Последние цитадели

Покосившийся ржавеющий корпус легендарного корабля встречал закат. Свет закатного солнца причудливо отражался от накренившегося на бок, словно прилегшего отдохнуть, крейсера. Уже много лет из-за заслонявших солнце строений Кронштадта Аврора могла наблюдать и переливаться в свете лишь только заката. Весьма иронично, если не сказать горько, для судна, что названо именем богини восхода. В прочем не всегда Аврора в забвении стояла на мели у Кронштадта. Она знавала год позора, в 1905-м, были у нее и годы славы, в легендарном 1917-м, была в биографии Авроры еще одна история, о которой слышали немногие, то событие, что и столкнуло её с причала в невской губе прямо на кронштадтскую мель… Всем известная картина немецких солдат, ухмыляющихся, шагающих с засученными рукавами по чужой земле, как хозяева, оставляющих за собой лишь пепел и руины все больше забывалась. Ныне, в тяжелых шинелях, обросшие и немытые немцы шли вперед уже без той отваги и непоколебимой веры в свое превосходство. Тем не менее они шли, шли неумолимо, как паровой каток. Пусть с каждым километром они понемногу замедлялись, но все же они дошли до Ленинграда. Город трех революций ныне топтал сапог немецких и финских фашистов. С двух сторон они сжимали город в стальных тисках. И все же красный воин сражался. У него нет винтовки? Он достанет пистолет и начнет отстрел немцев. У него нет пистолета? Он достанет гранату и кинет её в морду фашисту! У него нет гранаты? Он бросится на врага в штыковую! У него нет штыка? Он зубами перегрызет горло уроду! В прочем, несмотря на весь героизм, Ленинград был взят… Немногочисленные окруженные на городских улицах отряды еще сопротивлялись. Все ещё реял красный флаг над остатками Петропавловской крепости, испещрённым пулевыми и снарядными отверстиями зимним, растерзанным и изуродованным Исаакиевским собором и главное – над крейсером Аврора, и пусть официально защитники города сложили оружие, матросам и офицерам балтийского флота было как-то плевать на решение вышестоящих. Корабль отдал швартовы и держал курс на Кронштадт. Тогда они заняли пустующий остров, выстроили оборону, подорвали мосты. Три дня они без особых последствий обстреливали немецкие склады и казармы тут и там, порой поддерживая огнем осажденные отряды красноармейцев в Зимнем или Исаакиевском. Впрочем, ничто не длится вечно, на четвертый день к берегу острова причалили немецкие десантные корабли, 5 тысяч солдат, в 10 раз больше чем силы защитников. Литры крови в тот день разбавили воды финского залива. Беспощадной косой они зачистили Кронштадт превратив его в город призрак. А Аврору так и оставили на мели, как памятник «глупости недочеловеков». Уже 30 лет, покосившись, ржавеет в холодных водах Балтики Аврора, а духи его экипажа, кажется, тихо плачут по ночам, думая о разбитых мечтах о светлом будущем. На другой стороне острова, в доке стоит другой крейсер, другого класса, другой эпохи и другой страны… так же оставленный в напоминание о мятеже, тяжелый «Роон», точнее распотрошенный, с демонтированным главным калибром и вынесенным оборудованием, полый корпус ныне стал домом для чаек со всего Петербурга. Впрочем, он лишь кажется нам полым. Его баки все еще полны бензином, вперемешку с кровью, его склады все еще ломится от того, что могло бы помочь нам убивать немцев. А его каюты все еще хранят память о их обитателях… *** Капитан Андерс Красс перечитывал сообщение, пришедшее ему из верховного главнокомандования. «Не может этого быть»,- мысленно повторял он, - «в ночь с 15-го на 16-е марта выдвинуться в Мариехамн для участия в десантной части операции «ганза»». Красс был наслышан об этой операции - план нападение на Швецию. Он никогда не придавал значений этим слухам, ведь шведы также относились к нордической расе, и всегда были лояльны Германии, но это известие поразило его. Разве было это необходимо? Неужели нет выхода кроме братоубийственной войны? Витая в своих тревожных раздумьях, он пошел к Фейбе. Рихард Фейбе был гестаповцем на корабле, он должен был выявлять нелояльные и инакомыслящие элементы в экипаже, однако в реальности был вероятно самым антипартийно настроенным человеком на корабле, реформист и шпеерист. Красс шел на большой риск, не докладывая о нем куда надо, однако личный героизм и принципиальность Фейбе вызывали достаточное уважение чтобы иди на такой риск. Всегда, когда у Красса возникали проблемы или противоречия, у Фейбе были слова, что помогали ему. Не важно, что это было, десятки сложных выборов в многочисленных военных операциях, или личные удары жизни, вроде смерти Марии, старшей дочери Красса. Вот и сейчас голову капитана первого ранга наполняли все более тревожные мысли, за озвучивание многих из которых более верный НСДАП, чем Фейбе, гестаповец расстрелял бы командира корабля на месте. Ему же Красс собирался как на духу выложить все, что у него было в мыслях. В любом случае он твердо был уверен в том, что не будет исполнять выданный ему приказ. Они говорили долго и обстоятельно, спорили и тем не менее не пришли к определенному плану действий. Наконец, окончив сложную беседу, Красс вышел из каюты сам не понимая своего состояния. Казалось одно небольшое, но неприятное известие сможет выбить капитана из равновесия, и он точно совершит что-то смелое и очень глупое. Собственно, такое известие и пришло. Вновь Красс листал пресловутые бумажки служебной почты. «Мичман Отто Красс решением военно-полевого трибунала признан виновным в преступлениях против народа и правительства великогерманского рейха и приговорен к смертной казни через повешенье. Приговор приведен в исполнение 09.03.1968». В этот момент у Красса потемнело в глазах. Теперь он один в этом мире. Нет родителей, нет жены умершей при родах, нет любимой дочери, и вот не стало сына, коим капитан так гордился. Что-ж, теперь у Красса не было факторов, что остановили бы его в желании совершить демарш. И пусть его восстание кончится неудачей, он не боится смерти, а за свою семью, которая могла бы понести наказание за его поступки, капитану уже нет смысла боятся. Из динамиков по всему кораблю раздалось: - Матросы и офицеры! Помыкающие нашим фюрером милитаристы в край обезумили. Они, в безумном желании захватить весь мир, обратили свои клинки против наших братьев-арийцев – шведов. Сохраняя верность нордической расе и национал-социалистической партии я не могу обагрить свои руки кровью братского народа. На палубе и в каютах начались шептания, на отдельных участках превращающиеся в громкие возгласы. - Мое решение таково, - продолжал голос из динамиков. – мы возьмем курс на Петербург и потребуем от местного отделения рейхсминестерства народного просвещения доступ в телеэфир центральных каналов. Мы покажем народу рейха, что его лидеры предали нашу расу. Шум перерос в потасовки сторонников и противников бунта. Крики и восклицания вперемешку со звуками ударов о плоть кулаков и разнообразных подручных инструментов, от прикладов винтовок до швабр. - Если есть не желающие участвовать в этой операции. – предвидев такую реакцию сказал капитан. – прошу вас не проявлять сопротивления, нет нужды проливать лишнюю кровь, я приказываю лояльным мне матросам и офицерам без применения грубой силы обезвредить сторонников милитаристов, после чего собрать и заблокировать их в каютах или трюмах. Как только мы прибудем в Санкт-Петербург, они будут отпущены на сушу. Ему самому показалось, что его речь звучит слишком робко и неубедительно, потому решил повысить напор. - Сегодня мы восстали не против великой Германии, мы восстали против шайки безумцев, решивших, что они и есть германия, что их маниакальные фантазии – есть чаяния германского люда. Восставая против милитаристов мы доказываем, что мы не бездумные марионетки, мы – думающие люди, которые хранят верность своим идеалам и которые не будут следовать за своими пастухами в пропасть, просто потомку, что эти пастухи сами назвали себя лидерами великогерманского рейха. Даже через громкоговорители слышалась его взволнованность, Красс и сам это понимал, чтобы скрыть неуверенность, он так громко и пафосно, как только мог, закричал в микрофон: - Сейчас, нет другого выбора доказать свою верность Германии, кроме как отвергнуть её узурпаторов! По палубам и каютам прокатились восторженные и разгневанные возгласы. Офицерство, костяком которого было поколение 40-45-х лет рождения среди которого сплошь и рядом витали шпеериские взгляды и ветераны, прослужившие на крейсере не меньше пяти лет, заставшие флот до Геринга, безоговорочно поддержали капитана. Остальные матросы разделись на две группы, тут и там завязывались крупные драки. Несмотря на призыв не лить лишней крови, обе стороны отчаянно и жестоко уничтожали своих оппонентов. Особенно буйствовали противники мятежа, они быстро осознали, что находятся в меньшинстве и от того дрались ещё более отчаянно. Светло-желтый дощатый пол палуб обагрилась красными брызгами и ручьями. Красс вытер пот со лба отходя от микрофона. - Отличная речь, герр капитан, прикажите взять курс на Петербург? – спешно спросил рулевой. - Нет. У нас еще нет уверенности, что все нелояльные элементы на корабле обезврежены, прикажите выйти на связь офицерам с участков корабля, где доминируют сторонники берлинского правительства и координируйте высылку подкрепления для них. Как только вы удостоверитесь в том, что вся территория крейсера контролируется нами, держите курс на Кронштадт. - Так точно, герр капитан! – он машинально вскинул руку. Данный жест с приходом милитаристов к власти был закреплён во флоте и армии официально, вместо стандартного прикладывания руки к голове. – Hail G… - хотел он как это принято, восславить вождя, но осекся поняв, что теперь находится по другую сторону баррикад. – Sieg hail! Красс горько улыбнулся. Не в чем винить парня, он вырос в кадетском училище, их кормили милитаризмом еще за годы до бюргеркрига. Образом великого рейхсмаршала из кормили чуть ли не вместе со счетом до десяти и алфавитом. Они могли иметь совершенно разные, хоть трижды правильные порой совершенно мирные, иногда даже пацифисткие взгляды, но все ещё машинально славили Геринга. Красс вышел с мостика, облокотившись на перила он достал трубку, набил её табаком и чиркнул спичкой. Перед тем как приложится к ней губами, он внимательно посмотрел на нее, будто бы не видел её по три раза на дню. Красивые узоры, ручная работа. Идеальный вид: по ней и не скажешь, что ей восьмой десяток лет. Её оберегали, подкрашивали, подклеивали, хранили как величайшую семейную реликвию, когда в командование Вильгельму Крассу, капитану кайзерлихмарине, выдали эсминец, его отец, старый моряк, отслуживший двадцать лет к ряду в Зюдвестафрике и Киао-чао, скромно подарил по такому случаю своему сыну эту трубку. Андерс был шестым владельцем данной трубки. Воспоминание о том дне закрутились в его голове. Он сходит с борта эсминца «Rächer» в Вильгельмсхафене, на берегу его ждут контерадмиралы Аунспель и Красс. Первый строго зачитывает приказ, а второй лишь протягивает трубку. И он снова заходит на борт, теперь уже его собственного корабля. Вероятно, это самый незабываемый день в его жизни, день которого он ждал тридцать девять лет, в прочем на место этого ожидания пришло новое. Ожидание того дня, когда он будет стоять на берегу, ожидая, когда с борта какого-нибудь У-бота, так же сойдет его… Красс споткнулся о мысль о сыне, который теперь никогда не станет командиром коробля как о камень. он хотел закричать или разрыдаться, при одном воспоминании о том, как два года назад он жал руку только окончившему военно-морское училище Отто. Тем не менее Андерс подавил эти позывы. Лишь еще раз он бросил взгляд на пресловутую трубку. Он сверлил её взглядом, смотрел на неё так, будто бы это она виновата в смерти Отто, виновата во всех бедах, от гибели Густлоффа до извержения Везувия. Но нет… это просто курительная принадлежность, обычный аксессуар. Слишком обычный… И вся эта традиция с трубкой переходящей, на самом деле просто оправдание, придуманное стариком, что был слишком ленив или жаден, чтобы подарить своему сыну что-то получше чем простую трубку. Красс замахнулся и со всей силы кинул этот деревянный кусок глупости в море. Проигранная русским поручиком в карты немецкому капитану, трубка ручной работы, украшенная мастерской резьбой, выточенная из березы Шмидта моментально пошла ко дну. Андерс услышал стук ботинок по лестнице, опустив взгляд, он увидел поднимающегося по ступенькам Фейбе. - Мой друг, - заговорил капитан. – ты прибыл как раз вовремя. Когда мы прибудем в Петербург, ты должен будешь выступить по телевидению. Люди увидят представителя партии, представителя верной нашим немецким идеалам организации. Этим мы покажем людям, что мы не предатели, а борцы с предателями, засевшими в рейхстаге. Забравшись на лестничную площадку Фейбе лишь кинул злой взгляд на Красса. - Разумеется, я выбрал тебя не только из-за твоей должности, кто еще среди нас столь харизматичен и красноре… Фразу красса оборвал Фейбе. Он молниеносно выхватив из кобуры пистолет и три раза в упор выстрелил в капитана. Андерс камнем повалился на пол. Он еще слышал скрип двери, выстрел в воздух и крик: «всем на пол, и тогда вас может быть не отправят на эшафот» до того, как тьма полностью поглотила его разум. *** Метод внедрения криминальсекретаря Рихарда Фейбе, к которому до того в гестапо относились скептично, доказал свою эффективность. Действуя в открытую, он смог добыть намного больше информации о врагах рейха, чем типичные неразговорчивые скрытные гестаповцы даже под прикрытием. Фейбе фактически в одиночку подавив востание на целом корабле, когда тот уже был захвачен. Его карьера быстро пошла в гору, однако последствия для корабля были столь же ужасными, сколь прекрасны они были для криминальсекретаря. Это было не первое восстание на Рооне, до того сторонники СС дважды поднимали на нем мятеж, пусть и не столь масштабный, во времена путча Гиммлера и бюргеркрига. Командование не стало дожидается четвертого бунта, потому было решено снять все полезное оборудование, а остов корабля оставить ржаветь в мертвом порту Кронштадта. Однако, несмотря на первоначальный успех, и Фейбе закончил не очень счастливо, во время подавления мятежа, когда тот стоял перед шеренгой пленный, какой-то мятежник накинулся на Рихарда, выбросил его за борт, прежде чем сам был застрелен. Пятнадцать минут плавания в ледяной воде не прошли бесследно, Фейбе потерял свой наградной маузер, который и оборвал жизнь мятежному капитану, в добавок он подхватил воспаление и без того больных от курения легких, тремя годами позже, он подхватил обычный сезонный грипп, слабые легкие не пережили такого испытания и бравый криминальсекретарь, точнее тогда уже райхскриминальдиректор, умер от кровоизлияния в правое легкое. С того холодного марта и лежат на глубине трубка и пистолет, два этих символа, что напрямую связаны с судьбами и смертями своих владельцев. А на другой окраине острова, стоит ещё одно судно, старый транспортник типа «фрайгибигкайт». Он не стоит на мели и не проржавел. Но он тоже символ мятежа, он - символ надежды и гнева. *** Вода сегодня неспокойна, бирюзовая гладь пенится и ощетинивается гребнями. Волны наскакивают на сталь. Даже на палубе шатает. Каково унтерам в трюме, даже думать не хочется. Стоят там как початки, шатаются туда-сюда. Повезет если никто никого не задавит. Ну и ничего, потерпят. Недолго ещё осталось. - Не будет закурить? – произнес неожиданно подобравшийся сзади Пино. - Отрицательный ответ не принимается? - Не-а. – Пино молниеносно выхватил у меня из нагрудного кармана сигарету, подпалил и тут же сунул в зубы. – я же терплю твой храп с верхней койки. Он во все тридцать два улыбнулся. Для любителя курить и пренебрегать какой-либо гигиеной, в том числе и чисткой зубов, у Пино были на удивлено белоснежные зубы. Может потому он и лыбится постоянно. За те четыре дня, с тех пор как мы встретились в Амстердаме, кажется с лица этого макаронника не сползала ухмылка. Он затянулся и тут же закашлялся, не переставая улыбаться. - Что за… - очередной приступ кашля оборвал фразу. - Кубинский табак, лучше и быть не может. - Я и чай курил, чтоб от передовой косить, но гаже этого polvere не видал. – наконец откашлявшись, сказал он. Он выглядел одновременно озлобленно и потешно, глаза выражали какую-то смесь отвращения и неловкости, а с лица так и не сползла улыбка. - excusez-moi, pourquoi y a-t-il du basilic dans mon tube? – сквозь смех добавил я строчку из старого анекдота. - Кубинцы говоришь? Все у этих испанцев не как у людей. - Как минимум на 35%, преимущественно на приграничных с Марокко территориях. - Вы лягушатники, такие злопамятные. Уж сорок лет прошло, вас бы эти алжирцы через дюжину лет сами бы выгнали. - Вы макаронники такие обидчивые. Уж десять лет прошло, вас бы эти алжирцы через пару лет сами бы выгнали. - Сами бы оставили, регион все равно дотационный. – буркнул он. - Уходить избитым намного приятнее, если ты сам решил быть избитым, не так ли? - Может хватит о политике? Как у тебя в седьмом? «ох уж эта национальная гордость, все время набухает и ходить мешает». - Ладно-ладно заносит меня, извини. - Проехали. – голос у Пино раздраженный и немного усталый, но улыбка никак не уходит. - В седьмом… - я набрал воздуха в грудь. – поселить русских и негров определенно было идиотским решением. - Дай угадаю, их приходится кооперировать между собой, а ты единственный кто может общаться и с теми, и с другими? - Должно быть знакомая ситуация? - Испанские арабы хоть как-то могут общаться с итальянскими, языки то родственные, да и я не один здесь двуязычный, еще Мигель есть. – немного погодя он добавил: тебе конечно посложнее, но зато ты без сомнения незаменим, меньше вероятность того, что тебя застрелит кто-то из… - Унтеры! Почему не за работой?! – прервал Пино один из тех, о ком он и хотел сказать. - Перекур, Эдик. – сделав акцент на втором слоге и прекрасно зная, с чем это созвучно произнес Пино. - Для вас - ефрейтор Эдуард Уильямс - Хорошо ефрейтор Эдик. – еще шире улыбнулся Пино. Эдуард начал заметно кипятится, но свое положение осознавал. Переводчики находятся вне цепи армейских званий, они работают в министерстве расовых вопросов, и получают приказы только от работающих в этом ведомстве. Юридический, даже великий и ужасный Шёрнер, будучи главнокомандующим вооруженными силами не имеет над нами никакой власти. - Унтерменши… - шепнул себе под нос Эдуард и развернулся. - Нагло-саксы – зло протянул Пино. Непереводимая игра слов на русском, которую он подхватил у меня во время бесконечных разговоров о политике и расовой теории, в частности. Я было уже хотел выпалить в след уходящему ефрейтору еще одну игру слов на том же языке, но все же решил прикусить язык. Конечно, вряд ли он знает значение таких слов, но все же рисковать не хотелось. Юридически он конечно для нас никто, но по факту он вполне мог мне врезать, тем более это не будет расцениваться армейским командованием как дедовщина, наши ведомства нигде не пересекаются. После драки, если начальство заметит такое, то в лучшем случае расценит это как возню унтерменшей, а в худшем как акт насилия грязных недочеловеков против арийца и учитывая, что капитан корабля ранее нес службу в корнуэльском гарнизоне Гальдера, верилось больше во второй вариант. Он явно относился к британцам намного лучше, чем к французам или итальянцам, как минимум потому, что он отслужил десять лет рядом с этими англичанами. Более того, британец же 2-й расовой группы, на одну выше, чем мы. Даже если у капитана нет лишнего пиетета к англичанам, чисто формально подобные конфузы по закону должны решатся в пользу превосходящей группы. Бросив полный обиды взгляд, но все же не решивший продолжать конфликт, Эдуард удалился. - вот же. Бриташки, думают они здесь хозяева. – с лица Пино наконец пропала ухмылка. - Немцы держат их на чуть более длинном поводке чем нас, а они уже рады. - И чем они так понравились яйцеголовым из Берлина? Эти чаехлебы всю свою историю им палки в колеса вставляли. А мы… - Не знаю, как вы, а МЫ точно не лучше. Пока они сидели за морем, мы с немцами дрались лицом к лицу. - Оно и понятно, и все же, как по мне, к твоему народу уважения должно быть побольше, чем к англичанам. - А уж о вас и говорить нечего, Гитлер свою модель прямиком у вас срисовал, а потом рассказывал что-то про превосходство немцев. - Эх, если бы дуче не отдал бы Гитлеру тогда Австрию… - Хватит грезить несбыточным – отрезал я. Вдруг послышался непонятный шум и крики. От неожиданности Пино выронил изо рта сигарету, мы стояли в ступоре ещё несколько минут, по палубе забегали матросы и охранники, страх и напряжение в воздухе нарастали. - Нужно подняться выше! Можно будет увидеть, что происходит! – нервно заикаясь произнес пришедший в себя Пино. - Должно быть просто пожар. – растерянно произнес я. – вот от того и суета. - Глупость, дым бы уже поднялся, - рассудительно отбросил данную версию Пино и пошел в сторону лестницы на верхнюю палубу. Разумеется, я поднялся вслед за ним, я не мог не утолить свое любопытство. Поднимаясь на верх, я старался не думать о том, что увижу на горизонте вражеский корабль или эскадрилью самолетов, такая встреча обернулась бы для невооруженного транспортника верной смертью и последнее, что я увидел бы, был бы реактивный след ракеты или след торпеды на воде. Ступенька за ступенькой оставались внизу. Крики и шум нарастали и в какой-то момент к ним присоединились звуки пулеметов. Оказавшись наверху и оглядевшись я наконец понял, что за ужас происходил вокруг меня. На нижней палубе как муравьи роились тысячи людей. Рабы каким-то образом смогли выбраться из трюма. Прорвав защиту надзирателей они тысячами высыпали на палубу. Они было вооружены досками, металлическими прутьями и даже захваченным у немцев оружием. Страшный бунт начался на судне. Бунт, который вне зависимости от своего исхода унесет тысячи жизней, бунт течение которого уже обагрило деревянные полы палуб алой кровью, бунт который грозил смертью не только мне, но и всему кораблю. Вооруженные надзиратели не могли ничего противопоставить вырвавшимся из трюма. Усталые, голодные и избитые рабы несмотря на свою слабость были питаемы чистым гневом и ненавистью к свои угнетателям. Вот немец прицелился, выстрелил и убил одного, он думает, что эти недочеловеки слабы, он уверен, что подавление восстания лишь вопрос времени. Но в этот момент его эфемерного триумфа, когда матрос ослеплен гордыней, на него наскакивает другой раб. Бьет исхудалыми руками, царапается ломкими ногтями, кусает зубами, которых из-за цинги осталась от силы половина. Несколько секунд и нацист падает замертво. А некогда запуганный и безвольный раб поднимает винтовку. И вот теперь уже он хищник, именно он здесь власть и господин. Более не будет он пресмыкаться перед мнимыми сверхлюдьми. Праведный гнев рабов обрушился на их господ, оставалось надеяться, что уже переросший в кровавый вихрь бунт не заденет нас. - Как думаешь, они нас тоже убьют? – будто бы прочитал мои мысли Пино. - Кто «они»? - А есть ли разница? В любом случае нас могут расстрелять. Для рабов мы немецкие шавки, а нацисты скорее всего сделают козлов отпущения из переводчиков и тому подобного персонала, если придется отчитываться перед начальством. - В такой ситуации нужно однозначно занять одну из сторон. Пино хотел было спросить: какую сторону лучше занять, но понял, что я ответ на этот вопрос знаю не лучше него. Я тоже погрузился в размышления, мне совершенно не хотелось думать, что я должен вставать именно на сторону тех, кто побеждает, это казалось бесчестным поступком. С другой стороны, был ли у меня выбор? А если и был, то выбор между жизнью и честью испокон веков был сложнейшей дилеммой. Однако сейчас важен лишь один вопрос: кто победит в этой схватке? Превосходство восставших, в пределах этого судна на лицо, но даже если они захватят его, что это будет значить? Корабль уже в Балтике, выплыть из нее невозможно, единственный путь – небольшой пролив, контролируемый немцами, скорее всего мятежный корабль будет потоплен в тот же день, когда на запланированный сеанс радиосвязи не выйдет экипаж. Заняв сторону мятежа я лишь немного отсрочу свою гибель. Так, что вопрос о жизни уже отпал. Осталось лишь цепляться за честь. Что-же есть большее зло? Рабы или надзиратели. - Добро всегда побеждает, кто победил тот и добрый! – снова, отшучиваясь будто бы прочитал мои мысли Пино. – ты же на стороне добра? - а ты должно быть уже принял решение, - задумчиво пробормотал я. – если я приму другое решение, ты накинешься на меня прямо сейчас? - я считаю свое решение правильным и не могу согласится с тобой, если ты выберешь другой вариант. – с лица Пино исчезла всякая шутливость, он был таким серьезным, каким только мог быть – противоречия слишком велики. Я не могу поддержать того, кто согласен с убийцами и узурпаторами. Рабы дерутся за свободу, а рабовладельцы за свое богатство. Я не могу принять сторону рабовладельцев. «Вот и настал момент истины, ведь я не могу остаться посередине, я должен решить, пойду .. ». Мои мысли прервал появившийся на палубе человек. Раб, из русских, какое-то знакомое лицо. Он схватил винтовку. Несмотря на то, что он еще не прицелился я прекрасно знал – его цель Пино. - Стой! – выкрикнул я заслонив собой Пино. Глаза раба забегали, не знаю, узнал ли он меня, но винтовку опустил. - По русский говоришь. – произнес он на немецком с заметным акцентом. - Да, конечно – ответил я на русском. – я свой, я друг! - Ладно, - русский опустил винтовку. – мы захватили капитанский мостик, сделаешь для оставшихся немцев объявление через громкоговоритель. Скажешь, что мы их убивать не будем, только в плен возьмем. *** Как от меня и требовалось, я сказал это. На удивление большинство нацистов сдались. Но очевидно рабы, коих так долго и безжалостно эксплуатировали, не испытывали никакой жалости к немцам. Почти все были либо расстреляны, либо сброшены за борт. Корабль пришвартовался в Кронштадте. Немцы не предали особого значения рабскому восстанию. Лишь после информации о том, что на острове оставались оружейные тайники, которые восставшие расконсервировали городская администрация потребовала ввести в город регулярные части для подавления мятежа. 52-я дивизия подошла слишком поздно, на Невской губе встал лед. Достаточно крепкий, чтобы не позволить перебраться на остров на лодках, и все ещё слишком хрупкий, чтобы идти по нему пешком. Но вот опустилась ночь, холодная и снежная, уже далеко не первая за те три недели, что мы здесь находимся. С той стороны залива слышатся звуки суеты. Рев моторов и топот ботинок. Без сомнения, немцы выжидают. Выжидают, когда лед окончательно затвердеет и можно будет добраться до назойливых мятежников. Обстрелы с берега показали свою абсолютную неэффективность поэтому иного выбора кроме как повторить 42-й у нацистов не осталось. Все на острове понимали, что грядет их конец. Все относились к этому спокойно, не было страха. Было лишь желание забрать с собой на тот свет побольше ненавистных рабовладельцев. Каждый предвкушал момент, когда загремят орудия. Надежда и гнев выковали из покорных рабов несгибаемых солдат. На острове суета была не меньшей, чем на большой земле. Старые орудия, снятые с Авроры приводились в порядок. С Роона выносились остатки стрелкового вооружения и артиллерийские снаряды, которые использовались как мины. Из трюмов «фрайгибигкайта» вытаскивали все, что могло служить для фортификации или создания самопалов. Подземные склады и тайники, которые немцы в 42-м так и не удосужились разобрать, опустошались. От Териоки тянется цепочка ползущих по пластунский людей, тянущих за собой ящики с оружием от городского сопротивления. Тут и там в домах и казармах находят старые винтовки, оставшиеся с предыдущей бойни. Настрой у защитников острова боевой. Даже обычно шутливый и миролюбивый Пино все больше хмурится и готовится к битве. Лишь я смотрю в даль и боюсь, боюсь смерти. Нацистская пропаганда настолько въелась мне в мозг, что я просто не могу отбросить их расовую теорию. Сколь много бы я не смотрел на бегающих по острову людей, увидеть равных со мной существ все не выходит. Я прекрасно осознаю абсурдность таких мыслей, но просто не могу мыслить иначе. Во мне нет отваги и храбрости, чтобы защищать этот остров как свой последний и единственный дом. Я смотрю на лед, который уже, наверное, затвердел и во мне появляется желание сбежать отсюда ко всем чертям. Перебраться по льду на большую землю. Я прекрасно понимаю, что скорее всего там меня ждет смерть, если не от рук немцев, то от рук партизан. И тем не менее я вскакиваю со своего места и выхожу из старого, кирпичного, с облезшей краской и разбитыми окнами здания. Я выхожу на улицу и смотрю за людьми. Каждый работает, все заняты делом. Вот рядом Пино что-то таскает. Ах Пино, проклятый макаронник, если бы тогда я не встал и не попытался бы его защитить, мне бы не пришлось чувствовать себя бессовестным существом, мне бы не пришлось дрожать от страха за свою жизнь. Мне бы не пришлось осознавать какой я жалкий, раз не могу перебороть свой страх и внушенные мне бредовые идеи. Я сижу еще несколько часов, ожидая, когда все уже разойдутся. Три часа я сижу на морозе, но не чувствую холод, чувствую лишь страх и стыд. Наконец улица опустела, и я могу шагнуть на лед. Почему я это делаю? Почему иду в объятия смерти, почему шагаю на встречу риску быть застреленным или утонувшим? Потому, что у меня как у человека, проклинающего фашизм, но тем не менее почему-то верного его идеалам, просто нет выбора. Я делаю один шаг на скользкую поверхность, за тем другой. Лед не трескается. Говорят, он ещё вчера был достаточно крепким, чтобы ходить, однако никто не проверял. Я ускоряюсь, стараюсь не поскользнутся. Вот уже десять метров как берег позади, за ними двадцать, тридцать, пятьдесят, сто… И вот я уже у берега, у другого берега. По мне не стреляют, может не видят, а может поняли, что одинокий человек перебирающийся на другой берег по льду может быть только перебежчиком. Шагнув на берег я сразу же встречаю двух гордых как кондоры солдат. Те без единого слова хватают меня под руки и ведут куда-то. Вокруг ряды немцев, строятся колоннами и шеренгами роты. Артиллеристы разворачивают орудия и перетаскивают снаряды. Муравьиная суета наполнила берег Петербурга. Меня проводят мимо многочисленных солдат, кто-то озирается, некоторые молчат, а некоторые кричат насмешки или слова проклятий. И этих людей я посчитал более родными. Чем черные и русские с той стороны берега… В полутьме меня заводят в одинокую покосившуюся деревянную избушку на берегу. Высокоголосый немец начинает что-то бормотать на русском, с таким ужасным акцентом, что полусонный уставший и морально изможденный, я не могу понять ни слова. - не понимаю вашу речь. – устало произношу я на немецком. На лице немца даже в свете единственной масляной лампы на всю темную лачугу, читается удивление. - Ты немец? – гневно, вероятно предвкушая, как он лично показательно расстреляет предателя арийской расы, спрашивает офицер. - Француз, переводчик. - Что-ж, француз, у тебя есть шанс не пойти под расстрел. – с какой-то непонятной насмешкой произносит офицер. – Расскажешь о бунтовщиках все, что знаешь. - Так точно. – бормочу себе под нос я. Он задает мне разнообразные вопросы, про количество восставших, про их вооружение, про моральный дух мятежников. Я стараюсь на них отвечать. Получасовой допрос наконец заканчивается. Когда уже веки смыкаются, а разум проваливается в сон, офицер говорит, что так и быть меня отпустят и восстановят в правах, при условии, что я буду участвовать в операции по подавлению мятежа. Вероятно, это означало, что меня будут использовать как пушечное мясо и выкинут на лед не заботясь о моем выживании, но я уже слишком устал, чтобы думать об этом. Я не вижу снов. Подсознание не подсовывает мне мыслей о предательстве, о неправильном выборе или о каких-то дилеммах. Лишь маленькая смерть обволокла меня своей тьмой на несколько часов. Утро начинается с криков и команд на построение снаружи. Я растерянно потягиваюсь и оглядываюсь, видимо я уснул прямо в избушке. На улице еще большая суета, чем вчера. Все как в тумане, построение, пересчет, раздача винтовок. И как по команде мы бежим по льду прямо на встречу судьбе. Совсем не героично, пошатываясь, поскальзываясь и спотыкаясь бежим на Кронштадт. Вот уже слышны грохочущие, словно раскаты грома выстрелы артиллерии. Вот мы уже преодолели треть пути, на горизонте появляются точки, перерастающие в бледные силуэты которые в свою очередь перерастают в мятежников. Вооруженные старыми многозарядными винтовками они имеют преимущество перед нами со штурмгеверами в дальности стрельбы. Пытаясь сократить дистанцию мы бежим в объятия смерти еще быстрее и проворнее, лишь краем глаза замечая падающие на землю тела, обагряющие своей кровью белый снег. Но вот, кажется противник дрогнул, они отступают, кажется это победа. Они даже позабыли про мины, импровизированные бомбы из орудийных снарядов. Вероятно, оружие отчаянья, предназначенное для того, чтобы подорвать ко всем чертям максимум наступающих, пусть и ценой жизни обороняющихся. Убегающие мятежники так испугались, что забыли про них. Обратились в бегство большинство восставших, лишь редкие смельчаки остаются на своих позициях и ведут огонь по нам. И все же меня настигает пуля. Ногу сводит от жгучей боли я валюсь сначала на колено, затем падаю на живот. Я лежу ощущая лишь холодный лед и глядя как вперед бегут остальные. Вдруг слышен грохот от которого закладывает уши, лишь несколько секунд спустя я успеваю понять, что произошло. Нет, они не забыли про мины, на это и был расчет. Они пропустили немцев вперед и взорвали мины. Послышался треск льда подо мной. Почувствовалась влага.