раздражение зашевелилось в груди Томоэ. — Это неповиновение? — Н-нет, мой господин, — запнулся Хисока и снова поклонился. Томоэ закатил глаза, а затем лениво потянулся. — Просто… — Просто что? — Томоэ медленно моргнул, переведя взгляд на своё плечо. Он услышал, как фамильяр переносит вес тела, и половицы скрипят под ним. — Это не паломник. Нам сообщили, что сюда направляется Икусагами-сама. Он хочет видеть вас. Томоэ перевернулся на спину, а затем сел, холодно глядя на Хисоку аметистовым взглядом. — И чем мы обязаны визиту великого бога войны? — он дьявольски ухмыльнулся, его глаза сузились. Хисока тяжело сглотнул, что было хорошо слышно. — Я не знаю. Он сказал в своём письме, что это срочно. — Любопытно, — размышлял Томоэ, раскрыв веер и прикрыв им рот и нос. Он задумчиво хмыкнул, бросив взгляд в сторону тории у входа в храм. — Он никогда раньше не обращался ко мне за помощью. А даже если бы и обратился, подумать только, что он опустился до того, чтобы прийти ко мне… — он рассмеялся во всё горло и, взмахнув рукой, снова закрыл веер, поднёс его к губам. — Наглость этого дурака состоит в том, чтобы требовать у меня аудиенции после того, что он сделал. Надеюсь, он понимает, что прийти одному — это всё равно что войти прямо в львиное логово, — Хисока кивнул, ничего не говоря, но Томоэ уловил дрожь в его теле. И правильно — он должен знать, что его господин в ярости. Медленно поднявшись на ноги, Томоэ, размахивая веером, направился к обитой рисовой бумагой двери своей обители. Открыв её, он обернулся и посмотрел через плечо на своего слугу, слегка наклонив голову. — Хисока. — Д-да, мой господин? — Хисока встал немного прямее. — Заточи мой катану и приготовь её. Если Икусагами думает, что может войти в мой дом и убить меня — пусть будет готов сразиться со мной, — глаза Томоэ сверкнули, и он ухмыльнулся, когда Хисока поклонился ему. — Позови меня, когда он прибудет. — Да, Томоэ-сама. С этими словами Томоэ вошёл в свою комнату и задвинул за собой дверь. Проклятье. — Этот надоедливый бог войны, — пробормотал он, ослабляя пояс халата, чтобы переодеться. Нужно надеть что-то, в чём можно двигаться, что-то, что даст ему подвижность. По крайней мере, день обещал стать интереснее.

***

Воспоминания о прошлом казались теперь туманными, как старая киноплёнка, почерневшая от времени, от частого использования и износа. Те дни, когда он был диким лисом, казались такими далёкими, но Томоэ всё ещё чувствовал запах крови, всё ещё ощущал вкус свободы, власти. Он закрыл глаза и, словно скользя сквозь годы, десятилетия, века, вернулся назад. Вокруг него ярко-синие и электрически-бирюзовые отблески вспыхивали и взмывали вверх, возносясь друг над другом в стене огня. Лисье пламя простиралось, куда хватало глаз, а сам он стоял на краю соломенной крыши, от ветра развевались волосы и хаори. Да, ветер был идеален для того, чтобы разносить пламя — так он мог сохранить силы, чтобы управлять им. Глубоко вдохнув, наполняя лёгкие запахом дыма и горелой плоти, он собрался с духом и взмахнул рукой на восток, в сторону моря. За этим движением послушно последовало лисье пламя — языки огня вырвались из основной стены и устремились вперёд, пожирая на своём пути хижины, деревья и животных. Эти дерзкие людишки думали, что могут послать на него самураев, что могут позвать жрицу, чтобы изгнать его; никто — ни армия, ни ками, ни Будда, ни святые люди не могли сдержать его. Хотят бога? Пусть научатся уважать тех, кто сильнее. Пусть смирятся со своим поражением и не будут так глупы, чтобы нападать на него и его брата. Издалека Томоэ услышал хруст гравия — кто-то шёл к по дороге, пролегающей между деревней и морем. Он присел на крыше, поворачивая ухо в сторону звука, и сузил глаза. Ветер донёс до него запах приближающегося, и его плечи расслабились. С внезапной вспышкой лисьего огня он перелетел через почерневшие останки тел и созданную им искусственную стену. Лёгким движением он приземлился на дорогу — прямо перед своим спутником. — Надеюсь, ты позаботился об этой другой язве — той деревне, — сказал дикий лис, протягивая рукав своего хаори. — Представляю тебе старосту этой деревни, — Томоэ бросил на дорогу обгоревшую головёшку, которая покатилась к ногам Акура-Оу. — Он не сопротивлялся. Почти. Акура-Оу наклонился, чтобы взять голову за волосы, и негромко захихикал, глядя на застывшее выражение ужаса на обезглавленном лице: рот был широко открыт, глазницы пусты, расширены. — У этого и лица-то человеческого нет. Словно мумия какая-то. — Я тебя умоляю, — Томоэ зачесал волосы назад, проведя по ним длинными пальцами. — Он заслужил это за то, что сделал с нами, — Томоэ сделал паузу, оглядываясь на полыхающий городок, с задумчивым и тоскливым видом наблюдая за пляшущими языками пламени и отбрасываемой ими мрачной тенью. — Мне наскучила эта игра, брат. Стоит ли оно того — забавляться с этими людьми? Это почти унизительно. Акура-Оу положил руку на плечи Томоэ и засмеялся. — Именно за это ты мне и нравишься, Томоэ. Это всё мелочи. А вот что действительно важно, так это уничтожение мира духов. Я слышал, эти чёртовы боги снова планируют напасть на нас. — Вот глупцы, — они обменялись ухмылками, а затем Томоэ отступил назад, взмахнув руками, чтобы сплести лисий огонь в единый шар. — Нет смысла тратить здесь лишние силы, — сказал он, а затем всё сильнее сжимал шар, пока тот не исчез, оставив после себя лишь пепел и обломки домов, почерневшие и разрушенные. — В следующий раз, когда они нападут на нас, я воспользуюсь своей катаной против этих жалких людишек.

***

До прибытия Икусагами оставалось двадцать минут. Томоэ переоделся и уложил в хвост волосы, готовясь к битве. Пусть бог войны и был грозным противником, но Томоэ уже однажды сжёг мир духов — сделал бы это снова, пусть даже теперь и утратил прежнюю сноровку. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз давал волю ярости, годы с его бойни в мире духов… и всё же он стал только сильнее. Дураки, - подумал он, сжимая кулак так сильно, что когти впились в ладонь, и на коже выступили капли алой крови. Он поднёс ладонь ко рту и машинально зализал образовавшиеся раны, наслаждаясь вкусом железа. Он убьёт их всех. Естественно, его жажда мести была куда более глубокой, чем простое «заслужено» или «не заслужено»; в глубине души он прекрасно это понимал. Он вздохнул, неторопливо прогуливаясь по своему саду, неся в руке садовые ножницы. Присев, начал подрезать розы, останавливаясь, чтобы вдохнуть их тонкий аромат. Закрыв глаза, он вновь вернулся в прошлое. Его возлюбленная мертва. Он уже не мог вспомнить ни её лица, ни её имени, но знал — её больше нет. Боль — всепоглощающая, пульсирующая, разрывающая его изнутри. Это всё вина богов — они обещали ему, что он сможет искупить свои преступления и жить в мире с этой человеческой девушкой, этой женщиной, с которой он невольно потерял бдительность и в которую отчаянно влюбился. Раньше он и представить не мог, что ёкаи способны на такие чувства; до неё он не знал ни сострадания, ни человеческой боли. А теперь её не было… и он всё ещё был здесь. И во всём этом виноваты боги. Воспоминания были размыты по краям, будто он смотрел на них сквозь мутное стекло. Он не мог представить, как вообще мог забыть всё это. Вспышки памяти возвращались клочками, как если бы пытаться склеить изорванную на части фотографию. Горе. Ярость. И он вспомнил, что в нём бурлила такая сила, какой он никогда не чувствовал за всю свою жизнь. Эта сила гнала его вперёд, когда он мчался по улицам мира духов, сверкающая катана в руке. За его спиной, в пылающем следе, оставался ослепительный лисий огонь, сжигавший лавки и дома. Ёкаи и духи падали один за другим, расчленённые тела, глаза, реки крови заливали улицы, окрашивая его руки в тёмно-алый цвет. — Остановись, лис, — приказал суровый голос. Он сильнее прищурил глаза — кто это был? Он пытался вспомнить лицо. Почему-то ему казалось, что это мог быть Икусагами. Да… это должен был быть он. Теперь, когда лицо Икусагами наложилось на образ его противника, воспоминание обрело новый смысл. Ускоренное движение к богу. Ветер, завывающий между зданиями. Он был в ярости, рвал и метал когти, как сумасшедший… нет, как дикий зверь. Это всё вина богов. Они нарушили обещание. Они убили её. И его они тоже хотели убить. А дальше... он не помнил. Не мог вспомнить, как всё произошло. Только звон металла о металл, едкий запах горящих волос и ткани, вкус крови и крики боли. Были ли это его собственные крики или крики его противника? Он нахмурился; никак не мог вспомнить. Кругом были божественные существа, и он был полностью окружён. И всё же он не сдался. Закружившись в вихре лисьего пламени и мести, он проклинал их всех к чертям, разя их мечом: одного ками он поджёг, другого пронзил насквозь катаной. Они не могли защититься — он поджёг собственное оружие, вертя катаны с отточенным мастерством, превращая их в смертоносные орудия собственной изобретательности. Но ярость затмила разум, и они перехитрили его. Внезапная пронзительная боль. Заколдованный клинок вошёл в тело, прошив его насквозь. Он всё ещё чувствовал это — как его распарывали, как рвались ткани и органы, как металл пробивал его насквозь, и он истекал кровью. А потом на его запястьях и лодыжках сомкнулись цепи, и его подняло в воздух. Понадобилась сила тысячи богов, чтобы заключить печать в его теле, в том месте, где прошёл меч. По сей день он не понимал, почему они не убили его. Но, возможно, это наказание должно было быть гораздо хуже, чем небытие, ибо это наказание заключалось в том, что он был приговорён прожить остаток своей столь долгой жизни в аду. На губах мелькнуло выражение отвращения, и он резко срезал ещё одну розу, щёлкнув лезвием с особой силой. Шип проколол палец, и он сжал стебель, не отпуская. Взгляд проследил за каплей крови, что скатилась к запястью. Это они виноваты в том, что всё так закончилось — это они насмехались над ним, отбирали у него то, что он любил больше всего. Печать, должно быть, слабеет, подумал он. Иначе он бы не вспомнил её. Его ярость из-за смерти любимой дала ему силу уничтожить их. А теперь, когда его поклонники дарили ему новую мощь своими ежедневными молитвами о защите и милости, он был уверен, что сможет победить их всех — на этот раз навсегда. Голос выдернул его из тёмных глубин воспоминаний, и он поднял голову, нахмурившись, рот был выпрямлен в прямую линию. — Томоэ-сама, — Хисока пробежал по садовой дорожке и остановился перед ним. — Икусагами-сама прибыл. — Ублюдок, — прорычал Томоэ себе под нос, заправляя садовые ножницы в рукав. Он протянул цветы. — Моя катана готова? — Да, мой господин, — ответил Хисока, потянувшись за цветами. — Я положу их сушиться для вас. Томоэ сложил руки в рукавах, и один палец коснулся острого лезвия ножниц; если этот ублюдок Икусагами посмеет хоть что-то, он клянётся, что вонзит их ему прямо в сердце — точно так же, как этот проклятый бог войны сделал с ним пятьсот лет назад. — Хисока, — сказал он, следуя за своим хранителем к главному зданию святилища. — Держи мою катану за ширмой и будь готов отдать её мне. — Да, Томоэ-сама, — Хисока вышел на веранду и сдвинул дверь. — Прошу вас. Это, пожалуй, было единственное хорошее в том, чтобы быть богом, размышлял Томоэ, задержавшись и взглянув на Хисоку пустым взглядом. Конечно, Хисока последовал бы за ним в любом случае, вечно восхищённо твердя о своём почтении. Он был его вассалом уже столько лет… и если бы Томоэ не считал это неподобающим, он, возможно, назвал бы его другом. По крайней мере, этот мудзина был единственным живым существом в мире, которому он мог полностью доверить абсолютно всё, и от этой мысли у него одновременно заныло в груди, а в душе мелькнуло то самое человекоподобное тепло, которое он испытывал много лет назад. Хисока, нахмурившись, с недоумением поднял взгляд, и Томоэ вздохнул, положив ладонь ему на голову. Он растрепал его волнистые чёрные волосы и шагнул внутрь. Если и был кто-то, кого он никогда не обидел, так это Хисока. Преданность ёкая завоевала его собственную взамен. Томоэ молча пообещал, что независимо от того, что произойдёт сегодня с Икусагами, Хисока останется невредимым. — Хисока, — сказал он, остановившись перед дверью в главный зал. Он бросил взгляд через плечо, и в его глазах промелькнула мягкость — настолько неожиданная, что другой ёкай замер. — Если дела пойдут плохо, ты должен бежать. — Но, господин… — Это приказ. Сохрани свою собственную жизнь. — Томоэ хмыкнул и, не дожидаясь ответа Хисоки, распахнул дверь. Он ощутил лёгкий укол в сердце и с неясным беспокойством подумал: неужели он и правда волнуется за мальчишку? Хотя мудзина обладал собственной силой, не было сомнений, что Хисока никогда не сможет защитить его — всегда было наоборот. Войдя в главный зал, Томоэ помрачнел, увидев, что гости уже ждут его. Проклятье. Этот ублюдок Икусагами, как оказалось, пришёл не один. — Вижу, ты наконец-то признал свои пределы, Икусагами, — промурлыкал он, ухмыляясь другому богу. — Ты привёл с собой своих боевых помощников, — он окинул взглядом малых богов, сидевших рядом с Икусагами — бога мора, бога голода, бога разрушения. Все они были по-своему сильными бойцами, но это было ещё не всё. Уши Томоэ дёрнулись; он почувствовал смутную энергию талисманов и понял, что у них есть защита — барьер, который активируется против его лисьего огня. — Умнеешь, — процедил он, наконец занимая своё место. Сзади послышались мягкие шаги Хисоки; он остановился прямо у ширмы. Молодец. — Ты ведь знаешь, что не сможешь напасть на нас, — сказал Икусагами, вытаскивая из рукава амулет, на поверхности которого были начертаны кандзи засохшей кровью — кровью Томоэ. — Вот это поможет тебе держать себя в руках, дикий лис. — Для тебя я — ками-сама, — с усмешкой произнёс Томоэ, лёжа на животе, подперев подбородок рукой, а хвост лениво взмахивал из стороны в сторону. — Знай своё место ровно так же, как я знаю своё. — Томоэ почувствовал, как у Икусагами растёт напряжение, и проглотил смешок, когда лицо собеседника потемнело. — Ну, давай, выкладывай, зачем пришёл. Я теряю терпение. И сегодня у меня крайне скверное настроение. Икусагами сжал амулет, и Томоэ тут же скрючило от боли. Его рука метнулась к солнечному сплетению, и он резко втянул воздух. — Ты стал слишком дерзким, лис. Не забывай — печать всё ещё работает. — Да пошёл ты, — прошипел Томоэ, прижав уши к голове. Только любопытство и скука не позволили ему разорвать горло Икусагами прямо сейчас. — Я вижу, ты всё ещё дикий лис, да? — Икусагами насмехался, оскалившись. — Но хватит игр. Мне и самому тошно тратить время на такого подонка, как ты. Я здесь только потому, что Оокунинуcи-сама велел мне прийти, — они уставились друг на друга, не дыша, в гнетущем напряжении. Томоэ впился пальцами в пол, расщепляя доски когтями до крови под ногтями. Его тело подрагивало, обмякшее от боли, волнами прокатывающейся по нему после магического удара Икусагами. — Объясню коротко. У богов есть к тебе предложение — сделка, которая может принести тебе свободу. При этих словах Томоэ навострил уши, но его глаза оставались опасно прищуренными, как у хищника, высматривающего добычу. — И с чего бы тебе, из всех, предлагать мне свободу? Ты ведь знаешь, насколько это рискованное решение, — он усмехнулся. — Нет, ты прекрасно знаешь, что я ничуть не изменился. — Я знаю, — холодно ответил Икусагами, сверля его ледяным взглядом. — Не думай, что это второй шанс для тебя. Это всего лишь способ получше тебя удержать. — А, значит, печать всё-таки слабеет, — промурлыкал Томоэ, перекатившись на бок, хвост его лениво взмахнул, насмешливо. — То-то мне показалось, что печать ослабла. Икусагами снова сжал амулет — и на этот раз ощущение было таким, будто сквозь него пронзили мечом. У Томоэ перехватило дыхание. Он резко втянул воздух, зубы сжались, в глазах блеснуло бешенство. В голове пронеслось: напасть сейчас или дослушать? Эта мысль вылетела у него из головы, когда его отвлёк слуга. — Господин! — послышались быстрые шаги Хисоки. — Нет, не подходи, — прохрипел Томоэ, прижав руку к животу, другая вытянулась в предостерегающем жесте. — Не приближайся. — Как видишь, печать по-прежнему прекрасно работает, — сказал Икусагами и разжал хватку на амулете, оставив Томоэ кипящим и дрожащим. — Ни на секунду не думай, что она ослабла. Ты не обретёшь свободу самостоятельно. Он скрипнул зубами, проклиная себя за предательские слёзы боли, выступившие в уголках глаз. Внутри всё жгло, будто кишки разрубили на куски. — Ладно, — прошипел он. — Что тебе нужно? Говори — и убирайся, — он тяжело дышал, пытаясь восстановить дыхание, а Икусагами лишь ухмылялся, смакуя его страдания. — Ты не имеешь права приходить на мою священную землю и так издеваться надо мной, — голос Томоэ срывался. — Не забывай, я ками-сама. И я заперт здесь из-за таких ублюдков, как ты. — Успокойся, — усмехнулся Икусагами, пряча амулет обратно в складки одежды. — Хорошо. Если пообещаешь вести себя прилично, я больше не буду им пользоваться. — Так и быть, — выдавил Томоэ, сумев сесть. Одна рука всё ещё сжимала живот, тело то и дело сотрясали непроизвольные судороги — отголоски боли. — Боги решили: тебе разрешат покинуть храм и снять часть ограничений с печати, — продолжил Икусагами, вызвав смешок у Томоэ. Тот бросил на него злой взгляд. — Прежде чем смеяться, выслушай, — кончики пальцев Икусагами замерли у края кимоно, рядом с амулетом, и Томоэ напрягся, замолкая. — Вот так-то лучше. Слушай… Ты заключишь брачный контракт с другой богиней. Она будет держать тебя в узде, и благодаря ей ты вновь получишь доступ как в мир людей, так и в мир духов. Рот Томоэ открылся, но из него вырвался лишь сердитый звук. Он уставился на Икусагами и прочих богов, на их самодовольные физиономии — и почувствовал, как в нём закипает кровь. Сжав кулаки, он вскочил на ноги. — Что? — рявкнул он так, что задрожал весь храм, и с потолка посыпалась пыль. — Вы смеете так издеваться надо мной? Что за чушь! Я отказываюсь от этого и ухожу! Он уже развернулся, но голос Икусагами прогремел, словно гром. — Стоять! — земля затряслась под ними, и хвост Томоэ поник. Он оглянулся, взгляд метнулся к руке Икусагами, нависающей над амулетом. — Это щедрое предложение. Второго не будет, так что советую подумать. — Щедрое? Ты принимаешь меня за идиота? — огрызнулся Томоэ, сжав руки в кулаки. Он краем глаза заметил, как Хисока пятится за ширмой. — Стой на месте, — рявкнул он на Хисоку. И тут же его хранитель замер, повинуясь приказу. Повернувшись обратно к Икусагами, Томоэ понизил голос до угрожающего рычания. — Ты ведь знаешь, что такой договор автоматически сделает меня её фамильяром. Что это за жизнь такая — менять одну форму рабства на другую? — он невесело усмехнулся. — По крайней мере, здесь я хозяин своего святилища. Ничто не мешает ей приказать мне оставаться на месте, и тогда я потеряю всё. — Вот глупцы, они думали, что смогут обмануть его. «Но ведь я — бог обмана», — подумал лис. — Я понимаю, что просить тебя довериться нам — слишком много, — нахмурившись, сказал Икусагами. — Но ты можешь сам ознакомиться с контрактом. Законный договор должен немного тебя успокоить, — он махнул рукой, доставая свиток. Томоэ с равнодушием наблюдал, как Икусагами развязывает нить и разворачивает его на полу. — Иди, прочти. Томоэ бросил взгляд на Хисоку и на дверь. У него были дела поважнее, чем читать какой-то контракт, составленный богами лишь для того, чтобы снова запереть его в клетке. Но он не хотел, чтобы Икусагами вновь унижал его с помощью печати. Поэтому, скрипя сердцем, сел рядом с другим богом. Взяв свиток, он быстро пробежал его глазами — и тут же захохотал, дико и резко. — Только не говори… она уже подписала его, — сказал он, бросая свиток обратно Икусагами. — Кто эта женщина? — Она богиня земли из храма Микагэ, — сказал Икусагами, положив свиток на пол и снова развернув его. — А? Та самая человеческая богиня? — Томоэ расхохотался, теперь уже не сдерживаясь. — Да вы издеваетесь, — смех постепенно утих, затем на его лице появилась коварная улыбка, а глаза стали ещё шире. — Сегодня ты слишком долго испытывал моё терпение, Икусагами. Уйди с глаз моих, — подняв руку, он наколдовал шар лисьего огня. — Ёкай женится на человеке? На человеческой богине? Ты спятил. Он уже замахнулся, но Икусагами успел вытащить амулет. Томоэ захрипел, схватившись за грудь; тело сотрясли приступы кашля, и во рту появилась металлическая горечь, влажная струйка потекла по подбородку. Он уставился на Икусагами, вытирая рот тыльной стороной ладони и вымазывая костяшки пальцев в крови. Гнев вскипел с новой силой, от наплыва адреналина кружилась голова. О здравом смысле не могло быть и речи. — Скажи мне вот что, — прохрипел лис. — Если я женюсь на этой богине… ты всё ещё сможешь делать это? — Нет. И она тоже не сможет, — ответил Икусагами. — Как я уже сказал, ты обретёшь свободу. Останется только вербальная связь, как у всех фамильяров. — Но я всё равно останусь богом, верно? — Да. У нас нет власти отнять у тебя эту силу. Мы ведь её тебе не давали, — Икусагами уставился на входные двери. — Ах, и это вас бесит, не так ли? — Томоэ рассмеялся сдавленно. — Ладно, я подпишу. Хотя бы назло тебе. По крайней мере, ты больше не сможешь приказывать мне. А уж тебя я ненавижу — так что рискну, — Томоэ поднял руку и материализовал кисть, затем поспешно нацарапал своё имя рядом с именем Нанами. — Вот. Теперь ты доволен? На лице Икусагами появилась ухмылка. — Я был бы ещё счастливее, если бы Оокунинуси позволил мне убить тебя, — тем не менее, он быстро схватил свиток, свернул его, и нить сама обвила пергамент, завязавшись в плотный узел. Затем она резко дёрнулась — в сторону Томоэ. — Эй? Что это? — Томоэ вздрогнул, когда нить, будто живая, обвилась вокруг его мизинца, крепко затянулась и замерла. — Что, чёрт возьми, ты со мной сделал? — он потянул руку назад — и почувствовал сопротивление, как будто кто-то на другом конце пытался перетянуть его к себе. — Контракт заключён, — сказал Икусагами как ни в чём не бывало, поднимаясь на ноги. — Ты и Нанами теперь официально муж и жена. Через неделю мы проведём официальную церемонию в Идзумо. Как только вы окончательно скрепите с ней узы в брачную ночь, твоя печать будет снята, и ты станешь свободным. — Ты ублюдок, — прошипел Томоэ, держась за руку, потирая мизинец и глядя на Икусагами. — Но я с нетерпением жду того момента, когда перестану быть под твоим контролем. Икусагами остановился в дверях и сухо рассмеялся через плечо. — Будь осторожен в своих желаниях, мерзкий лис. Мы отправим тебя в Идзумо через неделю. С этими словами он распахнул дверь и вышел, оставив Томоэ наедине с тяжестью своих опрометчивых решений и гадать, с какой женщиной он связал себя узами брака. Оставалось надеяться, что она молода. Да, она ведь молода, не так ли? В таком случае, манипулировать ею будет легко. Если он потянет за нужные ниточки, возможно, он сможет околдовать её и действительно обрести свободу. В конце концов, что ещё остаётся делать богу обмана?