Брак по расчёту Точигами и Дикого Лиса

После короткой беседы по пути в святилище Томоэ и Нанами больше почти не разговаривали. Он поручил своему фамильяру, Хисоке, проводить её и Мидзуки в их покои на дальнем конце святилища. Часть её удивилась, что она не будет делить комнату с Томоэ, но одновременно это стало облегчением — знать, что она сможет спокойно спать и прийти в себя после шока, вызванного тем, как её жизнь внезапно перевернулась. Несмотря на то, что у неё было много вопросов к Хисоке, который казался довольно дружелюбным, она слишком устала после этих выходных и потому рано отправилась спать, надеясь хорошо выспаться и подготовиться к завтрашнему школьному дню. Храм находилось дальше от школы, чем прежнее место, но дорога всё ещё была посильной — просто с противоположной стороны, чем обычно. Возвращение в класс после таких выходных казалось чем-то нереальным. Подумать только, теперь она была замужем. Весь день она бессмысленно смотрела в учебники и не слушала учителя, снова и снова прокручивая в голове события выходных. Ей было интересно, оставит ли Томоэ её теперь в покое — или же будет вызывать, когда ему понадобится удовлетворить свои первобытные желания. От этой мысли у неё сжался живот, сердце забилось чаще — она вспомнила, что произошло в их брачную ночь. Быстро она отогнала от себя эти воспоминания. Понедельник наконец закончился, и она поплелась обратно к святилищу, нарочно замедляя шаги — чем ближе она подходила, тем сильнее запутывался клубок в её животе. К тому моменту, как она добралась, она уже решила броситься в свою комнату, прежде чем кто-нибудь её заметит — но её план не сработал, потому что Хисока оказался снаружи и подметал перед главным входом. — С возвращением, Нанами-сама, — поприветствовал он с улыбкой, и она замерла, напрягшись, надеясь, что он не собирается сказать ей, что Томоэ ждёт её. — Привет, — сказала она, сжимая в руках свою сумку. После небольшой паузы она неуверенно спросила: — Томоэ ведь не ждёт меня? Хисока перестал подметать. — Хм? Нет, он ничего не говорил об этом. Из груди Нанами вырвался долгий вздох облегчения. — Ладно, хорошо. Он казался таким строгим, я не была уверена, не разозлится ли он. — Что? — Хисока рассмеялся, стряхнув с верхней ступени немного скошенной травы. — Вы неправильно его поняли. Он бы сказал, если бы вам нужно было вернуться в определённое время. Но… — он посмотрел ей в глаза, снова остановив метлу. — Думаю, он просто заботится о вашей безопасности. Вы можете приходить и уходить, когда захотите. — О, — почему-то Нанами не была в этом уверена. Судя по тому, как Томоэ вёл себя на днях, это противоречило впечатлению, которое она о нём составила. Хотя… тогда он действительно вёл себя странно спокойно. Он даже не вспылил на Мидзуки. Теперь, подумав об этом, она осознала, что с тех пор он вообще не появлялся, предоставив её самой себе. — С ним всё в порядке? Он как-то странно себя вёл в последний раз, когда мы виделись. — Думаю, да, — ответил Хисока. — Скорее всего, он просто устал. Давненько он не был в окружении стольких людей. Он привык быть один, — закончив подметать, он поднял метлу и повернулся, направляясь к воротам. — Если вы переживаете, я могу отвести вас в его покои. — А, нет, в этом нет необходимости, — с дрожащим смешком сказала Нанами, отмахиваясь. — Я поверю вам на слово, — если Томоэ — одиночка, это только упростит ей задачу. Единственное, что её беспокоило — неизвестность, чего ожидать. Внутри она буквально кипела от вопросов, а Хисока, похоже, был не против поговорить о Томоэ. Возможно, удастся выудить из него какую-нибудь информацию. — Эй… — она поспешила догнать его. — Вчера я слишком устала, чтобы осмотреться. Не покажете мне святилище? Пожалуйста? — она одарила его лучезарной улыбкой. Почесав щеку, Хисока взглянул на небо, задумавшись. — Пожалуй, можно. Господин сегодня меня не звал, так что дел у меня немного, — он прислонил метлу к стене одного из зданий. — Ладно. Идём за мной, устрою экскурсию, — он жестом пригласил её следовать за ним, и Нанами пошла следом. Он повёл её по центральной дорожке к главному зданию посередине, которое соединялось с двумя крыльями через веранду. Затем он сдвинул дверь и провёл её внутрь просторного, обширного зала. — Это главное святилище, — пояснил он. — Мы часто его используем, особенно когда приезжают другие боги или проводим церемонии. Странно, но люди хотят устраивать свадьбы именно здесь, — он рассмеялся. — Думаю, это из-за того, что Томоэ-сама — бог чувственности. Если для пары это важно, они хотят получить его благословение. — Так… у него действительно есть силы, связанные с этими титулами, или это просто стереотипы? — спросила Нанами, оглядывая зал и рассматривая древние свитки на стенах. Они выглядели очень древними, подумала она про себя. Один, особенно красивый, сделанный будто бы из шёлка, так и манил прикоснуться — но она сдержалась. — И то, и другое, — ответил Хисока, проходя через святилище к задней двери. Он остановился, сдвинул её, но сразу не вышел — лишь повернулся к ней вполоборота. — Люди дали ему эти титулы, потому что он — лис. Чем больше его почитали именно за эти аспекты, тем сильнее становились его силы в этих сферах. Когда богом становятся таким способом, это отличается от тех, кто получает титул по назначению или по праву рождения. Хотя Томоэ-сама и до того уже был почти столь же силён, как бог, — он отвернулся и шагнул за порог. — В общем, если у нас будут мероприятия, я скажу тебе. Поскольку ты теперь богиня любовных уз и отношений, тебя тоже будут приглашать участвовать. Молча, Нанами прошла за ним, осторожно закрыв дверь за собой. Она оказалась в тёмном, узком коридоре и моргнула, пытаясь различить что-то в темноте, на ощупь ища стену. — Сюда, — услышала она голос Хисоки, его шаги затихали слева. Ведя рукой по стене, она последовала за звуком его шагов. — У вас тут всегда так темно? — Ах, я забыл, — усмехнулся Хисока. — Я установлю светильники для тебя. Поскольку мы с Томоэ-сама — ёкаи, мы видим в темноте. Нам они были ни к чему. Нанами шла медленно, следуя по направлению, в котором он ушёл, и вдруг врезалась в его спину, с тихим вскриком. — Прости! — она прижала руку к носу, потирая его. — Ничего страшного. Прошу прощения за темноту. Она почувствовала тепло его руки, охватившей её, и он повёл её вперёд, пока коридор не расширился за поворотом, и сквозь дверь из рисовой бумаги не просочился слабый свет. — Здесь находится главная кухня, — сказал он, сдвинув в сторону дверь напротив. — А та дверь ведёт в сад. Она заглянула на кухню и поморщилась. — Такое ощущение, что ею не пользовались веками. — Ёкаям не нужно есть. Мы используем это помещение как склад, — объяснил Хисока. — Я могу всё прибрать, если хочешь. Если пошлёшь своих синши в город за продуктами к ужину, я успею навести порядок, и ты сможешь воспользоваться кухней сегодня вечером. Зайдя на кухню, Нанами осмотрела полки кладовой, заметив ёмкости с различными травяными и зелёными чаями. Среди них были и другие контейнеры с подписанными вручную этикетками. Заинтригованная, она взяла один из них. Сразу же она издала звук отвращения и вернула его на полку. — Что вы с этим делаете? — Это кости, извлечённые из половых органов енотов-самцов. Мы используем их в амулетах на секс, которые продаём. Быть богом чувственности — это вежливый способ сказать, что он бог сексуальности, — Хисока, похоже, был совершенно невозмутим. Закрыв лицо руками и густо покраснев, Нанами поспешно вышла из кухни. — Всё, я больше не хочу это слушать, — она передёрнулась. — Думаю, я буду пользоваться мини-кухней на своей стороне здания. — Привыкнешь, — весело сказал Хисока, закрывая дверь кухни и жестом приглашая её идти за ним. — Я покажу тебе, где покои Томоэ-сама, чтобы ты знала, где он. Большую часть времени он проводит там. — Ох, всё в порядке, я бы не хотела его беспокоить, — сказала Нанами, нервно смеясь. — Мы не будем заходить, — заверил её Хисока, останавливаясь в конце коридора и открывая другую дверь, ведущую на веранду, соединяющую главное здание с одним из крыльев. — К тому же он, скорее всего, спит. В последнее время он много спит. Тут Нанами показалось, что в голосе Хисоки прозвучала лёгкая грусть. Она взглянула на него и нерешительно поинтересовалась: — А лисы спят целыми днями? Как кошки? — Нет, в прежние времена мы бодрствовали почти всё время. Но тут особо нечем заняться. Домашний арест — это и для человека тяжело, а для ёкая — хуже всякой муки, — он усмехнулся безрадостно, взгляд его смягчился. — Лисы невероятно умны и очень легко поддаются скуке. Нанами почувствовала укол в сердце. Она не думала об этом с такой стороны — что Томоэ находился под домашним арестом. Или, по крайней мере, был под ним до её появления. — Наверное, ему было очень тяжело и одиноко, — задумчиво произнесла она вслух. — Ты всё это время был с ним? — Да, — сказал Хисока, понижая голос почти до шёпота, когда они приблизились к другому зданию. Затем он остановился, повернулся к ней лицом, его алые глаза встретились с её. — На самом деле, я служу Томоэ-сама с тех пор, как он был диким лисом. Я сам выбрал посвятить ему свою жизнь как синши, — он отвёл взгляд. — Томоэ-сама защищал меня, поэтому я тоже хотел быть ему полезен, даже если ему нужно было только, чтобы я выполнял поручения. Я не привязан к святилищу. — Он слегка рассмеялся. — Можно сказать, я люблю его так сильно, как только ёкай способен любить. Нанами опустила взгляд на пол, наблюдая, как тени от колонн удлиняются, вытягиваясь под вечерним солнцем. То, как Хисока говорил о Томоэ, оставило её опустошённой. Представив себе, как они веками жили здесь вдвоём, не имея никого кроме друг друга, у неё сжалось сердце. Даже если Томоэ не был её выбором как партнёр или даже как друг, она могла представить, как изоляция сделает любого жестоким. — Мне жаль, что вам пришлось через это пройти, — мягко сказала она. — По тому, как ты говоришь, понятно, что тебе давно не с кем было поговорить по-настоящему. Должно быть, тебе было одиноко. Наступила ошеломлённая тишина. Затем, медленно, Хисока произнёс. — Да, нам обоим было одиноко. — Что ж. — Новый отблеск решимости вспыхнул в глазах Нанами, и она протянула руку, чтобы взять его за руку, мягко сжав её. — Я буду твоим другом. — Она улыбнулась ему. — Так что, если ты когда-нибудь захочешь поговорить — я рядом. — Ты слишком добра ко мне, — щёки Хисоки порозовели, он огляделся, словно удивлённый. — Спасибо, — он подержал её руку ещё мгновение, а затем моргнул и быстро убрал её. Указав на здание перед ними, он сказал: — В любом случае, это место, где живёт Томоэ-сама. Если ты когда-нибудь захочешь его увидеть — пожалуйста, сначала постучись. Хисока быстро развернулся в сторону главного святилища. Нанами могла поклясться, что он пошёл быстрее. Она задумалась, не сказала ли чего-то лишнего, но ведь первым открылся именно он. Вместо того чтобы настаивать, она побежала за ним, за угол главного святилища, к задней части. Хисока спустился по ступеням, направляясь по тропинке к роскошному саду. На мгновение Нанами остановилась на вершине лестницы и оглядела территорию, широко раскрыв глаза. Цветы и травы были аккуратно высажены в узорчатые грядки, кусты подстрижены до идеала, а по краям стояли фруктовые деревья. Она спускалась медленно, взгляд скользнул к небольшому водопаду и пруду с кои, где цвели и распускались водяные лилии. Столик и подушки для сидения были искусно спрятаны среди кустов — укромное место для чаепития. Только спустя мгновение она заметила, что воздух стал теплее, и повернулась к Хисоке. — Это место невероятное, — сказала она, дотрагиваясь кончиками пальцев до бледно-розовых лепестков розы. — Но ведь для цветения ещё слишком рано. — Я ухаживаю за садом с помощью своей силы, — с улыбкой ответил Хисока. — Как и все лисы, Томоэ-сама очень ценит внешний вид и красивые вещи, поэтому ему нравятся цветы. Мы используем их, а также травы и фрукты, чтобы создавать божественные чайные смеси, которые продаём. — Это потрясающе, — восторженно сказала Нанами, заглядывая в пруд с кои и наблюдая, как рыбы лениво плавают, выискивая еду у поверхности. В воде рядом с ней появилось искажённое отражение Хисоки. — Можешь брать из сада всё, что захочешь. Только сперва спрашивай, если хочешь прикоснуться к розам. Томоэ-сама сам ухаживает за розарием. — Томоэ любит розы? — Нанами постучала пальцем по губам, глядя на кусты роз. В голове никак не укладывалось, как такой, как Томоэ — тот самый ёкай, который напал на Мидзуки и сеял хаос в обоих мирах, — может с любовью заботиться о розах. — Трудно представить, — она отошла от пруда, углубившись в сад, разглядывая другую клумбу. — Почему? — раздался за спиной голос Хисоки. — Ну… — как она могла сказать ему, что считает Томоэ чудовищем? Хисока же был так предан своему господину. Было неприятно думать, что кто-то мог остаться рядом после всего, что тот сделал. — Наверное, я его не знаю. Но слышала о нём ужасные вещи, — она присела, чтобы рассмотреть травы, слегка касаясь листьев, не решаясь взглянуть Хисоке в глаза. Повисла тишина. Затем: — Понятно, — вздох. — А что именно ты слышала? — Ну, что он убивал женщин и детей, нападал на богов, сжигал деревни… Он всех терроризировал, пока боги не запечатали его. — Нанами обхватила колени руками. Атмосфера будто похолодела, и Нанами стало не по себе. Взглядом из-под ресниц она наблюдала за Хисокой и подумала, что по его лицу проскользила тень, губы сжались в тонкую линию. — Неудивительно, что боги рассказали тебе свою версию, опуская детали, — холодно сказал он. — Мне не положено говорить о том, что было, но имей в виду: с тех пор прошло больше пятисот лет. Томоэ-сама больше не тот, кем был. Нанами ощутила, как в груди нарастает тяжесть вины, и наконец подняла взгляд на лицо Хисоки. — Он сказал, что перестал убивать ещё до того, как его запечатали. Это правда? Тут Хисока вздохнул. — И да, и нет, — сказал он, пряча руки в противоположные рукава и закрывая глаза. Он разошёлся с королём демонов, желая жить в мире, но… — он замолчал, задумчиво гудя, нахмурившись. — Я не могу рассказать, что произошло, потому что это не моё дело, но я могу сказать, что его одолела печаль, и он снова убил. Он напал на богов, потому что некоторые из них его предали. Тогда-то они и запечатали его, — Хисока с тоской посмотрел на ряды трав. — Вот почему меня удивляет, что он заключил с ними ещё один контракт. В прошлый раз они не сдержали слова. — Хисока… — Нанами подняла на него взгляд, наблюдая, как ветер играет его волосами. Беспокойство легло на его лоб, и в животе у неё вдруг стало тяжело, словно внутри образовался камень. — Я знаю, ты не хотела этого, — продолжил Хисока. — Быть связанным с аякаши — это проклятие для человека. Боги тоже это знают. Жестоко с их стороны связать вас, зная, что вы оба будете несчастны. — Он встретился с ней взглядом. — Но я надеюсь, что вы сможете найти счастье вместе, несмотря ни на что. Надеюсь, ты проявишь к нему ту же доброту, что проявила ко мне сегодня. Он хорошо относится к своим возлюбленным и заслуживает того, чтобы его любили. Или… хотя бы попытались. Нанами почувствовала, как у неё разгорелось лицо, и выпрямилась, отворачиваясь. Она не могла сказать ему, что на самом деле чувствует — внутренний конфликт между желанием быть доброй и осознанием, что он был безнравственным. Но, может быть, всё это действительно осталось в прошлом — и имеет ли она право судить его за то, кем он был сотни лет назад? Она приоткрыла губы, но ничего не смогла сказать. Внутри всё сжалось от мысли, что, возможно, он всё ещё тот же, просто пока не показал это. — Спасибо за экскурсию, — наконец сказала она, слегка поклонившись. — Я ценю твою доброту и гостеприимство. Хисока слегка улыбнулся. — Конечно. Я всегда рядом. Если тебе что-то понадобится, не стесняйся просить. — Спасибо. — Нанами улыбнулась в ответ. — В общем, у меня есть кое-какие дела, — она сделала мысленную пометку: попросить Мидзуки захватить угощение и для Хисоки, чтобы отблагодарить его. — Ещё увидимся, ладно? — Ладно. И скажи, если передумаешь насчёт кухни. Когда она ушла, Хисока помахал ей, и она на мгновение ответила ему тем же. Её мысли вихрем крутились от всего, что он рассказал. Неужели она и Томоэ действительно были прокляты этой связью? Боги уверяли её, что благословили их союз и это не причинит ей вреда, но, услышав, что они предали Томоэ, у неё скрутило живот. Она задумалась, не станет ли сама пострадавшей стороной в перекрёстном огне между Томоэ и богами.

***

Прошло пять дней с тех пор, как они вернулись из Идзумо, и всё это время Томоэ ни разу не покидал своих покоев. Первые два дня он не делал ничего, кроме как свернувшись калачиком лежал в постели и спал — его терзали обрывки кошмаров из прошлого, смутные воспоминания, казавшиеся то ли плодом воображения, то ли чем-то искажённым. Это было тяжёлое, болезненное, лихорадочное состояние, оставлявшее его вялым, измученным и обессиленным. Печать продолжала разрушаться. Между этими долгими снами, растекавшимися сквозь день и ночь, а затем снова в день, он думал о Нанами и о том, что произошло в Идзумо. Её слова всё ещё звенели у него в голове — извинения перед Мидзуки за то, что ей приходится быть с ним, и признание в том, что он ей не нравится. Почему это ранило его так сильно? Даже когда кошмары начали отступать и Томоэ вернулся к своим обязанностям — отвечать на молитвы, что накопились за это время, — он не мог избавиться от чувства этой конкретной измены. Он никогда бы не осмелился требовать, чтобы она действительно полюбила его — он и сам не мог сказать, что испытывал к ней особую симпатию, особенно после того, как она с ним обошлась. Но она хотя бы должна была играть свою роль и соблюдать условия контракта. Браки по расчёту не были редкостью. Это обязанность, которую необходимо выполнять, нравится тебе это или нет. Несмотря на её реакцию, он выбрал исполнить свою часть сделки. Из-за их связи он уже почувствовал присутствие низших ёкаев, которые положили на неё глаз. Он быстро расправился с ними, прежде чем она успела что-либо заметить, и наложил на неё благословение, чтобы защитить. По крайней мере, обладая такой силой, ему не нужно было находиться рядом, чтобы оберегать её от аякаши. Он всё ещё удивлялся, как змей смог оберегать её так долго, учитывая, насколько оба были слепы к скрытой угрозе. На пятый вечер он решил сделать перерыв в работе, утомлённый скукой и ленью. Он достал бутылку сакэ, которую приберегал для особого случая, и вышел на веранду, устроившись на краю деревянного настила. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь мягким шепотом ветра в ветвях — шелест листвы звучал, как голоса умиротворённых духов. Серебристый свет полной луны озарял двор и дремлющие здания мягким, почти сновидческим сиянием. Он налил сакэ в чашку и откинулся назад, глядя в ночное небо. С другого конца двора до него донёсся приглушённый топот шагов по тропинке. Он повернул ухо к звуку, его покой на мгновение был нарушен. Прислушавшись, он расслабился, распознав знакомую походку — это был Хисока. Похоже, новые жильцы не собирались его беспокоить. Он закрыл глаза и вдохнул прохладный мартовский воздух, а затем сделал глоток сакэ. — Можно присоединиться к вам, Томоэ-сама? — голос Хисоки вырвал его из раздумий, и он поднял на другого ёкая пронзительные аметистовые глаза. — Можно. — Томоэ переложил бутылку на другую сторону, не желая, чтобы кто-нибудь случайно её опрокинул. — Ты тоже будешь пить? — Не сегодня, — Хисока сел рядом, свесив ноги с края веранды и медленно раскачивая ими. Прошла пауза, и Томоэ сделал ещё один глоток сакэ. — Что-то тебя тревожит? Ещё до того, как Хисока сдвинулся с места, его молчание стало напряжённым и отягощённым — Томоэ уже чувствовал его внутренний дискомфорт. Лучше сразу перейти к делу, подумал он, взглянув поверх чаши. — Если позволите такую дерзость, господин… — Хисока посмотрел на него, ожидая разрешения, и Томоэ едва заметно кивнул. — Вы собираетесь игнорировать свою новую жену? На это Томоэ хмыкнул, потянувшись за бутылкой, чтобы налить себе ещё. — Она слишком наивна и невинна. Я буду защищать её и обеспечивать, но ничем хорошим не закончится моё сближение с человеческой девчонкой вроде неё. — Она действительно наивна и невинна, — согласился Хисока, — но она ваша жена. Вы не сможете игнорировать её вечно. — Смогу, если захочу, — резко ответил Томоэ, глядя на луну с хмурым выражением. — Мы с ней исполнили условия контракта. И, если быть откровенным, я жалею, что лёг с ней в постель. Хисока моргнул, изучая профиль Томоэ в полумраке под лунным светом. — Не припомню, чтобы вы когда-либо жалели о том, что с кем-то переспали. Томоэ тихо хмыкнул, опуская взгляд на землю. — Это было условием контракта, но я хотел бы, чтобы этого не случилось. Она не была готова, и это причинило ей боль, — он легко покрутил сакэ в чаше, наблюдая, как на её поверхности играет отражение лунного света, переливаясь рябью. — К тому же её сердце принадлежит другому мужчине. — Кому? Я не заметил этого в ней. — Хисока наклонился чуть ближе. — Она кажется доброй и приветливой. Я думаю, она просто боится, вот и всё. — Томоэ не ответил, продолжая потягивать сакэ, поэтому Хисока заговорил снова, выдержав короткую паузу: — Она задавала много вопросов о вас, так что очевидно, что вы у неё на уме. Фыркнув, Томоэ со звоном поставил чашу и, наконец, повернулся к Хисоке: — Наверняка она просто хотела узнать, сколько человек я съел на этой неделе. — Нет, не совсем, — Хисока смущённо улыбнулся. — Я не хочу вас ни к чему принуждать. Я лишь желаю вам счастья, господин. Теперь, когда вы духовно связаны с ней, ваши дни утешения в объятиях жриц любви окончены, если только она не даст на это своё благословение. Так почему бы вам не поискать утешения у неё? Покажите ей, что вы не тот жестокий человек, за которого вас выдают боги. — Боюсь, её в этом не убедить, — сказал Томоэ, поднимая свою чашу. — Думаю, мне не стоит больше с ней спать, — с этими словами он встал, взяв бутылку сакэ за горлышко. — Это не подлежит обсуждению. Разговор окончен. Поклонившись до земли, голос Хисоки стал настойчивым: — Прошу прощения, мой господин. Я не хотел вас обидеть или перейти границы дозволенного. Слишком уставший, чтобы спорить, Томоэ отмахнулся: — Ты свободен. Спокойной ночи. — Он вошёл в свою комнату и захлопнул дверь с резким стуком. Внутри он чувствовал противоречие. Несмотря на сказанное, слова Хисоки сильно его задели. Он был богом чувственности и фактически обрекал себя на жизнь в целомудрии. Часть его хотела подумать о том, чтобы укрепить связь с Нанами, но другая часть сопротивлялась, вспоминая, как она к нему отнеслась. Если она любила того змея, он не мог остановить её чувства. Но он вполне мог извлечь удовлетворение из того, чтобы лишить их друг друга. Он откинулся на груду подушек на кровати и налил себе ещё сакэ. Он заставит её желать его, он доставит ей такое наслаждение, о котором она и мечтать не смела — если она попросит. Но он не позволит ей приблизиться к нему.