Недра сырой земли

В нехорошей квартире были дурные сны, да и глупо было ожидать другого. На что он вообще надеялся? На силу любви, возвращающую с того света? На волю к жизни в Геле? На пророческие видения? На свою выдержку и волю? Нет. Вместо этого были тяжелые, волочащиеся по земле шаги, многоголосый шепот, мелькавшие от потолка до пола тени. Он спал, как спят утопленники под толщей вод, он не мог пошевелиться, от задыхался. Иногда он открывал в темноте глаза, и тут же хотел их закрыть. Потому что в пустой квартире возвышался черный силуэт, фигура, подпиравшая развесистыми рогами крышу, и она стремительно к нему приближалась. Она нависала над ним. Она вдыхала его запах, как хищный зверь, и примеривалась для укуса… Древние боги не соблюдают условностей. С ними не заключают договоров. Они признают только кровавую мену, простую, как удар камня по виску жертвенного оленя. Что ему снилось? Ему снилось тело, что раскачивалось в петле. Ему снился отчаянный детский плач, захлебывающийся глухо и страшно. Ему снился стук в дверь, стук-на-грани-вылома, слышались грубые окрики. Ему передавалась дикая паника, суета, оцепенение смертельной спешки, которые словно отпечатались в стенах. Что же здесь было, что же здесь было, что же с тобой случилось, Гелечка, с тобой и Аней?.. Кто-то сидел на его груди, мешая сделать вдох, и сначала ему казалось, что это лохматое, страшное, похожее на обезьяну существо. А потом он узнавал в нем Анечку — маленькую, свернутую клубком, льнущую к нему, и пробовал погладить ее по спине — тонкой детской спинке — и ему стало легче… Во сне он чувствовал, что оживает не только эта квартира. Во сне он слышал голоса за стенами и в стенах, чувствовал над собой шаги, ощущал через пол дрожание люстры этажом ниже. В окне видел призрачное свечение мертвых стекол в оживавших по ночам квартирах. Как люди видят посмертье? Восстанет ли оно перед ними эдемским садом? Или, может быть, оно — кипящая смольная бездна? А может, просто забвенье? Простое, безыдейное, черное небытие? Может быть, для иного мира это и так. Но в маленьком городке, прикорнувшем на хребте доисторического зверя, посмертие — это макабр, это бесконечная пляска смерти. Повторение рутинных ритуалов. Вечная привязь к месту смерти. Обыденность, зациклившаяся в вечность. Наихудший из возможных кошмаров. Кошмар, выпавший на долю Гели и Анечки. Он не мог их оставить. Просто не мог, что бы за всем этим ни стояло. В окне забрезжил рассвет, только это не означало покоя для неприкаянных духов вымерших трущоб. О нет. Артур, неведомо как поднявшийся из постели, поймал себя на том, что деревянными пальцами накидывает на плечи перештопанную кожаную куртку. Шнурует кургузые башмаки огромного размера. Выходит в зябкий и влажный холод слишком раннего для пробуждения утра. Плетется к Заводу. Он шел вместе со всеми на зов заводского гудка. Мертвые и живые одинаково обреченно шествовали на место службы — на Завод — на коптящий небо жертвенным жиром алтарь. Ни сна, ни покоя им. Там, видел Артур своими глазами, слышал своими ушами, гремит железо, струится пар, светит тусклый свет, а иногда почему-то нет и его. Механически, обреченно двигаются пальцы. Ноют мышцы. Раскалывается от гула голова. И этому не видно ни конца, ни края, и даже когда ты придешь домой, в голове еще будет звенеть нудно, уныло и однообразно… И дома, зверея от взгляда жены и детского крика, ты тоже будешь слышать раскатистый зов гудка, и в твоем сознании механический звук будет обретать силу и глубину зовущего рога. Роландова рога, или труб Дикого Гона, или заунывного зова сирен. Он выбросит тебя из твоего тела, и останется только тугой ток крови, напряжение мышц и не дающая упасть замертво ярость. Артур проснулся и бросился к окну. Глаза щипало, их словно бы стянула мутная пленка. Он не проснулся до конца, но ему надо было убедиться, что сон — это всего лишь сон. Это не было просто сном. По узким улочкам плелись люди, люди с пустыми лицами и телами-поблекшими тенями, они тянулись вереницей мертвецов, их влекла сила давным давно и, может, не по их воле заключенных договоров. Безысходно. Безвольно. Обреченно. Артур зажмурился, зажал уши, отвернулся от окна. Зов гудка вламывался сквозь ладони, ввинчивался в ушные раковины, клевал острым клювом извилины, выдергивал их, как червей из земли, и оставлял только бездумную покорность. Сквозь веки лезло вкрадчивыми пальцами видение. Просыпающийся город. Сизая рассветная дымка. Марш мертвого и живого воинства к дымящему алтарю. А над всеми этим, подпирая небеса раскидистым лесом рогов, идет, летит, грядет существо из черной земли и желтых костей, существо без лица и имени, существо в рассохшейся маске с равнодушным оскалом, маске, которую для нее придумали люди, ибо бесчеловечный лик, лик бездны и недр, был страшнее любых лубяных чудовищ. Идет, подпирая землю лосиными длинными ногами, где вместо копыт змеятся покрытые комьями грязи корни, и за ней по городу расползается запах гнили, прелых листьев и застоялой крови… Идет она — Злая-Сырая-Земля, Земля-До-Начала-Времен, Земля, бывшая до человека, которой человек поклонился. Исполнительница желаний. Стяжательница долгов. Мать всех чудовищ — роженица людских кошмаров — пожирательница мертвых тел, которые от нее пытались спасти огнем… Она шла, заглядывая в окна домов, и шла к нему. Искала его. Для него вышла на променад под рассветным небом, и просто так уже не могла уйти. Ей неведомы полумеры. Она не знает обещаний и договоров. Она знает лишь жертву — простую и примитивную, как… Как удар в темя ребенка, возложенного на алтарь. Все остальное придумали люди. Они обманывали себя. Она обманывала их по их образу и подобию, но не считала нужным выполнять выдуманные обещания. Она его обманула. Последним, что увидел Артур в полубредовом состоянии на грани бодрствования и сна, был крохотный человечек, вставший перед исполинским чудовищем, выросший перед ним, как столб, как скала, как клинок. Он один стоял спиной к Заводу, противу бредшей туда толпе. Он один держал голову поднятой, а кулаки сжатыми. Бесстрашное лицо сумасшедшего героя было лицом его брата.