Недра сырой земли

— Та, в квартире, — это тоже ты? — Нет, — лже-Геля укоризненно фыркнула. Она перестала льнуть к нему дворовой кошкой, встала ровно — прямые плечи, серьезные умные глаза, нежная, далекая от всего суетного и земного белая кожа. Она улыбнулась — высокой улыбкой сочинительницы Гептамерона. — Эта Геля — кусочек его личного ада, понимаешь? Какой меня видишь, такой к тебе выйду, так сказать. — Значит, Геля из квартиры — это та, которую вижу я? — Артур нахмурился, ощущая холодную ладонь, искавшую его пожатия. — Ты за нее со мной пыталась рассчитаться там… В ванной? — Не совсем, — Геля прикрыла глаза и положила вторую руку ему на плечо. Что-то в магнитофоне на поляне бухтело и хрипело, боролось со своей природой. Наконец, не то победив, не то проиграв, стало выплевывать совсем другую музыку. Артур передернулся. Играли песни с того диска, который им подарили на выпускной. — Геля с Анечкой действительно привязаны к тому месту. Как встретишь ее снова, расспроси. Она расскажет тебе страшную сказку… Ну что такое? Я тебе не нравлюсь? «Совсем нет, — устало подумал Артур, опуская ладони на талию — горячую и упругую под дешевым скользким нейлоном. Геля довольно вздохнула и шагнула ближе. Теперь удавалось различить шедший от нее запах: пот, дешевые духи и теплый, чуть сладкий запах разнеженного женского тела. — Ну, давай. Напомни мне тот вечер». — Помнишь тот вечер, после выпускного? — шагнула назад, шагнула вперед. Она втягивала его в танец, настойчивая и деловитая, уверенная в том, что он не откажет. — Ты думал, что тогда у тебя разбилось сердце и уже никогда не перестанет болеть. И еще тогда ты решил, что навсегда уедешь из города. Скажи честно: тогда ты возненавидел и песок у реки, и саму реку, и город на ее берегу? Возненавидел, потому что на этом песке твой брат получил ту, которая тебя отвергла… — Да нет, — Артур брезгливо сморщился и напряг руки, не давая Геле прижаться теснее. — Просто понял, что она выбрала его, а не меня. И что в Трубинске мне делать больше нечего. А ты все еще такая примитивная… Что ты вообще такое? Геля — лже-Геля — обиженно фыркнула. — Что правда, то правда, — она прикрыла глаза, танцуя с ним под пристальными взглядами бандитов. При этом Артур совсем не удивился, заметив, что ноги тех выглядят не как ноги, а как узловатые корни, которые тянутся со всей поляны к ногам Гели, сливаясь в подол ее юбки — непроглядно черный, вязкий, похожий на разлитую нефть. — Мне по-прежнему тяжело вас понимать… Ведь как оно раньше было: гнев и страсть, а еще черное горе. Четвертого не было. Мужчина желает женщину. Брат желает смерти брату. Женщина, оказавшаяся в руках немилого, поливает мой алтарь слезами и просит отдать ее тому самому… Или истово мечтает отомстить за смерть ребенка. Удобно, правда, когда есть, кому мстить? Она дразняще улыбнулась, словно предлагая заспорить с ней, но Артур смолчал. — А теперь все стало таким немыслимо сложным, — печально вздохнула лже-Геля, кружа в багряных листьях под раскатистые напевы старенького магнитофона. — В ваших чувствах можно запутаться, как в сетях… Вот он, твой брат, великий человек, между прочим. Герой… Как бишь там зовут вашего копьеносца, пронзающего змея у ног своего коня? Да, что-то похожее… Она прижмурилась, мечтательно вздыхая. — Вы с братом так нежно звали меня женщиной все это время, что я невольно переняла ее черты… Мне даже иногда немного хочется, чтобы нашелся вот такой герой с длинным острым копьем… — она закусила губу, мелькнули беленькие острые зубки. — Но твой брат не справился… Знаешь, так обычно и бывает. У доблестных героев, у тех, кто так высок духом и так далек от телесного, всегда есть какая-нибудь черная болезненная червоточина. Вот и у твоего храброго брата такая была. Артур смотрел в глаза цвета зеленого винограда, действительно влюбленно смотревшие на него. Он никак не мог понять причин этой любви, но и ложью почему-то не мог ее назвать. — Понимаешь, милая Ангелина его не устраивала, — лже-Геля противно хихикнула. — Думаешь, когда у них это началось? Когда твой брат встал мне поперек дороги? Ну что ты… Нет, это началось, когда они выгнали тебя — когда вы первый раз в жизни пили вино, на берегу реки после выпускного, у маленького костерка. Ты помнишь, как сияли ее глаза? Как она перебирала струны гитары? Она казалась тебе такой прекрасной, что сердце готово было выпрыгнуть из груди… — Ты была там, — выдавил Андрей. — Ты стояла тогда рядом, во тьме… — Я сама была тьмой, — гордо кивнула лже-Геля. — Ты был так близок к тому, чтобы пожелать ее… Даже не сказать, а просто подумать «хочу ее, хочу отнять ее у брата, хочу, чтобы сегодня она была моей». Но ты об этом не думал. Наверное, ты хотел подумать… Но сам себя останавливал. Почему? — Не знаю, — Артур криво улыбнулся. Собственная сердечная боль того вечера, старательно зализанная и запрятанная так глубоко, как это возможно, вернулась. — Бессовестно это. — Бессовестно, — очаровано вздохнула лже-Геля. — Да, ты прав… бессовестно. Ты помнишь, как ты постепенно становился лишним в их кругу? Ты видел, как они смотрят друг на друга, как прикасаются друг к другу и будто обжигаются, как тянутся поцеловаться… И останавливаются. Из-за тебя. Ты мешал им. Ты нашел в себе силы встать и просто уйти, зная, чем они будут там заниматься. Ты ушел… И тебе было так ужасно больно, но эта боль очень скоро прошла, правда? — Ну да, — Артур поморщился, вспоминая то чувство — сначала ревущего пламени, а потом мертвой пустоты — того горнила, которое переплавляет неловкого подростка в человека, в настоящего человека. Неизбежная боль. Очищающая. — А Андрей тогда, наверное, был на седьмом небе от счастья… — Ну что ты, — лже-Геля довольно рассмеялась. — Ну что ты… нет, мой хороший. Он пережил один короткий миг счастья, миг обладания, а потом над ним сгустились тучи. Он был у Гели не первым. Ах, какая невероятная новость. Ты удивлен? Ты раздосадован? Оказывается, несколько лет назад, когда вы еще так самозабвенно бодались за ее расположение, был у нее один очень настойчивый молодой человек сильно старше ее… И дурочка не придумала ничего лучше, чем рассказать об этом Андрею — конечно же, рассказать так, будто ее смертельно обидели. Никому прежде не расказывала, а ему — теперь самому родному — решилась. Сбросила груз, вдохнула полной грудью. Артур молчал, сцепив зубы, а лже-Геля самозабвенно его поддразнивала: — Смотри, какое ваше счастье хрупкое, только дунь на него — и вдребезги. Раньше люди были счастливее. Потому что проще. — Прекрати, — стиснул зубы Артур. — Прекрати, это отвратительно. Ты ведь это специально делаешь… — И все, — лже-Геля победно улыбнулась. — Счастье юного Андрея оказалось бесповоротно отравлено. Юный рассудок похож на обнаженный нерв. Он всюду видел ложь, а правду не замечал в упор. Так ли хороша, действительно ли так прекрасна его любовь, или это только его фантазия? Если она тогда так ловко от вас скрывала эту часть своей жизни — неужели не скроет от него и теперь? Правда ли ее обидели — или она врет ему, чтобы он, не дай боже, не подумал о ней дурного? Ах, сколько мыслей, ах, как они похожи на искры от огня, на крохотные искорки, от которых вспыхивает лес… Лже-Геля зажмурилась, закружилась в танцевальном па, так что Артур едва удержал ее в руках. Ее кожа почти горела. Глаза пылали, как тронутые ветром угли. Она насслаждалась собой, наслаждалась странной и страшной игрой, которую ставила, как пьесу — и, наверное, чувствовала смятение своего единственного слушателя. — Но он любил ее, можешь не сомневаться. Так мало кто способен любить, такая любовь сворачивает горы. Он был с ней так нежен, а отравленные семена росли в его душе… Ты влюблялся и расставался, ты пробовал жизнь на вкус, а Андрей растил в себе сад сочившихся ядом плодов — подозрения, неуверенность, невозможность ни разорвать все это, ни изжить недоверие. Были еще мелочи… или не совсем мелочи. Он их надумал? Или они случались в самом деле? Кто знает, кто знает. Артур закрыл глаза, но даже это не помогло — сквозь сомкнутые веки молочным пламенем тела и раскаленным огнем волос горел силуэт лже-Гели. — А потом Гелечка родила ему прелестную дочку. А он начал охоту на меня. Им тогда обоим показалось, что эта червоточинка заросла, что им больше не до нее, а на самом деле они целиком стали гнилью от этого маленького ранения. Гелечке было не до полета высокой фантазии, она старалась не потерять себя и вырастить Анечку. Она все чаще вспоминала о тебе. О том, какой могла бы быть жизнь в Столице. Жизнь с тобой. Иногда высказывалась вслух… Может быть, мстила за то что Андрей бросал ее, иногда на долгие, очень долгие сутки, оставлял наедине с печальными мыслями. От бессонных ночей, от преследования, от чувства вечно недостающего времени у него расшатались нервы. Он опустился. Он стал ей противен. А она была так хороша… и все чаще вспомнила о тебе. На этой пище его ядовитый сад дал особенно хорошие всходы… Лже-Геля говорила, глядя ему в глаза, а Артур боролся с головокружением. Древняя сущность, исполнявшая людские желания в обмен на кровь и боль, кружила его в зачарованном лесу и рассказывала неприглядную изнанку очень счастливой жизни. Жизни, которой он всегда завидовал. Но зачем?.. — Зачем? — спросил он, сжимая ее талию. Лже-Геля привстала на цыпочки, коснулась губами самого его уха. — Чтобы ты, мой милый, понял, что я тебе предлагаю. Какой может быть твоя жизнь без моего участия и что я могу тебе дать. — В обмен на что? — фыркнул Артур, отстраняя ее от себя. — Ты еще не понял? — она удивленно оглядела его. — Ах ты мой глупый, рассеянный мальчик… Твой брат бы обязательно запомнил. Она прижалась к нему всем телом, запрокинула голову, поймала за щеки и наклонила к себе, почти касаясь губами. — За твою кровь, за всю твою горячую, рубиновую, детскую — самую дорогую, — кровь, — она жадно облизнула губы. Ее глаза сверкали. — За то, что разбудил меня от полувекового сна. За то, что утолил смертельный голод. За то, что не попросил ничего взамен… Она выглядела восторженной. Опьяненной. Голодной. Кровь в ее устах звучала как вино, как горячее мясо в пряных травах, как пахучий, со слезою, сыр и полная плошка ягодного варенья — густого, багряно-черного. — Сначала это было еще терпимо… Но годы шли, а ты так ничего у меня и не попросил… В меня вливали тонны крови, в мою сырую почву уходили жизни, я чувствовала содрогания тех, из кого выжимали крики, предсмертную агонию горевших в нестерпимых муках… — Она зажмурилась, задышала тяжело и жарко, притягивая его к себе. — Ты ведь знаешь, что боль, мука — это про жизнь. То, что не чувствует боли, уже мертво. Боль — это жизнь. Ее было так много… А я не могла думать ни о чем другом, только об этом невыплаченном долге тебе… Я тобой бредила, я тобой грезила, я тебя так ждала… — Зачем ты пришла ко мне вчера ночью? — глядя на истомленное нетерпением лицо и удерживая от падения выгибавшееся в его руках тело, Артур ощущал себя мышью. Мышью, которая попала в лабиринт с неуклонно сужавшимися стенами. — Ты хотела за что-то со мной рассчитаться… — Да! — она вскрикнула, приоткрывая глаза. — Да, мой милый, я пришла вырвать из твоей глазницы ясный глаз за возможность видеть неприкаянный Гелин дух. Сюда часто приходят такие… опоздавшие… жаждущие мести… тоскующие… здесь есть такой милый блюститель закона, который прыгает у меня на ниточках, точно марионетка, потому что очень привязан к своей старенькой, бесконечно почившей матушке… Представляешь, он дослужился до высокого чина и первых залысин, но так и не научился вести быт и самостоятельно принимать решения… Ему так нужна была материнская забота… Что он приехал сюда. Услышал меня, представляешь, из далекого далека и примчался. — Клим Палыч, — предположил Артур. — Да, да, он, — она обнимала его за шею, гладила по щеке, льнула, как к спасителю и любовнику — и уже совершенно забыла о том, что говорила пару мгновений назад. — Именно так, мой любимый, мой сокровенный. Какой ты у меня умный, какой догадливый… — Ты тоже поумнела, — пробормотал Артур. — Но ведь я у тебя ничего не просил. Тогда зачем ты?.. Стройные ноги лже-Гели подломились. Артур, ощутив внезапную тяжесть, неподъемность этих хрупких костей и шелковистой тонкой кожи, упал на колени в траву. Краем глаза заметил, что все бандиты вокруг обратились в остовы розовых кустов, обзавелись черными шипами и влажными бутонами мясного багряного цвета. Они с лже-Гелей остались наедине — а был ли здесь кто-то еще, кроме них, их фантазий и несчастного Андрея? — Ты страстно хотел увидеть Гелю, — промурлыкала копия, раскидываясь под ним со смятенным взором и жарко приоткрытыми губами. Лямки платья сползли с ее белых плеч, открылась великолепная, мраморно-белая грудь. — Я дала ей голос, дала тепло ее духу, чтобы ласкать тебя, дала подобие жизни ее ребенку — ты так упорно убеждал себя, что он есть, что с ним надо смириться, что даже полюбил его — как своего, только бы не пятнать образ Гелечки… — Но ведь я не просил… — Артур смешался, не зная, что в нем сильнее — бесспорное восхищение любимым, но доведенным до неестественного совершенства телом, или разочарование — Геля в квартире была такой настоящей, такой обычной и такой родной, и так сильно хотелось ее увидеть — а скользнувший вниз нейлон открывал дорогую, дороже, чем оригинал, но все-таки подделку. — Ты теперь и не спрашиваешь, да, исполняешь и берешь за эту плату просто так? — Да… Ну пожалуйста, не томи же, — она обхватила его за голову, зарыла когтистые пальцы в волосы. Постаралась укусить за губы, но Артур отвернулся. — Да, я теперь уже не спрашиваю. Это мой город. Я и тебе начала… исполнять желание… А ночью пришла получать плату. Но как только коснулась твоей кожи, сразу же узнала! Ее глаза азартно засверкали, когда он отстранился от нее на вытянутых руках. Ее волосы, извиваясь, как черви, уходили в землю, рыли в ней норы и… оплетали шею Артура, ползли по его плечам и рукам, притягивая вниз, к Ней. — Но ты все-таки не рассчиталась?.. — пробормотал Артур, напрягая все мышцы, чтобы не упасть в раскрытые объятия — так, наверное, раскрывает их свежевырытая могила. — Почему?.. — Потому что долг растет со временем, — ее платье стекало по крутому изгибу бедер, будто тягучая нефть, и тоже сливалось с землей. — И эта плата была такой мелочью по сравнению с тем, что я тебе задолжала… ты ведь знаешь, я очень, ужасно простая, я примитивна, как силы природы, как законы физики, как инстинкты животных и людские рефлексы. Я получила и должна отдать. Но ты ничего не хотел, ты был таким… пустым, тоже простым, безыдейным. О, как я мучилась, я даже позволила твоему братцу вести на меня охоту — я мечтала о герое-змееборце, грезила о копье, которое пронзает чудище насквозь, только бы избавиться от этой муки невыплаченного долга. Но ты вернулся… — И? Что с того? — Артур ощутил горькую обиду от собственного описания в чужих устах. Точно не под стать герою-змееборцу в лице Андрея. Впрочем, где теперь Андрей, а где он? — Думаешь, я захочу тебе помочь? Может, и захочу, подумал Артур. Он смятенно глядел в демонически-прекрасное лицо своей первой, самой страстной, по-настоящему бессмертной любви, а из ее глаз на него смотрела бездна, может быть, ничуть не менее желанная, чем первая любовь. И, даже понимая, что это — имитация, иллюзия, клочки темноты и сырая земля, перегнившие кости исполинских рептилий, собранные по образу и подобию, он ощущал не одно только отвращение. Не только страх. Но еще и… счастье. Счастье обладать тем, что было настолько же желанно, насколько и недоступно. — Можешь не захотеть, — глаза лже-Гели на миг расширились. — Но я же буду тебя умолять… Я буду предлагать больше и больше, я отдам все, на что способна… — Продолжай, — выдохнул он сквозь губы. — Ты хочешь Гелю? Она будет твоей… Она сама хочет быть твоей, а я дам ей настоящую плоть, настоящий голос… Ей и дочери… Она будет благодарна тебе, она будет нежна и преданна, как собака… Она будет твоей и душой, и телом, еще сильнее, чем я сейчас… Ты будешь любим, ты будешь нужен! Вы ведь созданы друг для друга. Вы с самого начала должны были быть вдвоем. Ее голос стал громче. Он эхом метался в кронах деревьях, уходил вибрацией в землю. Звучал разом отовсюду. — Ты устал, ты замучился… А я сделаю тебя главным над ними всеми, — голос лже-Гели звучал гипнотически. — Люди будут хотеть тебе подчиняться, я прослежу — хочешь, будешь главным над Заводом? А хочешь — вы уедете в Столицу, там будут хоромы в высокой стеклянной башне, лучшая машина, лучшая одежда, свора верных слуг — ты не верь, что слуги перевелись, институт исчез, а желающих подчиняться, лебезить, стелиться — их уйма… и так мало тех, кто может ими повелевать… Но ты — ты один из них… Она обняла его за шею мертвой хваткой, притиснула к себе, выдохнула куда-то на ухо раскаленным тугим воздухом: — В тебе есть сила, но ей не давали воли… Были грезы, а им не хватило времени… А я дам все это… Ты станешь центурионом, цезарем, королем и богом. Кровь стучала в висках. Каждое слово раскинувшейся под ним женщины отражалось от сводов черепной коробки колокольным звоном и расцветало причудливым цветастым витражом. Он не сомневался, что так и будет. Он не сомневался в самой природе этой твари, вынужденной исполнять желания в обмен на жертву — непреложный закон действия, вынужденного вечно вызывать равное ему противодействие. И все-таки… Все-таки… Ему было не семнадцать, чтобы дуреть и терять голову от одного только женского тела — и вороха давным-давно и безнадежно устаревших мечт. Он брезгливо выпутался из ее влажных объятий и сел на траву. Покачал головой, выбивая из ушей набивший оскомину звон сладких обещаний. Лже-Геля приподнялась на локтях, смятенно глядя на него поверх обнаженной груди. Ее влюбленный взгляд, взгляд соблазненной девственницы из средневековых баллад, ждал от него сиюминутного предложения шествовать под венец. Она ждала, что он сейчас же потребует от нее расплаты. Артур хмыкнул. — Я подумаю. Но сначала я хочу повидаться с Гелей… Э, не! Не сверкай глазами. Лже-Геля, хищно, не по-человечески прыгнувшая на корточки, замерла. Она разглядывала его настороженно, чуть приподнимая верхнюю пунцовую губу над острыми зубками. Ждала единственной оговорки, одной только ошибки, которую можно будет принять за согласие. Артур этого ожидал. — Без твоей помощи, милая. Держись подальше. Ты сказала, та Геля настоящая? Так вот, я хочу в этом убедиться. Лже-Геля оскалилась, глядя на него наливавшимися кровью глазами. — Какой… Упрямый. — проскрежетала она, и Артур невольно содрогнулся, думая о недавних тесных объятиях. — Хорошо… Сколько тебя не трогать? Сколько ты будешь думать? — Три дня, — тут же ответил Артур. — Через три дня приходи. И без вот этого всего. Приходи той образиной, какая ты есть. Черная, рогатая, в маске. Я не хочу обманываться. И не хочу, чтобы ты пятнала образ Гели. — Как скажешь… — тварь прикрыла глаза. — Как скажешь, мой золотой… — И верни меня обратно, — приказал он. Лже-Геля кивнула. И земля расступилась.