Лепестки азалий

Всю жизнь ожидаешь встречи с кем-то, кто поймет тебя и примет таким, какой ты есть. А в самом конце обнаруживаешь, что этот кто-то всегда с тобой. И это — ты сам.

Ричард Бах

***

      В поместье после того памятного ужина что-то, да изменилось.       Во-первых, Том-старший больше не прятался от меня по всем укромным углам, делая неудачную пародию на мрачного привидения, наоборот теперь даже стал все чаще искать повод для новых встреч со мной.       Во-вторых, я еще никогда не допускала мысли о том, что увижу его вне библиотеки или общей столовой, но сегодня он сам (сам!) предложил показать мне их конюшни. Каюсь, от радости я все-таки подпрыгнула, как никак коротать все свободное время за книжками надоест каждому и неважно насколько там интересен твой собеседник.       «Только постарайся вести… прилично», — взял он с меня перед этим весьма нелестное обещание тем особенным тоном, что так напоминал Тома, когда тот пытался построить из себя строгого праведника.       Пришлось, конечно, пообещать быть воплощением самой благородной леди на свете, но я за себя не ручаюсь.       Азалия и леди в одном предложении? Ха! Как будто это возможно! — Прежде чем мы войдем я считаю важным перечислить для вас все правила безопасности при…       Я уже было открыла рот, чтобы в красках хоть и сгущенных из-за всей этой аристократической патетики ответить все, что думаю об этих самых правилах, но тут увидела… ЕГО.       Огромного жеребца цвета вороньего крыла, чье величие при этом было более чем оправдано.       Прямо как тот гиппогриф из стойла Трумэнов или даже из стада единорогов Запретного леса, только поправка без крыльев. И такой же норовистый, судя по тому, как он шевелил ушами, рассерженно фыркая себе под нос раздраженное ржание. — Боже мой, а вон тот черный очень даже ничего!       Мужчина закатил глаза точь-в-точь как Том: — Почему я не удивлен, что вас привлек именно Деймон? — «Деймон»? — захлопав глазками, невольно срываюсь на громкий смех, схватившись за свой живот. — Серьезно? Вы назвали лошадь «Деймоном»? — Вообще-то, это конь, — педантично поправил меня Том-старший. — И да, имя вполне соответствует его буйному характеру. — Так он бунтарь? — воодушевившись, нахально подмигиваю коню. — Мой человек! То есть… мой конь!       Словно в ответ на мою весьма дерзкую фразочку из глубин опрятной конюшни вышел молодой парень, видимо конюх. При виде редко выходящего на свет господина он улыбнулся так широко, как если бы увидел перед собой как минимум премьер-министра: — Доброе утро, мистер Риддл! А это, должно быть, та самая гостья миссис Риддл, о которой говорит каждая лошадь? — Арти, — важно кивнул Том-старший. — Да, это мисс Рейвенкрофт. — Можно просто Азалия, — с улыбкой как можно более «изящно» махаю ручкой в белой перчатке. — И кстати, что значит «та самая»? Обо мне уже легенды ходят? — Конечно! — поддержал мой веселый настрой Арти. — Бетси говорит, ты единственная, кто смог… — Артур, — перебил его скрестивший руки на груди аристократ. — Может, займемся делом? — Ох, простите! — спохватился конюх. — Вы бы тоже хотели прокатиться, мисс… то есть, Азалия? — А можно?! Только на том «Деймоне»! — в ту же минуту устремляю на стоящего рядом мужчину умоляющий взгляд щенячьих серых глаз, сложив пальцы в замок на груди. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я буду очень осторожна! И даже не буду ругаться! Ну разве что совсем чуть-чуть… — Исключено, — тут же отрезал Том-старший. — Это самый буйный конь в конюшне. — Но, мистер Риддл! — я усилила напор, надув губы для добивающего выстрела. — Пожалуйста! Я буду очень-очень осторожна! — Вы же никогда не ездили верхом. — Ну и что? — уверенно жму плечами. — Зато у меня есть опыт общения с гиппогрифом! Правда, он пытался меня сожрать, если точнее мою руку, но… — С кем? — медленно моргнул он в ответ. — Ой, так это я про книжку! — тут же выкрутилась я. — И вообще, я справлюсь! — Нет. — Я даже не буду пытаться его пришпорить! — Все еще нет. — А если я пообещаю больше никогда не спорить о Шекспире?       Старый и слишком хорошо знающий меня козел недоверчиво усмехнулся: — Мы оба знаем, что это невозможно. — Ну дайте хотя бы попробовать! — едва не подпрыгнула на месте от одолевшей досады. — Вы же будете рядом! И Арти поможет! Правда ведь, Арти?       Парниша только согласно хмыкнул: — Конечно, мисс. Я любезно помогу вам забраться в седло. — Только один спокойный круг, — сдался Том-старший. — И я буду вести коня сам. — Ура! — чуть не бросилась его обнимать, но вовремя вспомнила про его боязнь прикосновений.       Как и обещал, Арти весьма аккуратно помог мне забраться в седло (получилось не особо грациозно, но хоть не шлепнулась!), и мы начали наш «спокойный круг», больше похожий на похоронный марш. — Готовы? — для проформы поинтересовался потянувший вперед за поводья идущий спереди Риддл. — Да! — нетерпеливо подпрыгнула на седле. — И давайте побыстрее! Где ветер в волосах, зовущий на полчище приключений? Где адреналин, плескавшийся в венах? — Где ваше благоразумие? — пустил снисходительный смешок Том-старший. — Поверьте, я знаю о чем говорю. Когда мне было примерно столько же, сколько и вам, я тоже упрашивал отца дать порезвиться. — И что, он разрешил? — с интересом глянула на него краем глаза. — Разрешил, — вздохнул аристократ. — А потом неделю лечил мои синяки после падения. Я решил, что раз уж мне доверили коня, значит, я уже достаточно опытен для галопа… — И как, стоило оно того? — посмеявшись над чужим самодовольством, снисходительно качаю головой.       Ну о галопе я себе даже думать не позволяла, учитывая мой весьма скромный опыт в подобного рода вещах. — Спросите мои ребра, — снова усмехнулся он. — Хотя отец утверждал, что тогда больше пострадала моя гордость. Я неделю сидеть не мог и он не отказывал себе в удовольствии прочитать мне нотации… — Как Амос! — невольно вырвалось у меня. — Кто? — Э-э… мой друг, — мысленно даю себе хороший такой подзатыльник. — Он тоже вечно меня отчитывает. «Азалия, это опасно! Азалия, мы все умрем! Азалия, что ты опять натворила?».       Том-старший рассмеялся, и, что примечательно, уже не так хрипло, как раньше: — Похоже, у тебя есть свой собственный голос разума. — Который я благополучно игнорирую! — гордо заявляю следом, высоко задрав нос. — Почему-то я не удивлен, — с какой-то нехарактерной нежностью качнул подбородком мужчина. — Вы напоминаете мне меня в молодости — такая же упрямая и безрассудная.       «Если бы ты знал, от кого я это унаследовала!» — мысленно усмехнулась я.       Мы сделали еще несколько кругов: я всеми силами пыталась наслаждаться даже такой медленной ездой, а Том-старший окончательно расслабившись, с ностальгией рассказывал забавные истории из своего детства. Мда, кто бы мог подумать, что этот чопорный аристократишка когда-то был почти таким же маленьким сорванцом? Я даже прослезилась в тонких семейных чувствах.       Интересно, если бы не зелье Меропы, могли бы мы с Томом расти вот в такой обстановке, слушая отцовские истории, учась ездить верхом, да споря о книгах? Без приюта, без насевшего над головой мрачного будущего, без… Нет, об этом лучше лишний раз не думать.       В конце концов, у меня есть хотя бы это — несколько кругов на лошади и парочка забавных историй из его детства.       И может быть… может быть, пока этого достаточно?       Под конец нашей поездки, в конюшне Арти не обнаружилось, отчего в воздухе поднялось невиданное доселе напряжение. — Я позову его, — сдержанно выдавил из себя Том-старший, явно не горя желанием помогать мне спускаться самому. — Да ладно вам! — уверенно махаю рукой, прекрасно понимая и даже не думая осуждать эти границы, параллельно пытаясь выпутать ногу из стремени. Вот почему нельзя было надеть брюки? А, точно же, «леди не носят мужскую одежду». Тьфу на них! — Я и сама спрыгну, не впервой! — Азалия, не думаю, что… — начал было он, но я уже дернулась вперед, пытаясь элегантно соскользнуть с седла.       И тут случилось именно то, чего я в тайне боялась. Нога предательски запуталась в складках юбки (чертово платье!), стремя вывернулось как-то особенно коварно и я почувствовала как падаю, точно собираясь пополнить статистику «благородных девиц, сломавших шею из-за неудачного приземления с лошади». Вот и подошла сказочка моей жизни к концу.       «Сейчас будет больно», — зажмурившись, приготовилась я. — «И очень позорно. А еще…».       Но вместо жесткой земли я врезалась во что-то… вернее, в кого-то куда более мягкого, хоть и все еще твердого на ощупь. Я бы даже с неудовольствием отметила весьма костлявого, хотя стоит отдать Риддлу должное, поймал он меня так будто всю жизнь только этим и занимался.       Только вот судя по его тяжело дышащему рассерженному виду, он и сам от себя такого подвига не ожидал. — Вы что, совсем с ума сошли?! — яростно процедил он сквозь зубы. — А если бы я не успел? Вы могли серьезно пострадать! Неужели так сложно просто подождать… — Ну простите! — скорчила виноватую гримасу, все еще болтаясь в чужих руках нелегким грузом. — Я думала, что…       И запнулась, заметив, как странно он на меня смотрел. Нет, вовсе не злобно, как можно было подумать на первый взгляд, я бы скорее назвала это… удивлением? Жуткой растерянностью? Как будто увидел нечто из ряда вон выходящее. — Эм… мистер Риддл? — осторожно окликаю его на слух. — Может, отпустите меня? Не то чтобы мне было неудобно, но…       Мужчина очнулся от непонятного транса и предельно медленно опустил меня обратно на матушку-землю, но руку при этом все еще оставил на моем плече и приклеился к ней с таким пристальным взглядом, словно запечатлел восьмое чудо света. — Простите, — как-то отстраненно пробормотал он под нос. — Я не хотел… то есть, должен был… — Эй, все в порядке! — неловко пытаюсь разрядить обстановку нервным смехом. — По крайней мере, сегодня у вас есть отличная история для ужина: как вы героически спасли неуклюжую художницу от падения с лошади. Миссис Мэри точно вручит вам медаль за храбрость!       Но Том-старший, кажется, даже не услышал этой весьма самоотверженной попытки пробить лед неловкости и толстокожести.       Взгляд синих все еще был прикован к рукам, которыми он меня поймал, как будто он не мог поверить в произошедшее. И в этот судьбоносный момент я вдруг до боли четко поняла, что для него это действительно чудо.       Человек, который годами не мог прикоснуться даже к собственным родителям из-за травмы от любовного зелья вероломной ведьмы, вдруг обнаружил, что может… может дотронуться до абсолютно чужой для него соплячки без приевшегося отвращения.       Было ли это из-за того, что я являлась его дочерью? Или обыкновенное совпадение? А может… может, он просто начинает исцеляться? Хотя нет, вряд ли, судя по его ошарашенному виду, такого с ним еще не случалось. — Мистер Риддл? — снова позвала его я. — С вами точно все в порядке? — Да, я… — откашлявшись. — Просто будьте осторожнее в следующий раз, хорошо?       «В следующий раз», — с некой радостью отметила я про себя.       Значит, будет следующий раз! Он не собирается снова запираться в своей комнате из-за этого неприятного происшествия! Миссия по покорению папочки все еще находится на стадии процесса.

***

      Когда за несколько дней до моего отъезда (то есть считай уже спустя пару дней после скачек) Фрейн сухо сообщил о том, что меня желает видеть миссис Риддл, я почему-то сразу поняла — дело пахнет керосином. Может, дело было в том, как чопорно он держался, то бишь еще чопорнее обычного, или в том, как странно на меня смотрела Бетси…       Однако интуиция белугой завопила «беги!», но куда там… От бабушки Мэри и на том свете не скроешься…       Темно-синяя, нагоняющая странную жуть своей роскошной атмосферной гостиная встретила непривычной тишиной. Обычно тут вечно кто-то суетится: то горничные пыль вытирают, то старый Томас ворчал над очередной газетой…       А сейчас ни-ко-го, только Мэри у окна с прямой как палка спиной. — Присаживайтесь, Азалия, — она даже не обернулась. — Как ваши дела?       «Ага, началось», — обреченно вздохнула я. — «Сейчас будет очень занудная нотация за вчерашнюю скачку галопом. И ведь говорил же папочка Волдеморта, что еще рано!». — Ох, все просто чудесно! — плюхнулась на диван с самой невинной улыбкой. — Вчера впервые попробовала галоп! Правда, мистер Риддл немного… расстроился. — Вот как, — наконец повернулась ко мне лицом и… так, что-то меня это пугает, никакого осуждения во взгляде, никакой суровости, только какая-то странная задумчивость.       Мэри налила мне чаю — причем как? сама, без помощи горничной! — и вновь отошла обратно к окну.       Однако прежде чем я успела выдать очередную шутку, она заговорила первой: — Четырнадцать лет назад мой сын вернулся домой…       Я замерла с чашкой у губ.       О нет.       О нет-нет-нет!       Только не это!       Я знала эту историю. Ну, ладно, только общие черты, но все равно знала, что Меропа… что мать Тома и по сути также моя, как бы неприятно ни было это признать… В общем, я знала, что сотворила эта женщина, но постоянно пыталась отстрочить эти мысли подальше от себя словно злой морок. — …в ужасном состоянии, — продолжала Мэри, обращаясь к пустоте. — Без денег, без вещей, напуганный до смерти… Словно за ним гналась целая стая волков.       Я судорожно глотнула чай, пытаясь придумать, как перевести разговор в более мирное русло.       Может, рассказать про вчерашнюю прогулку?       Или про новую книгу?       Или… — Знаете, что он нам рассказал?       «Не знаю и не хочу знать, пожалуйста, не надо!» — кричало все изнутри, но я только помотала головой, вцепившись обоими руками в чашку как за свой личный спасательный круг. — Он сказал, что его околдовала ведьма. Что она удерживала силой. Более того… насиловала.       Чай пошел не в то горло, и я закашлялась. — Вот, возьмите, — с совершенно неподходящим для ситуации спокойствием протянула мне платок подошедшая женщина. — Я понимаю вашу реакцию. В тот день я тоже решила, что он… не в себе. Мы с Томасом списали все на лихорадку…       «Если бы», — горько подумалось мне с подкатившей к горлу тошнотой. — «Если бы это было просто безумие…». — Но что-то в нем умерло той ночью, — вздохнула Мэри, вновь погружаясь в червоточину старых воспоминаний. — Первый год он даже с постели встать не мог. Пытался… причинить себе вред, но слуги его останавливали.       Боже, хватит.       Я не хочу это слышать.       Не хочу-не хочу-не хочу.       Но… насколько правильно говорить это будучи настолько сильной причастной к… к этому? Вот и оставалось, что только комкать несчастный платочек, давясь приступом омерзения к крови, что текла по венам этого тела, и к обстоятельствам, которые стали причиной нашего с Томом рождения. — Я срывалась на нем, — в голосе Мэри звучало глухое раскаяние. — Говорила ужасные вещи… Кричала, что он опозорил семью, что лучше бы… В общем, я не горжусь этим. А потом врачи в клинике сказали, что у него все признаки… жертвы. А я даже не знала, что такое возможно, чтобы мужчину и… изнасиловать…       Я молчала, набрав в рот горячей жидкости. Чувствовала при этом себя так, будто мне прилетело бладжером прямо в живот, как порой случалось на тренировках: также больно, тошно и совершенно неясно, что делать дальше.       Сложно было даже сказать, что было правильным из того клубка чувств, что раздирал сейчас изнутри.       Страх? Сочувствие? Или проклятая вина?       Ведь это моя мать была причиной живого кошмара, через который прошел ни в чем неповинный маггл. Черт возьми, в таком дерьме даже мои обычные шуточки сейчас казались какими-то… ничтожными и особенно незначительными.       А Мэри все говорила и говорила, словно у нее прорвало плотину четырнадцатилетнего молчания. Прямо сейчас я видела ее в совсем ином свете, не чопорной аристократки, державшей весь дом в ежовых рукавицах, а обычную мать, что не смогла уберечь своего ребенка. — Но… зачем вы мне все это рассказываете? — голос резал слух своим надсадным хрипом. — Я ведь… я ведь просто случайная девочка из академии.       Мэри издала какой-то странный звук на грани всхлипа и неожиданно опустилась на кресло напротив меня: — Случайная? — отрицательно покачала головой она. — Девочка моя, за эти недели мой сын впервые за тринадцать лет траура стал… живым.       «Поверьте, представляю,» — отрешенно подумала я. — «Лучше, чем вы думаете…». — Он стал нормально питаться — вы заметили, как он набрал вес? До вашего приезда он мог не притрагиваться к еде по несколько дней, — продолжала Мэри, и я с ужасом заметила слезы в ее глазах. Боги, только не это! Я вообще не знаю, как нужно обращаться с плачущими людьми, которые в нормальном состоянии сами кого угодно доведут до слез! — Он выходит из комнаты, разговаривает с людьми… Он... он даже смеется! Пусть это больше похоже на карканье старой вороны, но… — Но я… — предательски вздрагиваю всем своим телом. — Я не сделала ничего особенного. — Вы заставили его смеяться, — в глазах железной леди блестели настоящие слезы. — Спорить. Выходить из комнаты. Жить, в конце концов. Скажите… вам обязательно возвращаться в академию?       О черт.       Вот теперь я точно не знала, что делать.       С одной стороны — Хогвартс, друзья, Том…       С другой — эта глубоко несчастная и возможно травмированная ничуть не хуже своего сына женщина, и отец, который наконец-то начал выбираться из своей толстой скорлупы наружу этому странному миру…       «Ну и что ты теперь будешь делать, умница?» — ехидно спросил внутренний голос, подозрительно похожий на голос Альфарда. — «Придумай что-нибудь! Ты же у нас мастер вранья!».       Я медленно встала, чтобы не расплескать чай (хотя какой к черту чай в такой момент, Аза!), который поставила на край стола, и с решительным видом подошла к Мэри, а потом сделала то, чего никогда бы не сделала «благовоспитанная мисс Рейвенкрофт», а именно… обняла ее.       Она застыла, как статуя, наверное, такие вольности в их кругу считаются чем-то… неприличным? Но знаете что? В такие моменты как этот приличия надо послать к черту! — Я могу приехать следующим летом, — как можно более беззаботным и легкомысленным тоном выдала я спустя минуту. — Конечно, если вы не против терпеть мои бесконечные разговоры о книгах и не слишком аристократичные манеры!       Мэри издала смех пополам с рыданием: — Вы… вы правда… — Конечно! — чуть отстранившись, весело подмигиваю одним глазом, надеясь не сорваться на позорный нервный тик. — В конце концов, кто еще будет спорить с мистером Риддлом о том, был ли Макбет на самом деле злодеем? И кто будет портить вам нервы своими теориями о классической литературе?       И плевать, что я соврала.       Плевать, что здесь я нахожусь под совершенно чужим именем.       Может быть, именно эта ложь и есть самое правильное, что я сделала в своей отнюдь не праведной жизни?