Последние цитадели

Из рупора, закрепленного на корпусе старого, проржавевшего насквозь ханомага лилась уже привычная пропаганда. Голос из громкоговорителя требовал от людей сохранять спокойствие, уверял граждан, что бунт под контролем, и кондоры рейха вот-вот уничтожат разбитые и деморализованные остатки польских мятежников. Не желая терпеть эти крикливые речи Януш наотмашь бросил из окна бутылку зажигательной смеси и, на удивление, даже не целясь и вообще не видя свою цель, попал. Послышались радостные возгласы из соседних домов, которые, однако, тут-же заглушили выстрелы сопровождающих ханомаг немцев. Несколько десятков секунд немцы поливали весь этаж винтовочным огнем, напоследок в окна, разбив стекло, залетела пара гранат. Грациозным движением Лех подбежал и парой легких взмахов вернул отправителю обе взрывные посылки. Вопреки ожиданиям в ответ на такие фокусы не последовало очередной лавины ружейного огня. Павел прижался к стене и достал гранату. Свободной рукой он жестом приказал остальным отойти от окон. Несколько секунд он выжидал прислушиваясь не то к какому-то сверхъестественному чутью, не то к своему внушительному опыту, накопленному за долгие годы службы. По истечению этих долгих томительных секунд он выдернул чеку и бросил гранату в окно. Еще пару мгновений спустя прогремел взрыв и сверкнула ослепительная вспышка огня за которой последовали безумные крики сгорающих заживо нацистов. - Огнеметчик. – догадался Януш. В течении пары минут снаружи все окончательно стихло. Павел приказал медленно спускаться. - Рация сдохла, - констатировал Лех, наугад щелкая всяческие рычажки на куске металлолома, в который превратилась их переносная рация. – думаю, воскресить её никак не выйдет. - Вообще без вариантов? – удрученно, но с надеждой спросил Эдвард. - Только если у тебя не завалялось в широких штанинах пары диодных радиоламп, мотка медной проволоки и пары литров зубровки. – Лех как обычно по идиотский улыбнулся. – а то в этом, прости господи, агрегате без рюмки-другой не разобраться. Японцы, черт их дери… - Хватит языком чесать. – отрезал Павел. – одним словом, подлежит ремонту или нет? - Никак нет, товарищ капрал. - Тогда установим, сильно ли мы отстали от отряда. Януш и Эдвард выйдут на крышу и постараются найти наш отряд. - Так точно. – отчеканил, отдавая честь, Януш и чуть ли не за шиворот потянул за собой Эдварда. Пока они усердно шагали от второго этажа аж до самого пятнадцатого, оставшиеся солдаты начали спешно собирать свои вещи, готовясь к оживлённому энергичному марш броску через половину города, наполненного немцами, на встречу реке. Да, армейская субординация требовала от отставших по возможности присоединится к отряду, и только в случае его потери идти к пункту сбора – реке, однако никто не питал иллюзий, не оставалось даже малейшего шанса, что их рота спустя три часа еще оставалась в зоне видимости. Януш весьма бодро взбирался по ступенькам, его резиновые сапоги создавали при соприкосновении с плиткой ступеней неприятный для Эдварда звук, на который тот, однако, совершенно не спешил жаловаться. Эдварда все и так считали, чуть ли не нытиком, что по меньшей мере на половину соответствовало правде. На другую половину Эдвард был невероятно вынослив, он не спал сутками, мог не есть вплоть до недели, не теряя работоспособность ни на йоту. В училище его хотели без разговоров выгнать, когда узнали за какой срок он бежит стометровку, однако стоило ему продержать эту скорость на протяжении всего двадцатикилометрового забега, его все так же без разговоров отправили в разведку. Собственно, поэтому он и не спешил жаловаться. Вскоре он догнал Януша, а после и обогнал настолько, что звук хлюпающих сапогов стал совершенно не слышен на таком расстоянии и был полностью вытеснен громыханием берцев Эдварда. Наконец бодрый Эдвард, а в след за ним и раскрасневшийся вспотевший Януш выбрались на крышу. - Зачем это все? – отдышавшись заворчал Эдвард, - уже два часа прошло, больно много смысла посылать нас, чтобы мы потом отчитались, что никого не нашли. Хотя, приказы ведь не обсуждают, так? - Сказал Эдвард, перед этим как следует обсудив приказ своего командира – саркастично заметил Януш. - Я о Капрале толкую, - будто бы и ожидая такой реакции начал объяснять Эдвард. - это ему обсуждать приказы не положено. Ему сказано: если отбился от основных сил – ищи его, а к реке иди только если не найдешь. Сам Павел благо не дурак, и если он совершает дурацкий поступок - значит это приказ сверху. - Если бы младшие чины не выполняли бы любые сумасбродные приказы вышестоящих, может быть сейчас немецкие танки не ездили бы по Варшаве, а нам бы не пришлось бы поднимать восстания в некогда собственной столице. - Если бы унтер-офицеры на причинном месте вертели те приказы, которые им кажутся глупыми, мы бы закончили как бригада Дирливангера. На лицах обоих на секунду мелькнула гримаса отвращения простое упоминание Дирливангера, Каминского или Сушко, а уж сравнение себя с ними вызывало невероятное отвращение и у пламенного польского патриота Эдварда, и у сына белорусского партизана Януша. Януш, взял в руку висевший на его шее бинокль и подойдя к краю здания, начал всматриваться вдаль, больше рассматривая положение дел других восставших, чем ища свой отряд. Разрушенные здания, из которых тут и там бил черный дым, битая брусчатка, тела… радовало лишь то, что в основном тела были в немецкой форме. На горизонте появились самолеты, определенно немецкие. У восставших не было даже тяжелой бронетехники, не то, что авиации. Поначалу Януш не придал значения воздушным судам, что летали по небу над Варшавой. Лишь, когда их рев стал нарастать он наконец поднял взгляд непосредственно на небо. К его ужасу штурмовик пролетал прямо над зданиями, не задевая их лишь чудом, при этом находясь в какой-то сотне метров от них с Эдвардом. Самолет пустил ракету и отклонил курс вправо. Реактивный снаряд влетел в здание так быстро, что Януш, не увидеть его, не, тем более пригнутся не успел. Ракета с грохотом и вспышкой влетела в крышу. Её сила была настолько высока, что она превратила крышу во что-то подобное воронке, где центр, в который и попала ракета рассыпался в щебень, а края смялись и прогнулись под собственным весом лишившись опоры. Вибрацию от взрыва, как и рев реактивных двигателей, услышали и снизу. Павел моментально послал наверх Леха, дабы тот выяснил, что произошло. И в ожидании Леха командир сгорал от нетерпения и нарастающего напряжения. Разумеется, он уже привык к смерти товарищей, смерь витала в воздухе и единственное, что мог сделать капрал, когда она забирала кого-то – это смирится. Смерть без остановки собирает свою кровавую жатву, к чему эмоции? Не лучше ли сосредоточится на разумных и прагматичных мыслях, дабы подобные действия более не повторились? И все же у Павла не получаюсь полностью совладать с эмоциями. В отличии от некоторых он не проклинал полковников и генералов, которым хватало мужества без зазрения совести отправлять солдатиков на убой. Он лишь молча восхищался и завидовал, завидовал, что им во снах не приходят те тысячи бойцов, умерщвлённых, когда те выполняли именно их приказы. Павел судорожно барабанил пальцами по пустому столу в ожидании возвращения Леха с, как он по крайней мере надеялся, Яушем и Эдвардом. Наконец в дверях пустующей комнаты, что несколько часов прослужила отряду огневой точкой и убежищем, появился Лех. Раскрасневшийся и мокрый от пота он как приговори произнес лишь два слова: - Лестницу завалило. Павел вполне ожидал такого исхода, и морально готовился к нему. Однако полностью эмоционально приготовится к потере своих подчиненных было выше сил Павла. Однако, неженкам в армии не место, так говорили и инструктора на учебном полигоне где только начинал свою службу Павел и бывалые вояки. Поэтому вида Павел не подал - если для неженок, вроде него, пекущихся о каждом солдате и есть уголок в сопротивлении, то уж точно они смогут его занять лишь в том случае, если никогда не будут показывать свою натуру. Лишь скупо он снял пилотку, чтя память погибших товарищей. Вслед за ним стянул головной убор и Лех. Полторы минуты они провели во всепоглощающей тишине. Надеясь, что смерти Эдварда и Януша были хотя бы безболезненными, Павел подавил подступающий к горлу ком и произнес настолько безэмоционально, насколько мог: - Необходимо идти. Мы должны выйти к реке как можно быстрее, пока немцы не поняли, где поляки концентрируют свои силы. Лех кивнул и поспешил одеть каску обратно. Две минуты сборов и вот уже половина первоначального отряда у выхода из подъезда. Над ними – идущий бой в воздухе. Под ними – канализация, боям в которой лишь предстоит состояться, когда отчаянные восставшие будут окончательно вытеснены с улиц и уйдут в подземные катакомбы. Перед ними – сгоревший остов ханомага и полсотни бездыханных тел. Шрамы на теле города, свидетельствующие о битве прошедшей. Тем не менее на пути Леха и Павла стояли многочисленные преграды, которым только предстояло превратится в обагренные ржавчиной, огнем и кровью куски метала вперемешку с горелой плотью шрамы, которым, вероятнее всего, не суждено затянуться окончательно. Януш откашлялся от льющейся через носоглотку в горло крови. По его щекам на пыльный пол стекала алая жидкость. Прижав утечку сока жизни рукой, Януш тут-же попытался вылезти из-под обломков крыши. однако тщетность данных попыток немного поумерила его пыл. Януш смог своими движения стряхнуть несколько камней, однако это было непосильно тяжело. Вдруг закололо в бедре, боль как впрыснутое через иглу средство разлетелась по всей ноге, сковав режущей болью каждую мышцу и каждый капилляр. Пересилив себя, Януш продолжил брыкаться и наконец почувствовал, как в закрытые веки ударил свет. Открыв глаза он смог на секунду лицезреть выглянувшее из-за туч солнце, перед тем как зажмурится снова от пыли и бетонных крошек, падающих прямо в красные от усталости глаза. «Сейчас еще немного передохну и продолжу. – обманывал себя Януш. – может пяток минут покемарю, а потом обязательно продолжу». Януш зевнул и уже почти провалился в сон, грозивший стать для него вечным, как вдруг услышал приближающиеся шаги. Выстукивая тяжелыми ботинками по покрывшим пол кускам бетона, неизвестный без сомнения двигался в направлении Януша. Тот даже примерно не представлял, сколько времени прошло, потому не мог быть уверен в том, что Павел с Лехом и, если тот конечно не покоится под обломками вместе с Янушем, Эдвардом остались здесь, и тем более Януш не был уверен в дружественных намереньях приближающегося к нему человека. В любом случае Януш был достаточно беспомощным, чтобы успокоится и просто принять свою смерть. Он наконец расслабился, и лишь гадал, как идущий к нему человек будет взаимодействовать с ним. Может восстание уже подавили и его застрелит немец или горожанин, не желающий нажить неприятностей. А может наоборот поляки победили, и его достав из-под завалов Януша будут чествовать как героя… или опять же пристрелят, по ошибке приняв за немца. Наконец перед ним мелькнул силуэт таинственного топтуна. Судя по всему, он разбирал камни, не иначе, чтобы вытащить беднягу Януша из-под завалов. Еще пару раз его лицо мелькнуло над дырой, через которую смотрел Януш. Его появление было слишком мимолетным, чтобы можно было разглядеть очертания лица. Януш заметил только бледное лицо и черные как смоль волосы. Вдруг, кажется, спаситель заметил эту щель, через которую глядел Януш. Лицо наконец стало неподвижным, разглядывая глаза Януша пока тот разглядывал его. «Те скулы, щетина, серые глаза. – стал подмечать Януш, как вдруг его осенила, казалось бы очевидная мысль. - Да это-же…» - Эдвард! – выкрикнул Януш. – Черт, не думал, что когда-нибудь буду так рад тебя видеть. - Взаимно. – произнес Эдвард, и, нащупав кисть Януша, одним движением руки вытащил его из каменного плена. Да, Януш не питал особых симпатий к Эдварду, как и тот к Янушу. Вероятнее всего, если бы они познакомились в армии, то стали бы лучшими друзьями. Однако увы и ах, до совестной службы у них было еще 12 лет жизни, которую они провели буквально в соседних квартирах. Болтливый и неунывающий ни при каких обстоятельствах, но не выдающийся физическими навыками Януш и молчаливый, вечно на что-то обиженный, но выносливый и проворный Эдвард, быстро подружились, и поняли, что идеально дополняют друг друга как инь и янь. И быть бы этой истории счастливой и безоблачной, но всегда в жизни случается какая-то мелкая и незначительная пакость, которая все рушит. В их истории, как и в любой другой сопливой мелодраме было место девушке, которая сама по себе настолько не значительна, что недостойна даже описания, важно лишь, что она стала той кошкой, что пробежала между друзьями. В конце концов, несмотря на первичную победу Януша, Эдвард смог отбить ее. Однако у этой истории не было типичного для мелодрамы финала, где в конце все счастливы и танцуют под заглавную мелодию. Концом этой истории, и одновременно началом новой станет тотальная война на истребление. Девушка умрет в муках, Януш возненавидит Эдварда, потому что решит, что тот недостаточно старался, чтобы спасти её. А Эдвард возненавидит Януша в ответ, за… по правде говоря он и сам не знал за что. Может быть потому, что на ненависть надо было реагировать также. Может быть потому, что он сам, осознавая беспочвенность и глупость этого обвинения, винил Януша в смерти возлюбленной. А быть может ненавидел просто так - будто бы для этого нужен повод. Так или иначе, воспоминания о девушке стерлись, а ненависть вскоре спала, превратившись в простую неприязнь, которая, впрочем, тоже ослабевала и сейчас сводилась и к редким подколкам, обидным шуткам друг над другом и совсем уж нечастым случаям рукоприкладства. В любом случае оба прекрасно понимали, что когда опасность грозит чьим-то жизням неприязнь и пререкания лучше отодвинуть в сторону. - И, что теперь делать? – произнес давно напрашивавшийся вопрос Януш, как только выпал из потока от чего-то накативших воспоминаний. – куда идти? Наши уже точно оторвались... - Сам знаю, а вот как добираться к реке, не знаю. – задумчиво пробормотал Эдвард, глядя на безнадежно заваленную лестничную площадку. Еще несколько минут они оба обшаривали взглядом все вокруг в поисках предмета, который мог бы их натолкнуть на мысли о дальнейших действиях. Вдруг Януша осенило: он забрался на гору обломков, прыгнул на стену, и, держась рукой за торчащий кусок арматуры, приподнял ноги вверх. Зацепившись одной из них за торчащий кусок металлической сетки он забрался на крышу. Встав и распрямившись наверху, он сверху вниз посмотрел на Эдварда. Тот, однако, не имел никакого желания отставать, и попытался проделать те же действия. Вышло у него и близко не так изящно, но и подъем был не самым простым. Януш и сам удивился, как чисто и легко он проделал данный трюк, учитывая его далеко не атлетическую растяжку и тем более так и не переставшую болеть ногу. Януш тем не менее не стал зацикливаться на самолюбовании, а протянул руку Эдварду, как только тот повис на арматуре. Как только оба оказались на крыше, Януш подошел к краю, залез на него и, что было силы прыгнул, оказавшись на крыше более восточного дома. Эдвард всю свою жизнь не любил плотную городскую застройку, родное село казалось более комфортным и просторным, но любую тесноту и клаустрофобный дискомфорт он был готов простить за такую неочевидную возможность выбраться с этой чертовой крыши. Эдвард, подавив страх, оттолкнулся от края и через долю секунды оказался на другой крыше, где его уже ждал Януш, показывая ему зазывающий жест стоя около выхода на лестничную площадку. Пройдя без каких-либо происшествии три квартала Лех и Павел совершенно расслабились. Казалось, город мертв. Лишь горящие старенький тигр и дтрехдюймовая пушка, встреченные по дороге, напоминали о боях, которые прошли совсем недавно. А проходящий навстречу дружественный отряд – о тех боях, которым только суждено пройти. Но в целом настроение было умиротворенное. Не достаточно удовлетворенное, чтобы перебрасываться фразами исключительно шепотом, идти с оружием наготове, как и положено по краю улицы, но вполне достаточное, чтобы не ожидать вражеской атаки. Улицы города выглядели совершенно обыденно, лишь редкие стекла были выбиты. В целом улочки выглядели вполне опрятно, по крайней мере насколько это может быть в таком городе. До того они ходили по улицам, по обе стороны которых вились либо сгоревшие, либо полностью разрушенные дома, а саму уличную брусчатку помимо красивых бордюров и фонарных столбов украшали оружейные ящики и трупы. По сравнению с таким зрелищем даже пейзаж городского упадка с этими человейниками выглядели более чем прекрасно. В прочем, Лех не был каким-то снобом, пейзажи спальных районов не вызывали у него отвращения даже если их не сравнивать с охваченными войной районами. Павел же как выпускник архитектурного вуза, который он окончил еще в те древние довоенные времена, когда война не началась, может что-то и имел против такой минималистичной кубической архитектуры без каких бы то ни было изысков и украшений, но был слишком подавлен смертью Януша и Эдварда, чтобы рассуждать о домах. В любом случае, Эдвард с Янушем не должны погибнуть зря. Они не должны погибнуть в городе, который так и останется под немецкой пятой. Они должны погибнуть за правое дело, и пусть их гибель будет не героизмом во имя бессмысленности, а жертвой на алтарь свободы. Сейчас Павел, Лех и сотни других оторванных от своих частей солдат сгруппируются у реки и нанесут удар по немцам, измотанным в городских боях. Город будет отбит, подкрепления позволят окончательно уничтожить остатки вермахта в столице, после чего освободившиеся силы отправятся в другие города, а затем и в другие рейхскомисариаты. Так и посыплется Германия как костяшки домино, начнется глобальное восстание, которое имело истоки именно здесь. Разумеется, этот план был слишком идеалистичен, чтобы воплотиться в жизнь. В реальности не сегодня, так завтра немцы направят в город свои подкрепления и все его защитники умрут, но даже это не имело сейчас значения. Значение имел только сам факт борьбы. Борьба — это движение, а пока ты двигаешься, ты живешь или по крайней мере чувствуешь жизнь. - Ты думаешь еще долго? – спросил уставший Лех, которому приходилось нести еще больше тяжелого обмундирования, чем Павел за счет более тяжелого оружия и каски. – Ну, добираться в смысле. - Думаю достаточно, чтобы умереть по дороге потеряв бдительность. – произнес Павел. - Я сама бдительность, я настолько бдительный, что моей бдительностью можно рельсы гнуть. – Лех начал откровенно дурачиться. – Я настолько бдительный, что меня пули не берут, да… Фразу прервал выстрел, пришедшийся точно в голову Леху. Януш как обычно напевал себе под нос старую песенку - Żal, żal za dziewczyną, Za zieloną Ukrainą, Żal, żal serce płacze, Już jej więcej… Януш осекся, поняв, насколько некстати сюжет песни ложится на реальные события. А Эдвард не преминул побыстрее сменить тему, при том не делая это резко и заметно. - Мне бы кто вина дал, со вчерашнего дня ничего не ел. – привычно заворчал он. - Не говори, еды то нет, то есть всякие пайки, у меня эти галеты с тушенкой уже в печенках сидят. - А, ты чувствуешь? – спросил Эдвард, с какой-то эйфорией. - Что чувствую? - Принюхайся! Из какого-то окна. Запах… не знаю, что там, но пахнет прекрасно. - Везет же людям, - протянул Януш. – едят. Вот бы нам с тобой сейчас Борща да с ушками ммм… - Или чернинки... Эх, помню отец забил гуся жирного такого, мамка наготовила чернины, наваристой. – чуть ли не захлебываясь слюной рассказывал Эдвард. - А ведь через неделю толстый четверг… - Так может, хозяйка и с нами поделится, давай уж навестим. - Ты, что? Совсем одурел что ли? мирных людей грабить! И потом, мы даже не знаем, где это готовят. - Ну вообще-то знаем. – Януш указал на окно, из которого валил пар. – а с учетом того, что на этаж в каждом подъезде всего по две квартиры, поиск будет таким же легким, как и обед. А одурел здесь только ты, раз подумал, что я про грабеж толкую. Придем, скажем, партизаны мы, попросим поесть, если пустят – поедим, а если выгонят… Что уж, пойдем дальше голодными. Эдвард может и хотел бы возразить, но его не менее ворчливый, чем он сам, желудок прервал это глупое начинание. Уже парой минут спустя они оба стояли у облезлой, но прочной железной двери. Януш пару раз несильно ударил в дверь, однако реакции не последовало, хоть за стеной и были слышны копошения. Еще несколько раз, теперь уже сильнее, Януш постучался. Сквозь хлипкие фанерные стены послышались шаги. Серия щелчков и прокруток ручки дала понять, что дверь теперь не заперта. Даже не глядя вперед, уставив взгляд в пол, Януш вальяжно шагнул внутрь, и тут же, чуть ли не напоролся на дуло винтовки. Почувствовав, как ствол кольнул его, он отпрянул и наконец поднял взгляд на владельца этой старой винтовки системы Мосина. Застывший в таком-же цепенящем ужасе, как и сами гости, на Януша нервно бегающими глазами смотрел испуганный и тем не менее отчаянный паренек в немецкой каске. Тело Леха еще совершало какие-то движения, что, однако совершенно не значило, что ему еще можно оказать помощь, или что он в принципе жив. Выйдя из секундного ступора Павел схватил Леха и потащил его в ближайшее укрытие. Через огромную разбитую витрину он затащил раненого товарища в опустевший магазин. Снайпер запоздало сделал еще один выстрел, но к тому моменту Павел уже запрыгнул внутрь. Приперев солдата к стене Павел стал его осматривать. На лице было несколько линий – следов стекающей со лба крови. В каске виднелась пробоина. Дрожащими руками, мысленно взмолившись о том, чтобы все обошлось, Павел снял с головы Леха каску. Тот безостановочно что-то лепетал в бреду, из его рта шла пена. Когда Павел начал его осмотр, он кажется даже немного вернулся в реальность или скорее просто осознал свое положение. - Мамочка, все… - Лех закашлялся. – Это… это просто синяк, я еще поживу не плачь, я ведь поживу еще? Ведь так?! - Поживешь еще, черт его дери! – успокаивал Леха Павел, пока пытался расстегнуть заклинивший ремень каски. – Меня переживешь. Только попробуй умереть! Думаешь я тебя с нарядами вне очереди на том свете не достану!? - Павел, да я ведь не думал, что так будет… - произнес последнюю более-менее связную фразу Лех снова стал бредить. – Мама, не думаю даже. а пчелы жужжат? Мне говорил... Нев-га-га. Я же… га-га… Павел наконец смог снять каску. И… какое облегчение! Расплющившаяся пистолетная пуля просто превратилась в лепешку от соприкосновения с черепом Леха, оставив на том, лишь небольшую вмятину. Павел уж было успокоился, Леху ничего не угрожало, это всего лишь сотрясение мозга. Неприятно, но не смертельно. Но все-таки на поверхность начал вылезать и неприятные части выяснившейся ситуации. Павел подумал, что идти Лех совершенно точно не сможет, а Павел не сможет его донести, а если бы и мог, то несомненно стал бы легкой мишенью для немцев. Все же в городе ведутся бои. Оставаться здесь так-же невозможно. Павел посмотрел на сплющившуюся пулю и его как разрядом молнии поразила ужасающая мысль: «Это же пистолетная пуля!» Она могла быть выпущена лишь с небольшого расстояния, а значит стрелок был совсем близко, а главное скорее всего видел куда они спрятались. За стеной послышались шаги… - Вы уж простите Юзефа, - причитала мать сорванца накладывая на тарелки Янушу и Эдварду бигос. – он еще юный совсем, испугался вот и наставил винтовку. - Да это вы нас простите, - неотчетливо произнес Януш, прожевывая очередной кусок бутерброда. – что же это мы, сразу так ворвались как незнамо кто. - Хорошо хоть разобрались быстро. – добавил Эдвард. Не смотря на то, что снаружи шли самые настоящие бои, кухня была на удивление уютной и опрятной. За дубовым столом сидели Януш с Эдвардом и, на другом его конце девочка. Болтая ногами, она насадила ни вилку котлету и усердно, даже усерднее Януша, начала жевать. Эдвард же, несмотря на ни на йоту не уменьшившийся голод, побудивший его пойти на этот как ожидалось глупый поступок, из вежливости ожидал, пока за стол сядет хозяйка. Она без остановки вертелась вокруг плиты, то помешивая одно, то нарезая другое. Рядом то тут, то там вился Юзеф, по возможности помогая матери. - Ещё раз спасибо за еду, - все так же жуя произнес Януш. – мы вам очень благодарны. - Да, очень сложно в такой час найти в городе не затаившегося снайпера или фанатика с противотанковым гранатометом, а обычных людей. – добавил Эдвард. – словами не описать нашей признательности. - Ну, что вы, – подскочила женщина. – это мы должны быть вам благодарны! Если бы не вы… - Если бы не вы, фашисты бы нас всех как куропаток перестреляли бы. – подхватил Юзеф. – это сейчас они робкие. Они только пришли. В 39-м они в первые месяцы тоже вели себя цивильно, а потом как начали… Юзеф кинул взгляд на мать, а у нее уже глаза на мокром месте. - Вообще много чего было, не будем ворошить старые во воспоминания. Главное, что вы сейчас здесь! Воюете! Вгрызаетесь врагу в глотку! Воюете даже когда остались одни против всего мира! В голосе парня невооруженным ухом слышалось невероятное восхищение и трепет, он восклицал с придыханием, для него Януш и Эдвард были чуть-ли не сошедшими с небес ангелами. Будто они действительно непогрешимые рыцари света, а не простые люди со своими ценностями и грехами. - Вы же настоящие герои! Вы наследники наших отцов, вы сражаетесь как львы, как они на Вестерплатте! В Визне! В бресте, тогда в сентябре 39-го. - В июне 41-го, - сурово заметил Януш, дожевав бутерброд. Своим неприветливым взглядом он дал юнцу понять, что у того еще есть шанс не злить Януша сверх меры и сделать вид, будто бы он действительно перепутал даты - Да, точно, – неуверенно протянул Юзеф. – Действительно Эдвард уже было хотел что-то сказать, но в последний момент себя подавил. Однако подавил демонстративно, показывая таким образом свое несогласие с действиями и словами Януша и, вероятно, поведением Юзефа, но при этом не нарываясь на прямой конфликт. Весьма типично для Эдварда: всеми силами демонстрировать свое мнение и характер ровно в одном миллиметре от той черты, за которой эти демонстративные действия могли бы привести к нежелательным последствиям. Павел вжимался в стену со столь же дикой силой, с которой сам сжимал в своих руках автомат. Он слышал шаги, он слышал мерзкие, противные, хлюпающие звуки, издаваемые старыми ботинками с налипшими и растекающимися от влаги комьями грязи, которые шлепались о влажную землю то и дело наступая в очередную лужу. Звуки под стать тому уроду, что сейчас обрек Леха на верную смерть, а Павла поставил перед выбором, где на одной чаше весов смерть рядом со своим соратником, а на другом полное позора и вины существование. Не жизнь – существование. Павел не видел врага, и все же он знал, что хочет его убить. Это не было сиюминутным наважденьем. Это было действием, которое возжелал бы любой нормальный человек в такой ситуации. Из-за витрины наконец показался козырек каски. Павел еще больше вцепился в свое оружие, хотя хватать его сильнее в принципе физический возможно. Противник сделал внутрь один осторожный шаг и тут же его со всей силы ударил прикладом Павел Звонкий звук удара метла о метал разлетелся, казалось, по всему городу, ошарашенная фигура отшатнулась в сторону и попыталась прицелится. У Павла были миллисекунды на то, чтобы среагировать. Он перевернул приклад, полный злобы нажал на спусковой крючок и… осечка! Штурмгеверы всегда были чувствительны к грязи… Учитывая, что привыкший к более простой и надежной технике Павел не утруждал себя серьезной аккуратностью при ношении оружия, данное действие было более чем закономерно. И все же. «Как не вовремя! – подумал Павел и откинул винтовку, - более неподходящие время и представить невозможно». Павел понесся на встречу оппоненту, чтобы выхватить у того пистолет. Тот в свою очередь успел сделать из него два выстрела, однако оба ушли впустую. Казалось, он уже пришел в чувства и был готов сделать еще выстрел, на этот раз точный, когда на него накинулся Павел, с трудом удержавшись на ногах - они оказались сцеплены. Павел сжимал обе его руки, особенно усердно давя на правую, в которой находился пистолет. Враг почувствовал, что Павел схватился слева не за руку, а лишь за рукав. Не растерявшись он что есть мочи тряхнул ей. Оливковый рукав с треском порвался. Освободившейся рукой он тут-же ударил Павла прямо в нос. Нерастерявшийся Павел схватил того за левую руку, когда соперник «пожадничал» и решил нанести второй удар. Следующим движением Павел отпустил её, и переключился целиком и полностью на выбивание пистолета из правой. Как только оппонент замахнулся, Павел скользнул ему за спину. Он ударил его ногой по пятке, пытаясь сбить враг с ног. Тот повалился на землю, сделав в пустоту еще один выстрел. Секундой спустя он замешкался, и Павел выхватил ствол. Снова доля секунды на наводку, снова гнев и ненависть, снова нажатие на спуск и… Снова осечка!? Нет… это не осечка. В ту миллисекунду Павел все понял: «Он не замешкался, он понял, что патроны кончились и отдал его мне, чтобы я потерял бдительность и…» Его размышления прервал тяжелый удар в пах. От осознания своего провала и от шоковой боли Павел рухнул на землю. На него накинулся враг и как обезумевший начал бить по лицу. - Получай, фашист! Получай, курва! – произнес он на чистом польском. И Павла снова накрыло осознание катастрофической ошибки – это просто огонь по своим, не более чем ошибка. И из-за этой ошибки и ослепившей Павла злобы, сейчас этот мнимый враг так же олепленный гневом убьет его, а когда убьет – поймет и… - Брат, не надо, не надо брат, не убивай своих. – отчаянно крикнул Павел. Вероятно, такие слова должны были его только разозлить. Когда человек в гневе, ему сложно мыслить трезво. Но незнакомец вдруг остановился, он посмотрел на Павла. Павел тоже посмотрел на него, на его глубоко посаженные карие глаза, на его большой хрящеватый нос. Он увидел в нем друга, и он тоже не сумел при детальном рассмотрении увидеть врага в том, с кем он дрался не на жизнь, а насмерть еще десять секунд назад. Он вдруг все осознал, абсолютно все осознал. На глаза вояки, что прошел через многое, навернулись слезы. Одно дело случайно подстрелить союзника через прицел винтовки с расстояния в километр – другое дело, своими руками чуть не забить до смерти своего. Нет, он не просто свой, он… - Брат! - произнес тот Павлу и обнял его. – Прости, брат! Прости! Все уже давно сидели за столом и усердно ели. Эдвард терпевший до последнего, когда наконец стало можно, накинулся на бигос чавкая и спешно проглатывая. А Юзеф даже за едой не унимался. Все спрашивал про сопротивление, про войска, про партизан. К пятнадцатой минуте допроса это окончательно достало даже терпеливого Эдварда и тот в своих ответах старался ограничиваться репликами: «Да/нет/наверное», «не знаю», «ясно», «конечно» и т.п. Во время очередного вопроса внезапно выяснилось по какому поводу такое застолье произошло на самом деле. Сегодня день рожденья Юзефа, парню семнадцать. Тут Эдвард, как и шутил Лех, вытащил из кармана небольшую бутылку вишневой наливки. Не зубровка, но тоже крепкий напиток. Поняв все без слов, мать Юзефа тут же достала из шкафа рюмки и Эдвард разлив напиток по стаканам поднял свою рюмку в воздух и вскрикнул: - Сто лет! Он тут же опустошил свой сосуд. - Мама, кажется ты ошиблась. – наивно, но с долей сомнения произнес Юзеф. – ты поставила лишний стакан. - Ладно тебе! – усмехнулась мать. – ты уже взрослый, ты вполне можешь выпить. Окрыленный такими словами Юзеф поднялся и полный распирающего его волнения произнес Эдварду с Янушем: - Разрешите идти с вами! Я хочу также воевать с немцами и… - на лице парня мелькнула тень надежды. - Юзеф! – воскликнула мать. – Что ты такое говоришь? - Я говорю о своих намереньях. - Юзеф, я не отпущу тебя никуда! Ты можешь умереть! - А я тебя и не спрашиваю, я не буду прятаться у тебя под юбкой всю жизнь! Ты сама сказала что я уже совсем взрослый. - Юзеф, мы должны обсудить решение друг с другом. – пробормотал Эдвард, встал из-за стола и взглядом потянул Януша за собой. Как только оба оказались в другой комнате, Эдвард сразу же сдавленным шепотом произнес: - Мы ведь берем парня? Ты не будешь возражать? - Ты в своем уме? – тихим, но достаточного агрессивным шепотом прошипел Януш. – он ещё мальчишка, он – обуза. Эдвард думал, что Януш будет взывать к слезам матери и жалости, но тот так вовремя из авантюриста переобулся в циничного прагматика. - А что, если мы проиграем? Парень останется тут – придут каратели и как в 53-м устроят резню, убьют всех парней от 16-и, а если найдут оружие – убьют всех без разговора! Я знаю, что ты даже больший нюня чем я, не хочешь брать ответственность? А придется! – шепот перешел в обычный голос, который у Эдварда всегда был низкий и уверенный, а когда он напирал, этот голос звучал вдвойне угрожающе. – Возьмем его, научим воевать. Он хочет убивать немцев, такое рвение не должно пропадать, да к тому же ты знаешь подростков – они упрямы и целеустремлены, но очень тупы, когда дело доходит до их амбиций. - Знаешь… - неуверенно начал Януш. – черт с тобой. Бери! Я устаю спорить. Устаю ненавидеть тебя за просто так! Я не хочу питать злобу к своим, и тем более я не хочу преодолевать её превозмогая как в дурацких романах, проходя через приключения на сто страниц и стоя на краю смерти! – я просто отдаю тебе право решать и надеюсь, что будешь работать на общее благо. Что ты не страдаешь сентиментальностью как Павел, и не циничен как я. Соорудив из плащ-палатки и пары труб носилки для Леха, Павел и Гершель тащили его по грязным переулкам города. Разумеется, гордость ныла и завывала где-то внутри обоих, когда тут и там, перебираясь через гнилые заборы и помои, они избегали боя с немцем. А немец не спит. Пройдя какие-то полторы дюжины кварталов они уже наткнулись на патруль со ржавыми корытами Kfz. 222 и Kfz 250 прямиком из второй мировой, на муструозного гиганта – двухпушечный, тяжелый до абсурда танк Лигр и даже на взвод эсэсовцев. Последнее вообще весьма редкое зрелище: Геринг старался выкорчёвывать влияние шутцштаффель по мере возможности, и сейчас части СС были весьма редким зверем. Разумеется, сжимая кулаки и стискивая зубы, Павел с Гершелем не вступали в схватку с врагом, тем более, когда тот так сильно превосходил их числом. Сохранение жизни для участия в грядущих боях важнее праведной мести. И все же был момент, когда даже железная воля Гершеля чуть не треснула. Тяжелый Маус, как каток сминающий восстание своими массивными гусеницами, прокатился по улице. Вполне себе немаленькая улица. Между домами уместились и немаленькие тротуары, и двухсторонняя дорога. Однако, когда по ней ехал этот гигант, создавалось впечатления, что это лишь переулок, а то и вовсе какая-то подворотня. За танком маршировала колонна, но не простая. На нарукавных нашивках был изображен до боли знакомый, двухцветный флаг который венчала желтая надпись «Polen». - Коллаборационисты, – с презрением прошипел сквозь зубы Гершель из переулка. – нелюди… - Такие же как остальные, - добавил Павел. - Ты имеешь в виду Поляков? - Нет, я имею ввиду нацистов. – удивленный такой трактовкой его слов уточнил Павел. – они перестали быть поляками, когда стали нацистами, а может, были нацистами всегда, а тогда никакими поляками они и не были. Поляки – это, как и любой народ, культура и история. А у фашистов нет истории, и культуру они презирают, поэтому они притворяются, что народ равно нация. Только вот мы с тобой – поляки, а они – нацисты. Только вот посмотришь на всех этих упырей в черной в форме, и каждый из них нацист в той же степени, в коей ни один из них не является поляком, евреем. казахом, кем угодно, даже… - Павел на секунду запнулся. – даже немцем. Понятно тебе, Дорфман? - А как же не понятно. Ясное дело. В то время, как Гершель судорожно сжимал в руках автомат, Лех, буквально распираемый изнутри злобой, сжигал взглядом проходящих по улице солдат. Павел проверял самого Леха и сохранял спокойствие. - Ты, ей богу, сейчас взорвешься, что с тобой? -Да как тут не взорваться, когда по улице идут такие, а ты не то, что стрельнуть, даже крикнуть не можешь, потому, что убьют всех троих. - В прошлые разы ты как-то держался, что в этот раз? - Так они предатели. Они же… - Какие они предатели? – перебил его Павел. – они фашисты и отказались от всего. Им нечего предавать. У фашизма нет народа и культуры, а него нет родины и как мы выяснили у фашизма даже нет так якобы важной для них самих национальной идентичности и чистоты. Эти экс-поляки просто нацисты. - А этого тебе мало? – чуть ли не взвизгнул Гершель. – Они все равно нацисты. - Вот именно. – как обычно спокойно и беззлобно пояснил Павел. – они нацисты, и этого достаточно, чтобы ненавидеть их настолько, насколько можно, и больше их ненавидеть в принципе невозможно, даже если бы им были присущи другие черты, что, однако невозможно, ведь ненавидеть кого-то за его внешность может лишь подобный им идиот, а ненавидеть их за особенности личности, характера, взглядов или мыслей нельзя из-за их отсутствия, ведь все эти качества присущи лишь людям, а эти от всего людского давно открестились. - Толкуешь складно, может ты и прав. В голосе Гершеля уже не слышалось злобы, руки не обхватывали что было силы автомат, а само оружие, вместо нахождения в готовых сию же секунду нажать на спусковой крючок руках, мирно болталось на ремне. - Ладно уж, - подытожил Павел, хватая носилки с Лехом. – хватит нам болтать, хватай носилки. Всего несколько кварталов, и будем на набережной. Гершель ещё раз посмотрел на улицу. Всего пятьдесят метров. А через пятьдесят метров идут они… но они ли? Гершель вглядывался и вглядывался в серые каски, черные мундиры, красно-белые нашивки и мог узнать тех самых «предателей» лишь по жгучей ненависти, что снова в нем закипала. Молчание и губящая тишина почти буквально пожирали пространство вокруг троицы. Далеко позади остался судьбоносный дом, там же слезы матери, там же тепло, уют и аппетитный аромат. Теперь только холод, страх и смрад витающей в воздухе и норовящей утянуть тебя в бездну смерти. Кажется, в дали видна набережная, кажется, можно протянуть руку и получится провести ладонью по водной глади. Однако отзвуки выстрелов то тут, то там дают понять, что даже если до реки рукой подать, твою жизнь все ещё может оборвать чья-то пуля, в ту секунду пока ты будешь тянуться. Пока им удавалось избегать боя. Точнее, везло не попадать в бой, ведь избегать столкновения с врагом они совершенно не желали. И соскучившийся по острым ощущениям Эдвард, и желающий выгнать немцев со своей последней родины Януш, и сгорающий от злобы Юзеф. Сворачивая в очередной переулок Эдвард даже не знал, чего он больше хочет, наконец увидеть на том его краю врага или набережную. С другими все было ясно. Януш мыслил холодно и здраво, а потому у него совершенно не было желания отвлекаться на отдельных солдат. Он хотел на берег. Собраться, перегруппироваться и нанести сокрушительный, и что самое главное, значительный удар по врагу. Он всегда верил в это восстание как во что-то глобальное. Сегодня новость о восстании поляков разойдется шепотом по всему миру, а завтра такие же восстания разгорятся во всех краях от Патагонии до Камчатки. Трон под фюрером зашатается, и боров упадет, а вместе с ним и его Германия. Быть может это было наивно или даже глупо, но сопротивление так или иначе оставалось последним, что им оставалось. А сопротивляться чуть легче, когда в тебе живет надежда. Однако не только надежда может тлеть в сердце человека, не давая боевому огню потухнуть окончательно, таким угольком может быть и ненависть. Праведный, простой человеческий гнев проросший из личного или общественного горя. Таким солдатом, движимым одной лишь злобой, оставался Юзеф. Никто не знал, что на своем недолгом веку успел повидать этот юноша, но без сомнения что-то смогло разжечь в нем не тухнущее пламя злобы. Ему, судя по его еще живому и не остекленевшему взгляду, не довелось видеть лично худшие действия ненавистных ему немцев. Но все же он ненавидел их. Ненавидел так, что пелена гнева застилала ему какой-либо разум. Он хотел воевать здесь и сейчас, ему были чужды слова Януша про «эффективность» восстания. Он хотел убивать немцев здесь и сейчас. Он хотел убивать именно немцев. Ему было плевать на идеи и политику, он видел это как борьбу наций. Хоть и Януш, и Эдвард более чем порицали такой подход, у них оставалось оправдание о том, что и такие люди нужны в борьбе. Троица вышла на улицу. В конце улицы виднелось нагромождение мешков с песком и оружия. Среди него копошились солдаты, хоть до набережной и было еще далеко, это вполне мог быть один из блокпостов на пути к точке сбора. - Хлопцы, свои мы! Поляки! – крикнул Эдвард, во избежание начала стрельбы с поста. - Подтягивайтесь быстрее. – ответили на чистом польском. Солдаты послушно побрели к посту. Пулеметы установлены сплошь немецкие, в прочем неудивительно, трофеи – основа арсенала повстанцев. Смущение вызывала форма солдат – оливковая, желто-зеленая. Довоенный образец войска польского. - День добрый, паны, - поздоровался офицер и, по-видимому командир поста. - И вам не хворать, - протянул руку Януш. Обычно, командиру поста жмет руку старший офицер проходящих, или, в присутствии нескольких таковых, непосредственно командир. Таким жестом, Януш нарек себя фактическим главой их небольшого отряда, хотя быть может, просто находясь ближе всех к офицеру машинально пожал руку. В любом случае, даже если Эдвард и возражал, свои возражения он оставил при себе. Скоро и он, и Юзеф подтянулись за Янушем. Помимо офицера стояли ещё пара солдат. Юзеф поравнялся с одним из них, молодым, максимум лет на пять старше него самого белокурого парня в очках в толстой круглой роговой оправе. - Сдайте оружие. – просипел офицер. - Зачем? – резонно удивился Януш. - Поговаривают, перед началом операции немцы распространили среди повстанцев винтовки-ловушки, по началу стреляют они складно, но в один момент: бац! И автомат разрывается на куски унося с собой на тот свет неудачливого стрелка. Не беспокойтесь, это займет всего минуту. Винтовки послушно положили. - Куда путь держите, пан… - запнулся офицер. - Кривицкий. - Мазур. – представился офицер. - Так куда идете? - Так на сбор, отбились от своих. Кстати, вы ведь должно быть знаете точную точку сбора. Не подскажите? - Напротив, не могу знать. – на лице Мазура появилось явное возбуждение. – А расскажите-ка про эту точку, хотя бы самое примерное её расположение. Подозрение Януша достигло критической точки. «В непонятной форме, исключительно с немецким оружием, разоружили нас, не знают про точку сбора. Об этом же сообщалось всем участникам». Как разряд тока Януша поразило осознание: - Немцы! – проорал он в слух свою мысль тот. Тут же он всем своим весом навалился на офицера. Крепкий Януш смог повалить на землю щуплого фашиста и выхватив автомат, который от неожиданности выпал у того из рук, выпустил ему в череп целую очередь. Эдвард возился со своим немного дольше, но в конце концов тоже вышел из схватки победителем. Юзеф не имея при себе не оружия, не навыков ближнего боя, на секунду замешкался, и к моменту осознания своего положения уже мысленно распрощался с жизнью. Еще двумя секундами спустя он, с удивлением поняв, что ничего не произошло, поднял взгляд. Немецкий парень сжимал винтовку в руках весь трясясь. Его лицо и в особенности глаза выражали какую-то странную смесь страха и нерешительности с долей чего-то вроде стыда. Он так и не решился сделать выстрел в безоружного человека, до тех пор, пока его самого не настиг выстрел Януша. Тело повалилось на землю. Не пристёгнутая каска со звоном укатилась куда-то в сторону. Из проломленного черепа на асфальт полилась кровь и мозг. Юзеф застыл, видимо, впервые находясь так близко к трупу. В ту секунду, когда остекленевшие и, казалось, мёртвые глаза, повернулись на него, парень чуть ли не подпрыгнул от испуга. Он был еще жив… Несколько секунд Юзеф поколебался, а потом схватил карабин, который ему протянул Януш и сделал точный выстрел прямо в лицо бедолаги. Тот умер мгновенно. Было ли это актом гнева или жестом милосердия никто не решился спросить. Павел еще раз нервно закурил, стоя снаружи медицинской палатки. Он прекрасно понимал, что ранение Леха более чем простое, особенно учитывая, какими обычно бывают последствия выстрела в голову, но от этого переживание не спадало. Поверх него появлялся странный стыд, что именно его подчинённый с, казалось-бы, незначительной травмой отнимает время врача и медикаменты пока снаружи… снаружи Павла окружали калеки. Ожоги, пулевые ранения, переломанные позвоночники, вытекшие глаза. И смотреть страшно. И все они ждут, быть может кто-то умрет не дожидавшись помощи и это, Павел был уверен, будет его вина. С другой стороны, Лех высококвалифицированный радист, а связь на поле боя, наверное, самая важная вещь. Он может спасти роту, полк или даже целую дивизию… - Да уж… - протянул Павел. Он глубоко вдохнул горький дым и поднял взгляд к небу: «- Выбирать из двух зол – дело нелегкое». – мысленно продолжил он свою мысль и вновь затянулся. Он снова окинул взором набережную. Кто-то готовит переправу через реку, кто-то таскает снаряжение. И вдруг он зацепился взглядом за знакомое лицо. Знакомый кажется тоже его заприметил. - Паша! – крикнул он. - Эдька! Иди сюда. – крикнул Павел в ответ. Эдвард, Януш и незнакомый Павлу юноша побрели ему на встречу. - Живые! – произнес будто бы сам не веря себе Павел. – Друзья, уж простите! Я думал вы там и остались… - Что-ж извинятся, я бы также сделал, - сказал Януш, - непонятно было, а ждать нас было опасно. Я зла не держу. - Да и мы парни толковые, - без лишений скромности добавил Эдвард. – и сами добраться можем! - А где Лех? – заметил отсутствие товарища Януш. – С ним все в порядке? Павел прикусил губу. Он не знал, что сказать и волнение снова стало нарастать. - С ним ведь все хорошо? – В голосе Эдварда тоже почувствовалась тревога. - Он жив, но… - Павел запнулся, но тут же постарался взять себя в руки. Если бы он не умел быстро подавлять слабость, то не стал бы офицером, поэтому вдохнув он произнес: - Пуля попала в Леха, ничего страшного, просто сотря… Слова Павла прервал сам виновник беспокойств. Окликнув командира, он чуть не испугал того. С перебинтованной головой Лех приближался к своим. Когда тот поравнялся с Павлом, все наконец обменялись рукопожатиями. - Этот юноша – Юзеф Шваецкий. – представил Эдвард парня. - Лех Щенкевич. – представился в ответ Лех. - Павел Алтынбеков. – так же назвал свое имя Павел. Юзеф осмотрел Павла. Он прежде почти никогда не видел казахов. Хоть казахи вопреки названию страны и являются большинством населения в новой Польше, жили они в основном в селах. А города, в том числе и Новую Варшаву, из которой ни разу не выезжал Юзеф, почти поголовно населяли одни лишь поляки. Павел тем временем смотрел на водную гладь Урала. Вода лилась, и судя по обрывкам информации, что он выхватил из речей окружающих, смывала след нацисткой оккупации с города. - Смотрите – Воскликнул Юзеф показывая на другой берег реки. Множество танков приближались к реке, вздымая в воздух пыль и всем своим видом демонстрируя свою мощь. - Наши? – Спросил юноша. - А то, - воскликнул Павел. – 2-я танковая дивизия имени Дзержинского. Крупнейший остаток войска польского. - Ну и зададут они немцам жару. – произнес Эдвард, когда первый стальной монстр заехал на понтонный мост.