Недра сырой земли

— Кто? — вопрос застрял в горле и продрался вверх каким-то звериным хрипом. — Обычные домушники, — торопливо отвел глаза Клим Палыч. — Их нашли, молодые совсем, трудовые мигранты. Все признали. Испугались свидетелей преступления, то есть Варновой с дочерью, значит, и ликвидировали… — Где? — все внутри оборвалось в какую-то бездонную яму. — Где они? — Нашли! — поспешно откликнулся Клим Палыч. — Нашли, второй год гниют в областной тюрьме… По всей строгости… Артур уронил руки на колени. Он вглядывался в лицо полицейского, но натыкался только на застывший взгляд, будто механически выучившийся не избегать чужих глаз. — Врете, — выдохнул Артур. — Или ошибаетесь. — Все доказано! Они сами признались! — почти закричал Клим Палыч — с таким чувством, будто обвиняли лично его, лично его компетентность ставили под сомнение. — Я дело от начала и до конца вел! В библиотеку сходи, почитай газеты за то время! Тут все гремело, как ты только не слышал… «Не слышал, — Артур прикрыл глаза. Потом быстро засунул руку в карман куртки и вытащил телефон. — А на это что ты скажешь, а? Убили, так я и поверил. Вот же она, живая: в сообщениях, в звонках, в фотографиях… ладно, может, без фотографий. Но в сообщениях ведь есть!» Он открыл приложение, быстро натыкал нужный диалог. Переписка с Гелей. Милой Гелей, чья фотография на страничке не менялась уже полтора года. Да, вот, конечно: он сообщает ей, что хочет приехать. Она отвечает, что ему всегда рады. Конечно. Ее не могли убить, это не может быть правдой. Это издевка. Или ошибка. Или… — Что ты мне тыкаешь? — отвел его руку с телефоном Клим Палыч. Застывшие глаза будто немного ожили, блеснули каким-то бесхребетным, безвольным сочувствием. Так смотрят чистенькие аллергики на безнадежно искалеченных животных: жалея и пересылая деньги, но не допуская мысли о спасительной эвтаназии или пожизненной заботе о калеке. — Я ж говорю: изменился Трубинск, и не в лучшую сторону… — Хочешь сказать, это мошенники? — огрызнулся Артур. Уже как-то все равно стало и на форму, и на возможные последствия. Размякший человек перед ним не вызывал ничего, кроме брезгливости и раздражения. — Кто-то писал мне от лица Ангелины? — Нет… — Клим Палыч обиженно нахохлился. — Ты бы за языком следил, молодой человек. Я за пять лет здесь такого навидался. Не до истерик. А ты бы лучше послушал, что я говорю: езжай отсюда, далеко езжай. Гнилинка вымерла, но мертвые тут иногда еще ходят… Как живые. И не только тут. Кому хочешь рассказывай, что я тебе это говорил, я уже привык, что мне не верят… А я ж участковый тутошний. Я тут каждый день езжу, и все вижу. Все знаю. Гнилое место, дурное, я бы и сам уехал, да привязан… Не был бы привязан — пулей отсюда. И тебе того же советую. Артур дернул уголком губ, намереваясь сказать что-то колкое и злое, но Клим Палыч остановил его взмахом руки. — Ну, довольно. Вот он, универмаг. Все что хочешь бери, как Завод заработал, тут в продовольствие недостатка нету. А я поехал. Дела, в конце концов. — Ага, до свидания, — вяло огрызнулся Артур и вылез вон. И какие у него могли быть дела? Держать призраков в пределах района? Через час с небольшим он стоял на опушке леса — густого, тенистого, древнего. Жаркое майское солнце ползло к закату, удлиняя тени. Перекрещением шпаг они ложились к ногам Артура, стоявшего точно так же больше двенадцати лет назад, пятнадцатилетней шпаной, и тогда он тоже почему-то не мог отвести от них взгляда. Это не мешало ему ощущать громаду прогретого за день Завода за своей спиной. А ведь можно было всю жизнь прожить в Трубинске и так и не узнать, что город стоит на самой границе густых и мрачных чащоб. И что кордоном — а также заслоном — служат раскинувшиеся на добрый километр конструкции Завода: почерневшие от копоти и времени ангары, огромные заржавленные цистерны, частокол полосатых труб и кирпичные развалины общежития. Впрочем, теперь это все обновили, перекрасили, подлатали. Завод снова засиял жизнью в стальных сочлениях и кирпичной плоти, и чтобы обойти его по периметру, у Артура ушло минут сорок… Завод. Артур смотрел в лес, в оптическую иллюзию множества узких и тонких, белых и обычного древесного цвета стволов, в замшелые корни столетних дубов и в заросли цепкой крапивы, но мысли его обращались назад. К Заводу. Гранит крошился. Ржа пожирала железо. Из земли торчали обломки арматурин, похожие на копья и штандарты разбитого войска. На языке вертелось какое-то слово, пятнадцатилетней Артур силился его вспомнить, да все не мог. — Капище, — сказал кто-то взрослый, замотанной жизнью. Артур, поборов гипнотическое безволие, обернулся. Андрей. Но не подросток. Андрей в оплавленной рубашке, обваренный и поникший, бледное подобие себя былого — комсомола, умницы, добряка и отпетого альтруиста. Того, кем Артур никогда не был и не стремился стать. — Капище злых богов, много лет благоразумно заброшенное… и вновь окропленное кровью, — усмехнулся Андрей — и только теперь, при дневном солнце, Артур разглядел, что его губы покрыты мелкими кровящими царапинами и трещинами. От каждого слова ранки открывались и начинали кровить сызнова. — Было заброшенным, но кто-то же им рассказал. Или кто-то по случайности Ее пробудил, а Она сама призвала служителей? Ты, случайно, не знаешь, а? Артур затряс головой. Мысли звенели, как не привязанные к извилинам. Он сам не знал, зачем, набрав полные пакеты продуктов и почти вернувшись к Геле, сбросил пакеты у двери, сбежал с разбитого крыльца и повернул к Заводу. Теперь понял. Его ждал брат. Какое-то время именно здесь они сходились для самых важных решений… — Что с тобой случилось? — Артур прочистил горло. Так общались с вызванным духом гномика или пиковой дамы у зеркала в ванной, на которой они сначала маминой, потом Гелиной помадой рисовали лесенку — Ты жив? — Мертвее не бывает, — Андрей закряхтел и опустился не то на камень, не то на гранитный осколок от старых сооружений Завода. — Хочешь знать, как я умер? А кишка не тонка? Артур отрицательно помотал головой. — Хочу знать. У сна не было логики, и Артур не пытался создать ее насильно. Пусть это не сон, но и реальностью это не назовешь. Он ведь только что обошел Завод. Последний заслон реального Города от нереального Леса. Пусть говорит. Это Артур пришел на его землю. Здесь мертвые могут говорить. Андрей посидел, разглядывая землю между своими сморщенными башмаками. — Меня пытали, — короткий вздох, как перед прыжком с высоты. — Прямо тут. На Заводе, имею в виду. Зачем мелочиться? Еще жертва — еще награда за ее принесение. Ты знаешь, что это? Это Завод по исполнению желаний. Только за всякие желания он требует плату кровью. В сороковых и пятидесятых об этом знали. Потом получили по носу от местных сил и отстали. Уничтожили архив данных. Спалили все, что можно. А теперь про это прознали опять. И адская машина заработала снова… Артур слушал молча, напряженно, не перебивая. — У меня ученики, ты знаешь, — продолжал бесцветным голосом Андрей. — А у учеников — родители, работники Завода. Знаешь, с чего все началось? С того, что часть людей собирала детали, а другая часть те же самые разбирала. Чем больше я спрашивал, тем бессмысленнее мне казалась их работа. Я такое терпеть не могу. Ненавижу бессмыслицу. Андрей поднял налитые кровью глаза на лес. На Артура он, кажется, вовсе не смотрел. — Стал искать — по крупицам, по волоконцам. Ездил в город, листал архивы. Спрашивал старожилов, — он ожесточенно усмехнулся. — Я ведь все разобрал. Все нашел. Кровавая махина… Опасное предприятие, куда из центра шлют на закланье рабочую силу. А рабочая сила отхряпывает во время трудового процесса руки и ноги, вышибает глаза, выхаркивает легкие, теряет волосы, гранитной крошкой рассыпает зубы. Иногда тяжелый пресс расплющивает человека насмерть, и жертвенная кровь стекает в желоба. Иногда серьезные ребята из самого центра хватают людей и ведут их к цистернам. Там стоит такой гул, что даже самые громкие крики в нем тонут. Руки Андрея задрожали, но он продолжал — упрямо и сухо, будто говорил не о себе. — Цепи, крючья в засохшей крови, ножи, плоскогубцы, паяльники и колючая проволока. Обычно им нужна только боль и кровь, но от меня — немного больше. Они узнали, что я все о них знаю. Они нашли копию моих документов. Толстую папку собранного архива. Но это была только копия. Они хотели получить оригинал. А я молчал. Ты знаешь, я никогда не мог подумать, что я настолько упрям. Он запрокинул голову, обнажая горло в багровых рубцах, и посмотрел на васильковое летнее небо в пористых кремовых облаках. — Представляешь, Геля мне говорила, что я стал ей противен. А я впервые в жизни почувствовал себя человеком тем летом. Настоящим человеком, понимаешь? Меня ловили и избивали, угрожали моим родным, перекрывали кислород и выгоняли с работы. Я практически не спал и все время только работал. На спасение — ну, пускай не мира, — но этого вот городка, этих нескольких десятков тысяч душ. Я шел по следу, опьяненный новыми знаниями и правом разоблачителя. Но, кажется, увлеченный идеей, позабыл об очень простых вещах. Андрей прикрыл глаза. Несмотря на уродующие его следы беспробудных запоев и перенесенных пыток, в чем-то он оставался прежним. Артур наблюдал за ним, сравнивая мысленно с тем Андреем, которого помнил по юношеству и детству. — Я почти дошел до конца. Физически я, конечно, похирел, обзавелся дурными привычками, но разве это имело значение? Разве все это — быт, тело, деньги, работа, — неужели все это, вся эта рутина, обыденность, прах имели тогда значение? Нет, конечно нет… Я почти дошел до конца. Мне оставалось только передать все собранные — неопровержимые, я клянусь тебе, — факты, все свои знания миру. И чудовище бы повергли… Или, по крайней мере, обнесли бы тройной стеной его капище. Он сжал ладони в кулаки и поднялся с места. Пошатывающейся пьяной походкой приблизился к Артуру и положил тяжелую лапу на его плечо. — Они заставили меня съесть копию моего расследования, — прошептал он, обдавая Артура запахом гнилых листьев и сырой земли. — Знаешь, как нелегко есть бумагу, особенно когда зубов у тебя почти не осталось? — он улыбнулся — в голых деснах зияли налитые черной кровью дырки. — Слюны просто не хватает. Бумага режет горло, и дальше там тоже режет. А потом они меня утопили. Но это была только копия. И всего лишь я, выполнивший главную свою задачу. Я уже был не нужен. Оставалась сущая мелочь — передать оригинал в редакцию большого издания в каком-нибудь большом городе. Знание — сила, братец, а ты мне не верил. Знания, если дать им выпорхнуть в свет, уже ничто не остановит. Люди перестали бы сюда ездить. Местные начали бы уезжать. Комбайн бы загнулся сам собой. Но… Его глаза потемнели от злости. — Геля должна была привезти оригинал тебе, но не привезла. Она так старательно делала вид, что ничего не происходит. Что ничего не понимает. А ты сбежал с самого начала. Ты обо всем знал, но сбежал. Вы подвели меня, вы с Гелей. Пальцы с вырванными ногтевыми пластинами, розовые, в сочившейся лимфе и засохшей крови, сжались на плече Артура. — Но это в первую очередь моя ошибка, — голос Андрея звучал удивительно ровно, а глаза горели пугающе ярким огнем. — Нельзя рассчитывать на червяков, потому что если не сделаешь ты — не сделает больше никто. Я отмучился за десятерых… Но меня не хватило, а вы не смогли и пальцем шевельнуть, когда были нужны. — Чего ты хочешь? — Артур облизнул враз пересохшие губы. Рука на его плече сжималась крепко. Очень крепко. Это был не подъезд Гелиного дома. Это был Лес. И у мертвого здесь находилось явно больше сил, чем у живого. — Я решил все переиграть, — Андрей улыбнулся. От кровавой улыбочки обрывалось сердце. — Только для начала мне нужно найти для себя замену здесь. На той стороне. Теперь, Артур, твоя очередь. Не бойся, тебе не нужно будет сносить всего того, что вынес я. Хотя ты виноват больше всех. Это ведь ты Ее… — Нет! — Артур рванулся, но пальцы Андрея не разжались. — Я вообще ничего не делал!.. — А ну не лги! — зарычал Андрей, тряся его за плечо как тряпичную куклу. — Это ты Ее разбудил! Ты, несчастный придурок! Но ничего. Ты сделаешь все, что можешь. Все, на что способны такие, как ты. Станешь разменной монетой. Кроны над их головами стонали и трепетали, осыпая зеленую листву. Артур подумал, что сейчас его убьют, а потом решил, что сопротивляться ему не хочется. Кажется, он перегрелся на солнце. Во всяком случае, чувство, похожее на удар мешком песка по голове и нахлынувшая после этого тяжелая, плотная темнота, были очень похожи на солнечный удар.