Ленка

      — Лена, Миша! — Я подняла голову, оторвавшись от ровных строк на пожелтевшей бумаге. — Идите в дом! Вон, тучи какие собираются!              К посёлку подступали большие багрово-чёрные облака, несущие внутри дождь и молнии. Вдалеке громыхнуло, и спустя секунду иголка съехала с пластинки. Анна Герман смолкла — вместо её пения зашуршали зелёные листочки на деревьях, и хлопнула калитка.              Ещё днём стояла невыносимая духота — тётя и мама нараспашку открыли все окна в доме, из-за чего занавески надувались как большие белые паруса, Сашка топил новых солдатиков в ведре, Муська спряталась под домом, а Гром в своей будке. Мишка, после того как закончил поливать огород, дремал в беседке, натянув на глаза мою кепку, дядя же уехал рано утром на работу.              Прошла уже целая неделя с тех пор, как мы приехали в посёлок. В это летнее царство, где было место только старым великам со сдутыми колёсами, соседским фруктам и ягодам, далёкой музыке с вечерних сельских дискотек, берёзовому соку, по-утреннему холодной воде в речке, разбитым коленкам, карточным играм в компании друзей яркому звёздному небу. Прошло уже пять дней с тех пор, как мы нашли труп в лесу. Пять дней с глупой ссоры. Пять дней молчания в трубке телефона.              Мишка даже не пошевелился. Со стороны он был похож на странный памятник лежащего юноши.              — Ты сегодня к Никите пойдёшь? — спросила я и положила между страниц сложенный в несколько раз обычный листочек, вырванный из тетрадки.              Не дожидаясь ответа, я поднялась на ноги. Брат лежал неподвижно уже минут двадцать — растянулся на скамейке, подложив правую руку под голову, а левой закрывая глаза от солнца. В книге, которую я сегодня начала читать, говорилось, что человеку в среднем нужно семь минут, чтобы уснуть. Достаточно семи минут, чтобы, забыв о переживаниях, провалиться в сон, чтобы сознание отключилось и поменялось местами с подсознанием. Эти строки заставили меня задуматься на минуту, вспомнить, сколько у меня уходит времени, чтобы уснуть. Я отметила абзац, в котором про это говорилось, простым карандашом.              Миша подал признаки жизни только после того, как я встала рядом с ним и бросила тень на верхнюю часть тела. Парень лениво потянулся и сдвинул кепку на голову, спрятав бойкие кудри.              — Не знаю, — брат пожал плечами, — а ты?              Не меняя выражение лица, я шагнула в сторону. Лучи солнца, которое пока не успели скрыть тучи, залили лицо Миши и подсветили растрёпанные волосы. Братец сощурил глаза, но из-за насмешливой улыбки походил на сытого кота.              Я направилась в сторону дома. Миша тут же зашевелился быстрее — уже не зажравшийся домашний любимец, а уличный кошак, ловящий какую-нибудь птицу на перекус. Он подхватил проигрыватель с пластинкой и припустил следом. Парень нагнал меня перед крыльцом.              — Ну что, пойдёшь? — спросил Миша. Тут же он громко выдал: «Кс-кс-кс», и спустя мгновение из-под дома показалась мордочка Муськи. Кошка мяукнула и шмыгнула внутрь здания.              — Иди сам, — ответила я и невольно содрогнулась. Голос был на удивление бесцветным. — Обещаю, я не буду плакать в свой суп, если ты не останешься на ужин.              «Я станцую макарену, если ты наконец свалишь» — подумала я, не решаясь сказать это вслух.              — Одному там делать нечего, — тоскливо протянул парень. Я резко обернулась и насмешливо посмотрела на него — я стояла на ступеньку выше, и мы были почти одного роста.              — Ты же сам говорил, что Вася будет, — вдалеке опять прогремело, — и девочки.              — Девочки… — передразнил Миша. — Настьку Поляк дома закрыл, а оставаться, так сказать тет-а-тет, с Муренцией и Котом…              — А что с ними не так? — перебила я, продолжив подниматься по ступенькам.              — Да как сказать… — Миша обернулся на громыхающие тучи и потратил несколько секунд на разглядывание пейзажа. — Она с ебанцой, он ебанутый.              — А ты у нас олицетворение серьёзности и воплощение благоразумия, да?              И я быстро зашла в дом.              — Вместо заумных словечек могла бы просто сказать: «Свободна как говно в полёте, но буду гнить в четырёх стенах»!              Наверное, переборщила.              Раньше жизнь в доме кипела — невозможно жить в тишине, когда у вас три ребёнка, которым вечно нужно устроить бой на смерть за возможность поиграть лишний час в приставку или за последний кусок пирога. Сейчас же, помимо меня и родственников, по дому бродило еле ощутимое напряжение. В последние дни я начала подмечать, что при виде меня, лица старших принимают какое-то настороженное и выжидающее выражение. Сегодня утром это разозлило меня настолько, что я была почти готова сделать сальто, спрыгнув с кухонного стола за завтраком, лишь бы их ожидание к чему-то привело.              Я задержалась, стягивая с ног кеды, и взгляд невольно упал на телефон противного болотного цвета. Белый листочек с кривыми цифрами насмехался надо мной — кто-то прикрепил его к зеркалу, чтобы он не затерялся. Однажды мама сказала: «Если человек не тянется к тебе, оставь его в покое» — цитировала какого-то классика перед отцом. Ему нравилось, когда мама, чуть щуря зелёно-голубые глаза, пускалась в объяснения и невольно задирала подбородок. Только она не потрудилась объяснить, как же понять, что человек к тебе тянется. А распространяется ли это правило на того, кого ты обидел? А если обидели меня, но продолжают тянуться, должна ли я «оставить его в покое»? Взрослые часто умничают, но также часто забывают сделать несколько пояснений к своим словам. Было бы неплохо, если бы при каждом разговоре выдавали список сносок.              — Жень, да ты не представляешь! Он мне уже всю душу вытянул с этими штанами! — ругалась на кухне тётя Таня. С комнаты, несмотря на открытые окна и входную дверь, тянуло жаром. Женщина продолжала ворчать, — Семеро насрали, а ему носить приспичило!              В прихожую зашёл Мишка, и нам пришлось потесниться в узком коридоре.              — Сейчас так модно, — ответила тёте Тане мама. Я украдкой заглянула на кухню. Тётя колдовала над большой кастрюлей уже несколько дней — варила джинсы сыну, а мама читала газету. Отвечала она, не отрываясь от серых страниц. — Все звёзды только такие и носят.              — Звёзды… — передразнила тётя. Её тон был идентичен Мишкиному. Порой, брат походил на свою мать чуть больше, чем одними кудрями. — Все к каким-то звёздам стремятся, а матка вари! Ещё и Лёша свой ватник…              Я аккуратно забрала листочек с номерами и вложила его между тридцать первой и тридцать второй страницей в книге — теперь из неё выглядывало уже две закладки. Сашка, сидящий на полу в гостиной, не обратил на нас никакого внимания — он был занят тем, что слушал Аллана Чумака и, видимо, заряжал очередную порцию воды. Я тихо шмыгнула к лестнице и поднялась на второй этаж, не желая сталкиваться с родственницами и их жалостливыми взглядами. Мишка тенью шёл за мной. Привидение, что прицепилось к тебе.              «Призрак здесь только ты» — шепнул из чулана под лестницей ласковый голосок, когда я проходила мимо зеркала. Тут же пришло осознание, что голос этот звучал у меня в голове, в моей черепной коробке, и с этим осознанием в висках появилась тянущая боль. На долю секунды я уцепилась взглядом за собственное отражение в зеркале и невольно ускорила шаг. Мешки под глазами напоминали огромные почтальонские сумки, а растрепавшиеся за день волосы выглядели как нити паутины в углу чулана. «Вернулась из мёртвых ещё круче прежнего» — усмехнулась я себе из зеркала, и Лена по ту сторону искривила губы в выражении крайней брезгливости.              Общество Миши порядком претило, но язык не поворачивался сказать ему об этом. Я села на кровать и щёлкнула кнопкой лампы, которую я переставила с письменного стола на тумбочку. Днём и вечером свет обычно заливал кровать — после того, как папа в детстве отругал меня, я читала только в непосредственной близости с источником света, — а ночью я отворачивала лампу. Дядя Лёша уже целую неделю работал до поздней ночи и как-то сказал, что после захода солнца из леса видно только моё окно, из которого сквозь занавески мягко просачивается свет. «Маяк для заблудившихся».              Мишка отложил проигрыватель и занял своё излюбленное место — уселся на письменный стол и достал с верхней полки небольшую жестяную коробочку, которая стояла за куклой «Алёнкой».              Парень перебирал свою коллекцию сигарет под еле различимые причитания тёти Тани с кухни. Я делала вид, что читаю, но моё внимание полностью занял листочек между тридцать первой и тридцать второй страницей. Другая закладка лежала уже за сотой.              — А Рома с Игорем будут? — спросила я, уже зная ответ. На подобные посиделки узким кругом троица редко приглашала кого-то. Стоило бы удивиться, что меня и девятиклассниц желали видеть сегодня вечером.              — Может быть Бяшка, — пожал плечами Миша, — он же сейчас у Алсаевых прописался.              — До сих пор?              — Сказал, что пока батя Мурки с вахты не приедет, — брат поднял взгляд, — и он про тебя спрашивал. В тихую, чтобы Пятифан не услышал.              Выглядел Миша недружелюбно. Невольно представила, как он сверлит подобным взглядом Ромку. Конечно, обижать меня мог только Михаил Алексеевич Тузов, — по праву наличия близкого родства, — а не какой-то мальчишка-одноклассник!              — Так пойдёшь со мной?              Я со вздохом отложила книгу к подушке.              — С каких пор Никита всех желающих в гараж пускает? — парень снова помрачнел, стоило мне глупо перевести тему. — Того и гляди, начнёте с парнями из соседнего посёлка зависать или вообще с городскими…              — Сразу с ментами! Чего кота за одно место тянуть? — недовольно буркнул брат. Секунду он о чём-то размышлял, и на его лице появилось хитрое выражение. — Мне одного оборотня в погонах хватает.              Я схватила подушку и швырнула её в сторону парня. Куда-то конкретно не целилась, но она угодила точно на стол, в то место, где стояла открытая жестяная банка.              — Твою.! — Мишка не закончил и быстро поднял подушку, проверяя сигареты на сохранность. Внутри зашевелилось беспокойство, но я оставила на лице недовольно-злобное выражение. Шутки про ментов, Анискина и Коломбо порядком надоели. Подушка упала на пол. — Чокнулась?! С детства умом не отличалась!              Вместо ответа я молча подняла книгу над головой, будто собиралась отправить её в полёт следом за подушкой. Интерес к разговору с Мишей пропал, хотелось наконец остаться в тишине. Если хочет раскидываться глупыми подколами и тратить время на пустую болтовню, то пусть пристаёт к Сашке или идёт сплетничать к маме и тёте!              — Ну и тухни в четырёх стенах! — вскликнул парень, и у меня от сердца немного отлегло — в голосе не слышалось обиды.              Перед тем, как выйти из комнаты, брат спрятал баночку на своё место, а я совсем по-детски показала ему язык. Миша ушёл, но подушка, которую он не удосужился кинуть в отместку, теперь смотрела на меня с укоризной.              Я поднялась с кровати. Миша просто беспокоился. «Не просто!» — тут же возразила я себе же. Разговаривай я вслух, то можно было бы подумать, что действительно начала сходить с ума в этом доме. Да, может Мишка и беспокоился чуть больше, чем взрослые, но ведь это он успокаивал меня по ночам. Мама, дядя и тётя даже не догадывались, что скрывается в чаще леса, какие твари ползают у нас под окнами в ночи и какие секреты прячет темнота под моей кроватью.              Подо мной заскрипели пружины. Рука, будто на запястьях были невидимые ниточки, сама потянулась к краю, а после мешком свалилась вниз. Костяшки на секунду засаднило, но боль отошла на второй план, спряталась где-то в подсознании, когда я нащупала картон. Не у одного Мишки были секреты в коробках.              Пять дней назад, как только я переступила порог своей комнаты на втором этаже дома, стоящего на самом краю леса в богом забытом посёлке, мне казалось, что в общем-то всё идёт хорошо, до тех пор, пока меня не затошнило. Мне показались мгновением те несколько секунд, которые требовались, чтобы добежать до туалета — меня вывернуло, и, так мне по крайней мере казалось, мой организм пытался выблевать в унитаз не только скудный завтрак, но и сам желудок. Перед глазами сменялись картинки: белая рука, с налипшими к ней еловыми иголками, школьная юбка клюквенного цвета, гараж, красные вставки в дутых сапожках, серые лица детей на плакатах, открытый гроб отца. При последнем воспоминании раздавался ещё и крик бабушки — пронзительный, набирающий силу такого ужаса, что казалось, что она сошла с ума. Крик матери, хоронившего своего ребёнка. Из-за этих картинок и резко обрывающегося крика, ванная комната крутилась каруселью. Мне только и оставалось, что вцепиться в унитаз и остаться один на один с уродливой крысой страха и давящим ощущением на плечах, будто кто-то возложил на меня все грехи этого мира.              А потом тишина в трубке телефона.              «Полина?» — сразу, стоило девочке на другом конце сказать: «Алло?». Несколько секунд тишины, и она, не ответив, опустила трубку.              До Антона я дозвонилась только на вторые сутки. Трубку взяла его мама и, только услышав моё имя, сказала, что сына сейчас нет дома.              Роме набрать не решилась — в последней момент рука замирала над диском.              Номера Алсаевых у Миши не оказалось.              — Творится чёрт-те что, — вслух сказала я, продолжая пальцем расковыривать уголок коробки, и тут же скривилась. Так рассудительно обычно говорили дети, повторяющие слова родителей. В моём же случае, это были мысли дяди Лёши, просто я не «шокала».              Снова загремело. В этот раз ближе, громче, даже показалось, что дом слегка завибрировал и затрясся. Голос разума твердил, что такого быть не может — ударь молния даже на территории нашего двора, здание бы не вздрогнуло, — но я всё равно прислушалась к шуму в доме. Еле различимые голоса женщин смолкли, но позже шушуканья возобновились. Из моего положения, в окне был виден лишь небольшой кусочек грозовой тучи. Слишком быстро они шли в сторону севера. С минуты на минуту должен был начаться дождь, и через пару дней у посёлка начнётся гайморит. Ну, это если верить синоптикам по радио, передающим мини-апокалипсис аж на три дня.              Через четыре минуты я почувствовала призрачный запах приближающегося дождя. Наверное, придумала его себе, увидев первые, будто несмелые, капельки на стекле. Ещё спустя пятнадцать минут хлопнула входная дверь и раздались излишне громкие причитания тёти — это ушёл из дома Мишка, наплевав на погоду. На душе заскребли кошки. Не стоило тешить себя мыслью о друзьях — Никита и Вася в первую очередь были товарищами брата, не моими. Интересно, чем сейчас занимаются части бывшего Вольтрона? Тоша мог бы играть в приставку со своей сестрой, — тут я вспомнила, что несколько Петровских картриджей лежали у меня; Полина наверняка сейчас смотрела «Твин Пикс» — ей нравился этот сериал, и она постоянно пересказывала мне сюжеты серий; Бяша задирал нос в компании моего брата и своей сестры — потом будет козырять этим перед Ромой; а Пятифан…              Темнота медленно заполняла комнату, а я продолжала лежать на спине и ковырять уголок коробки, пока с первого этажа не раздался голос мамы:              — Елена, тебя к телефону!              На секунду я замерла и, быстрее, чем мозг смог переварить информацию, чуть ли не бегом бросилась из комнаты. Могла бы поставить рекорд на какой-нибудь школьной олимпиаде!              — Кто там?! — спросила я, перепрыгивая через ступеньку. Все мои действия сопровождались сильным топотом.              — Осторожнее! — обеспокоенно сказала мама, когда я спрыгнула и запнулась об половик. — Ноги хочешь переломать?!              — Мам, кто там? — нетерпеливо потянулась за трубкой я, чувствуя приятное тепло в животе, будто в желудке растопили крохотную печку.              — Твоя подружка, — отозвалась мама и, передав мне трубку, неспешно направилась в гостиную.              Не дожидаясь, пока мама скроется в комнате, я нетерпеливо прижала телефон к уху. Почувствовала себя пятилетней, бегущей к валенкам утром первого января, где меня уже ожидал подарок. Эти чувства намного приятнее, чем крутящаяся комната.              На тумбочке, где стоял дисковый телефон, лежал свежий выпуск газеты. Братья, дядя Лёша и тётя Таня их не читали. Это была привычка мамы: с утра пораньше за завтраком лениво читать газету, а после рассказывать самые интересные новости. Может в Москве новости и были интересными, но здесь до сих пор по большей части писали о пропавших «зимних» детях и разбавляли статьи с жутковатыми предположениями старыми анекдотами про Штирлица. Газета была открыта в середине, и я уцепилась взглядом за первые строчки:              «… на вопрос о том, почему она не стала заявлять о пропаже дочери спустя неделю, Яна отвечать отказывается. Соседи утверждают, что у убитой были напряжённые отношения с родителями, и она часто не ночевала…»              — Алло? — спросила я в трубку и подтянула к себе газету. Писали про девушку, труп которой нашёл Гром.              На другом конце что-то зашуршало. Девочка молчала.              — Полина?              Шорох пропал.              — Лена?              Я почувствовала толчок страха. Неприятный, жутко зудящий, как укус комара. Он засвербел в районе затылка. Это не Морозова.              «Прошлое настигает тебя в самый неожиданный момент» — эту фразу я один раз услышала в каком-то советском чёрно-белом фильме и тогда не смогла понять. Как же то, с чем ты знаком, может застигнуть тебя врасплох? Но сейчас я поняла. Это было сродни ударом обуха по голове.              — Лена!              Из-за этого хриплого булькающего голоса, все мои мышцы напряглись, как струны гитары, натянутые на две октавы выше положенного. Несмотря на то, что на улице был ливень, дома стояла духота не меньше той, что была днём. Но у меня выступил холодный пот.              — Кто это? — спросила я, попытавшись звучать уверенно. Голос разума, к которому я взывала из-за звучания флейты, тихонько нашёптывал, что мои предположения не верны. Не мог звучать этот голос в трубке, не мог случиться этот телефонный звонок.              В конце концов, мой номер мог оказаться не только у Полины, но и у других одноклассниц — я же написала его в анкете у Морозовой.              — Ле…а, — снова раздался непонятный шум.              «Да это же метель завывает! Буря пробралась в телефон и провода!» — с истеричным смешком подумала я.              — …ы …дё…              Я оглянулась. Из гостиной не доносилось не звука, хотя по времени как раз должен был идти тёть Танин бразильский сериал, в котором главными героями являлись близнецы, один из которых оказался в детском доме, а второй рос в богато-украшенном особняке. На кухне тоже была тишина — молчал старый холодильник, и Муська не играла с контейнером из Киндера. Даже дождь перестал стучать по крыше и крылечку. Остался только шум в трубке телефона, да тусклый свет от единственной лампочки на потолке, украшенной фестонами паутины.              — Мы ждё…              Меня пробрала дрожь. Я чувствовала, что за спиной кто-то стоит. Надя. Это была Надя, такой, какой я видела её в кабинете директора школы. Надя в своей белой блузке и чулках, в серой юбочке, мелко трясущаяся и смотрящая на меня широкими замыленными глазами, как у стухшей рыбы.              В темноте кухни раздался звук… или я подумала, что раздался: шлёпанье босых ног.              — Мы ждём, Лена.              Звонивший закончил разговор — было слышно только уханье зуммера и странный треск, будто телефон находился под напряжением. Медленно, словно в замедленной съёмке, я отложила трубку на тумбу. Из газеты на меня смотрела убитая девушка: яркий макияж, разноцветный хаер на голове и лицо, напоминавшее зайца в силках. Некоторое время я разглядывала фотографию, пытаясь отвлечься, побороть страх и убедить себя, что это чья-то несмешная шутка, когда глаза студентки повернулись на меня.              Они встретились с моими. Вытянутое лицо с острыми скулами нервно дёрнулось, губы неявственно сильно натянулись в злобную улыбку. Морщины, как мерзкие сколы на плитке, испещрили лицо в уголках глаз, возле рта и на лбу. Девушка вмиг превратилась в древнего монстра, как на страницах комиксов. Левый глаз подмигнул. Губы растягивались так сильно, что уже были видны чёрные дёсны.              Коридор медленно наполнялся зловонным запахом канализации, со всеми ароматами отбросов и отходов. Во рту появился кислый привкус, как если бы мне в него запихали горсть монет. В глотке застыл крик — получалось вдавить из себя только жалкий писк.              Шлёп. Волосы встали дыбом. Шлёп.              Сквозь шлёп различались тяжёлые вздохи, будто то, что скрывалось в темноте, испытывало сильную боль. Я резко обернулась, отшатываясь назад, и задним местом ударилась о тумбочку. Никого. В коридоре не было ни Нади, ни кого-либо ещё.              Тут раздался тихий и быстрый стук в окно. Наконец из рта вырвался вскрик, но мама с тётей не вышли в прихожую, даже не спросили, всё ли в порядке. Казалось, что дома я осталась совсем одна. Стук повторился, и разыгравшееся воображение подбросило картинку: длинные, бледные, как рыбье брюхо, пальцы, на которых зияли дыры, наполненные мелкими червями, стучали по стеклу. Лицо обдало жаром — так быстро колотилось сердце, — и я вцепилась рукой в край тумбы.              — Это сон…              Собственный голос звучал изменено — так, словно я сама себе нашёптывала на ухо. Да, верно, это просто сон. Я много дней провела, раздумывая над пропажей детей и ролью Хозяина леса в этих историях. Просто придумала. Прав был Мишка, когда сказал, что умом я не отличаюсь.              Я сглотнула слюну, отдававшей желчью, и заставила себя податься вперёд. Если это сон, то сейчас будет просто очередной поворот. Цок-цок. Может быть, я окажусь на пляже Евпатории, прогуливаясь по берегу моря, а может буду стоять в московском метро и глазеть на быстро прибывающие и отбывающие поезда. Что угодно, главное — подальше отсюда. Тук-цок-цок. А утром я встану с неприятным ощущением, что ночью мне приснился кошмар, выпью чаю и продолжу читать низкосортный детектив, где убийцей окажется садовник. Пальцы ухватились за тонкую тюль. Цок-цок.              Выглянула в окно. На дворе стояла тёмная ночь: света из прихожей хватало только на маленькое крыльцо, дальше шла непроглядная тьма. Дождь всё ещё шёл, но его не было слышно. Будто наш дом стал звуконепроницаемым. Забор с калиткой едва различался.              Сама не знала, что творила. Я приблизилась к окну, носом почти касалась окна, и на стекле то появлялось, то пропадало запотевшее пятнышко. Глянула вниз. Пусто. Только клумба с бархатцами.              Чернота впереди зашевелилась. Казалось, что она накатывает и медленно окутывает наш дом и двор. Силуэт отделился от неё, сделал шаг к забору и обхватил своими ужасными пальцами доски. Я ещё раз оглянулась: на тумбочке лежала газета с совершенно обычной фотографией, а за пределами круга света от лампочки на потолке ничего не было видно. Даже первая ступенька на лестнице вела в чёрную пропасть. «Так и выглядит вход в ад» — спокойно подумала я.              Лампочка на крыльце несколько раз мигнула и почти сразу зажглась, лизнув светом пятачок перед домом. Фигура приобрела очертания. На меня смотрели испуганные глаза ребёнка с лица дряхлого старика.              Из кухни снова раздался звук: сосущий звук, с которым вода утекает в трубу в раковине. Слишком громко для нашей крохотной раковины. Тени запрыгали по стенам — люстра раскачивалась из стороны в сторону, и прикреплённая бахрома по краям колыхалась, будто от ветра. Только здесь не было ветра, не было даже маленького сквозняка. Мелкая мошка билась о лампочку, обжигалась, но продолжала упорно пытаться сесть на тонкое стекло. Сквозь шум слива воды, я различила ещё один звук. Хлюпающий. И тут лампочка затрещала.              У меня было лишь мгновение, потому что свет начал меркнуть. Меркнуть также быстро, как приближался хлюпающий звук.              «У людей нет инстинктов — этим мы и отличаемся от животных» — так говорила нам учительница биологии в школе. Сейчас бы могла с ней поспорить — я действовала на автопилоте: дёрнулась к двери и налегла на ручку. На секунду, за безумным страхом и колотящимся в глотке сердцем, проскочила мысль: «Она не откроется. Я заперта здесь». Но дверь покорно открылась, и я вывалилась на крыльцо ровно в тот момент, как погасла лампочка в прихожей. Внутри дома было темно, хоть глаз выколи. Теперь входом в ад стало всё здание.              — Мам?.. — тихо спросила я, всё ещё пытаясь убедить себя, что всё происходящее — шок, после увиденного в лесу или глупый сон, или чья-то несмешная шутка, или… Или я просто сошла с ума. — Мама! — крикнула я в пустоту дома, и мой голос поглотила темнота. — Мама! Тётя Таня! Саша! Хоть кто-нибудь!              За спиной раздался хриплый смешок. Я обернулась на ватных ногах. Первое, что увидела — страшную и мрачную улыбку. Улыбку трупа.              Капли дождя падали на голову, стекали по волосам на грязный зелёный бесформенный свитер. Цвет её кожи напоминал белое брюхо гнилой рыбы, а посиневшие кончики пальцев выглядели так, будто по ним колотили молотком. На серой юбке цвели чёрные капли. Собственное прошлое медленно меня переваривало.              — Надя? — одними губами сказала я и тут же пожалела. Улыбка девочки расширилась, стали видны торчащие вперёд зубы. То, что мне показалось смехом, на самом деле было прерывистым свистящим дыханием.              Надя отпустила забор, её руки безвольно повисли вдоль тела. В моих воспоминаниях она оставалась высокомерной девчонкой, в серых глазах которой читалось одна лишь насмешка, но то, что я видела сейчас, заставляло сердце индеветь. Передо мной стояла пропавшая полгода назад одноклассница… Или призрак пропавшей полгода назад одноклассницы?              Нереальность происходящего всё сильнее окутывала меня. Разве Алиса не сказала, что она и Хозяин вернутся только зимой? На дворе стоял жаркий июль, ни одной снежинки на земле или небе. «Но имеет ли Надя какое-либо отношение к зверятам? Была ли у неё маска?» — нашёптывал мне звонкий игривый голосок. Он был похож на любопытные вопросы, которые обычно взахлёб задают дети.              Надя моргнула: медленно, сначала сомкнулся один глаз, потом второй. Она слегка покачивалась взад-вперёд, словно была пьяной. Девочка напоминала плохо сделанную куклу, части которой были непропорциональны и плохо сделаны. Своего рода монстр Франкенштейна. Но когда Надя сорвалась с места и кинулась в лес, она двигалась очень… живо!              Лампочка над моей головой накалилась и лопнула. На крыльцо посыпались осколки и несколько, я их почувствовала, попали мне в волосы. Гудящая темнота стремительно поступала ко мне.              Что-то холодное коснулось плеча, поползло к шее. Пальцы. Разбухшие и пахнущие отходами. Я побежала быстрее, чем они сомкнулись.              Я не разбирала дороги — просто бежала, не обращая внимания на то, как впиваются камни в ноги, как дождь хлещет по лицу, и как быстро намокли носки. Я бежала от чудовища, вылезшего из слива раковины, и сама не осознавала, что преследовала Надю — её смутный зелёный свитер мелькал между ветвями и деревьями. Она вела меня в лес тропинкой, о существовании которой, возможно, я знала в далёком детстве.              В ноздри больше не бил запах канализации. Он сменился запахом леса и дождя, от которого начала кружиться голова. Я плохо соображала, что я делаю: я падала, поднималась, поскальзывалась на мокрой траве. Не разбирая дороги, я углублялась всё дальше в лес и слышала за спиной хлюпающий звук. Тот, кто меня преследовал, наверняка носил галоши, наполненные водой. Когда глаза чуть-чуть привыкли к темноте, я пыталась кричать, пыталась достучаться до Нади, попросить её слегка замедлиться, но она пряталась за стволами и, казалось, с каждой секундой отдаляется всё больше. Мне хотелось верить, что Надя не ведёт меня прямо в логово Хозяина. Я не знала, сколько прошло времени — я не чувствовала боли, не чувствовала холодных капель дождя. Был лишь жар глубоко в грудной клетке, да кровь, что стучала в висках и поднималась к глотке.              И всё равно была надежда, что это просто сон. Просто игра воспалённого мозга, из-за событий последних лет. Просто я устала, перегорела, и всё свелось к таким кошмаром. Разве мне не снились ужасы после смерти папы? Разве я не просыпалась в слезах после смерти бабушки? Разве этот посёлок уже не пугал меня подобными страшными, но достаточно безобидными картинками? Я прикусила щёку — рот мгновенно наполнился металлическим привкусом крови — и зажмурилась, когда очередная ветка хлестнула меня по щеке.              Я снова упала — запнулась обо что-то твёрдое. Местность резко перестала быть ровной, и я в ужасе поняла, что качусь куда-то вниз по пригорку. Пальцами пыталась уцепиться за корни или ухватиться за выступающие камни, но найти их удавалось только рёбрами. Склон оказался слишком крутым. Мокрый песок попал под одежду, в волосы, даже набился в рот. Я обхватила голову руками, пытаясь уменьшить количество ударов по ней. Остановиться не удалось, и меня выкинуло к водоёму — ноги по пояс были в ледяной воде.              Потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя, и дать картинке перед глазами выровняться. Всё тело ныло, и только сейчас я почувствовала, что икры ног горят огнём от малейшего движения. Если это сон, то он слишком реальный. Я пошарилась рукой справа от себя, наткнулась на очки и, хоть в темноте не могла рассмотреть линзы на целостность, вернула их на место. Дождь в этом месте шёл не такой сильный — редкие капли падали с неба, на котором сквозь тучи выглядывали звёзды и небольшой кусочек луны. Полнолуние. Сейчас меня растерзают местные оборотни.              Я попыталась встать на ноги, и рука вспыхнула такой болью, что перед глазами заплясали красные точки. Рукав футболки был порван, и на нём расплывалось большое тёмное пятно. Наверное, распорола об камень. Я сглотнула ком в горле и поблагодарила бога за то, что это было плечо, а не моя голова или глаз. Молитв я не знала, но думаю, что и простого «спасибо» будет достаточно.              В лесу было тихо. Я прислушалась, но ни хлюпающих шагов, ни свистящего дыхания не было. На поляне стояла зловещая тишина, и даже дождь не мог её нарушить.              «Не поляна» — болью пронеслось в голове, пока я поднималась на ноги, прижимая царапину ладонью. Сквозь панику я начала вспоминать это место. Здесь мы с папой собирали клюкву несколько лет назад. Здесь в детстве дядя Лёша учил меня отличать съедобные грибы от поганок. Сюда мне и Мишке взрослые запрещали ходить. Я отшатнулась назад, выбираясь из воды как можно быстрее. Болото. Ближайшее болото к посёлку, про которое бабушка Маша сочиняла сказки и рассказывала мне и братьям: про Кикимору и Водяного, что утаскивали детей на дно; про храброго богатыря, который потерял коня в этой воде; про русалок, которые вытаскивали сундуки с золотом, если спеть им песню. Ещё были и реальные истории — бабушка рассказывала о группе партизан, что жили у нас в лесу во время войны. Среди этих партизан был и её родной брат. Дедушку Севу я уже почти и не помнила — он умер от артрита ещё в тысяча девятьсот восемьдесят шестом.              Лунный свет омывал кусты и редкие деревья, чьи стволы были покрыты мхом. Головокружение от падения отошло на второй план, страх снова начал просачиваться сквозь кожу. Паника нарастала внутри. Были ли ещё дети, которых также загнали в лес? Бабурин? Через сколько плакат «ПРОПАЛ РЕБЁНОК» с моим лицом будет висеть рядом с плакатом Семёна? Надя? Я оглянулась, щуря глаза, но девочки нигде не было. Она бы не смогла аккуратно спуститься сюда — слишком мокрая земля, да и в темноте не было видно обрыва за кустами. Куда же делась Надя?              И всё же эта тишина мне не нравилась. Мне уже приходилось бывать ночью в лесу, и я прекрасно знала, что жизнь здесь бьёт ключом всегда. Уханье совы, шелест листвы, трещание сверчков, тявканье лисиц — всё это и многое другое всегда наполняло лес.              — Надя? — голос больше походил на тихий свист, который получается у детей, когда они учатся свистеть. И снова ничего. И снова тишина.              Надо было уходить. Впереди был валежник — большой, который нельзя было обойти с боку, но за которым было рукой подать до тропинки в посёлок. Мне нужно было только добраться до домов, и я буду в безопасности. Аккуратно, стараясь идти по самому краю, я направилась в его сторону.              «Что случилось с мамой, тётей и Сашей?» — крутилась мысль в голове на грани с паникой. Куда делась моя семья? Всё ли с ними в порядке? Всё ли хорошо с дядей, который сегодня должен был обчёсывать на пару с Тихоновым Зелёную? И что с Мишкой? До сих пор ли он просто сидит в гараже Мартынова, пьёт пиво и горланит с друзьями песни под Васину гитару? И не пострадали ли Рома, Полина, Антон и Бяша? Не случилось ли такого, что за Петровым пришёл Бабурин и также увёл в лес? Я на мгновение остановилась и прислушалась, будто бы приятель и правда мог быть недалеко. К глазам подступили слёзы, но я тут же растёрла их грязной ладонью. Сейчас не время плакать, я не смогу просто сбежать к брату. Я осталась совсем одна.              Я собиралась пойти дальше, но тут раздался треск ломающихся веток. Истерика подступила, спина покрылась липким холодным потом, а царапина заболела так, будто на неё посыпали солью. Пальцы здоровой руки потянулись к шее, но ничего не нашли. Крестик был у Сашки. Я замерла, словно была насекомым, почувствовавшим опасность.              Треск больше не повторялся, но тут из темноты донеслись тихие всхлипы. Возможно ли, что сказки бабушки про Кикимору были не простой выдумкой? Как там говорилось? «Сказка — ложь, да в ней намёк. Добрым молодцам урок»? Рыдания раздавались со стороны болота, за одним из поваленных деревьев. Я секунду помедлила и пошла дальше. Мне больше не хотелось думать о том, что это могло быть, какие ещё чудовища скрываются в ночи. Я чувствовала, что если начну размышлять на эту тему, то точно рехнусь.              Дальше насыпь заканчивалась, и начиналась мелкая вода. Пара шагов, и ноги начали вязнуть в топкой грязи. До валежника оставалось метров сорок, может быть пятьдесят — совсем ничего, но это расстояние ощущалось сотнями километров, как дорога от посёлка до Москвы. Я снова посмотрела в ту сторону, откуда раздавались всхлипы, но там по-прежнему никого не было. Боль разлилась по плечу, когда я случайно сжала руку чуть сильнее. Не стоит здесь задерживаться — то, что гнало меня в лес от самого дома, могло вернуться в любой момент. Нужно лишь перебраться через валежник и добраться до тропинки.              Я шла дальше, глядя на землю, чтобы видеть, где будет следующая кочка, но среди низких неприметных кустов и камышей различить их было непросто. На мне не было никакой обуви, и ноги скользили на мокром мхе. Резкие тени извивались, скакали от дерева к дереву, играя с моим воображением. В одной из книжек о пиратах я читала про огни святого Эльма — это фонарики, что появляются на концах острых и высоких предметов при определённых погодных условиях. Также в книге говорилось, что иногда они принимают странные формы, из-за чего появилось множество легенд и суеверий. Могут ли они оказаться в нашем лесу? Может быть, Надя была одним большим огонёчком очень своеобразной формы?              Валежник представлял из себя насыпь старых веток, щедро посыпанных еловыми иглами — пока я бежала из дома, они больно впивались в ноги, будто я ступала не по упругому ковру, а по битому стеклу. Я сглотнула и ухватилась здоровой рукой за самую крепкую и большую на вид ветку, чей кончик указывал в небо.              — Э-эй! — раздался сзади крик, из-за которого я оступилась и отпрянула назад. Стук бешено стучащего сердца эхом отдавался в висках. — Эй, помогите! По-жалуйста, помогите!              Я медленно обернулась. В детстве меня учили молиться, и в памяти даже остались обрывки о том, как мы с бабушкой и Мишей ходили в церковь. Тяжёлый, но приятный запах ладана, громкий голос батюшки, свечки в маленькой коробочке на входе. Восьмилетний Мишка тогда обхватывал меня за талию и приподнимал, чтобы я могла поджечь свечку и поставить её на свободное место. Бабушка завязывала мне красивый цветастый платочек, и просила нас с братом вести себя потише и не хулиганить, но сейчас, спустя года, мне казалось, что мы замолкали не из-за наказа женщины.              В болоте кто-то был. Кто-то размахивал рукой, и теперь я могла расслышать плеск воды и даже стук капель об листву. Небрежно смахнув влагу с очков, я сощурилась, и разглядела зелёное пятно.              «Зелёный свитер» — шепнул в голове звонкий голосок. Он был до того довольным и сытым, что меня передёрнуло. Хотя, возможно, то было от холода. Если выберусь отсюда, точно свалюсь с температурой.              Я несмело шагнула вперёд, на соседнюю кочку. Кричащий забарахтался в воде живее и активнее, хотя по голосу было слышно, что он тратит на это последние силы. Это был крик умирающего, который хватался за последнюю надежду.              — Ле-на! — до того сильно клацнули зубами, что я услышала этот звук на расстоянии. — Не бросай меня! Помоги! Помоги, пожалуйста! Вы-вытащи меня отсюда!              Меня снова затошнило. Опять Надя. Надя Черёмухина, за которой я следовала. Неужели это встреча пропавших одноклассников? Придут ли к нам сегодня Семён и Катя? Предоставиться ли мне возможность познакомиться с Сенечкой Талалаевой и Вовой Матюхиным? Может быть, к нам присоединится кто-нибудь ещё? Мне бы не хотелось, чтобы этой ночью из гроба вылезла Смирнова.              Конечности окоченели — я не знала, что делать. Эта Надя отличалась от той, что стояла возле забора: девочка была очень худой, на щеке желтел кровоподтёк, глаза впали. Зелёный свитер был мокрым и грязным, порванным на горле. Но ведь в объявлении писали, что она пропала, не дойдя до дома после школы, и в последний день я видела её в блузке и юбке. Та Надя, которую я помнила, никогда бы не надела подобную бесформенную вещь. И всё же Черёмухину так и не нашли: тогда организовали масштабные поиски, прочёсывались не только посёлок, но и самая чаща, наверное, даже это болото. Все взрослые стояли на ушах, и мне казалось, что вот-вот начнут вламываться в дома, лишь бы найти пропавших. Было жутко осознавать, что всё это время дети могли находиться в посёлке.              Девочка цеплялась за поваленное дерево, стоя по грудь в склизкой воде, и смотрела на меня округлившимися от страха глазами. Я колебалась ещё несколько секунд и направилась обратно к валежнику.              — Нет! Нет-нет-нет-нет-нет! — завопила за спиной Надя. У неё была самая настоящая истерика: она билась, кричала и рыдала. Так кричит зверь, попавший в капкан.              Я ухватилась за ветку, которую приметила ранее, стараясь дышать полной грудью и не паниковать. Как только я окажусь в безопасности, выплакаюсь вдоволь, но сейчас слёзы — это непозволительная роскошь. Я потянула ветку на себя. Из кучи валежника послышался треск, походивший на стук костей друг от друга. «Может быть внутри кто-то быстро стучит зубами?» — пронеслась глупая мысль, пока я наседала всем телом, стараясь не задевать царапину. Ветка неохотно поддавалась, пока не переломилась.              Я снова упала, и земля подо мной хлюпнула. Надя сзади всё продолжала кричать, и я переживала, что на её крик может кто-то прийти. Даже если это будет не монстр из канализации, а какой-нибудь лесной обитатель, то встреча всё равно должна получиться не из приятных. Ветка, которую мне удалось вытянуть, была гнилой и сырой, но должна была выдержать небольшой вес Черёмухи.              Часть меня вопила, чтобы я плюнула на эту затею и поскорее выбиралась отсюда, но вторая половина требовала остаться. Надя была мерзкой эгоисткой, типичной подпевалой и завистницей, но это не значило, что она заслуживала умереть в какой-то луже. Я сглотнула и почувствовала, что во рту не осталось слюны. Мне очень хотелось верить, что не зря сейчас играю в героя.              — Помоги-помоги-помоги-помоги, — бессвязно забормотала девочка, когда я подошла. Она тянула ко мне посиневшие пальцы — на некоторых не было ногтей. На таком расстоянии было видно и большое количество синяков на руках, и длинный тонкий след на шее.              — Если… — я прерывисто вздохнула. Голос звучал неуверенно, испуганно. - Если ты не Надя… Я размажу тебе голову этой палкой, поняла?              Девочка закивала головой, хотя мне показалось, что она так и не поняла смысла слов.              Надя схватилась за палку, и я медленно, контролируя каждое своё движение, потянула её на себя. Руки заныли, и я почувствовала, как дерево режет ладони. Наверное, нахватала заноз. На мгновение показалось, что всё получается, что Надя понемногу выходит из воды, но девочка вновь неразборчиво и испуганно забормотала. Она мелко подрагивала то ли от страха, то ли от холода, а, может, и от всего вместе. Приходилось постоянно переставлять руки, хвататься за разные места — палка так и норовила выскользнуть из ладоней из-за мокрого мха. От усилия на лбу и висках появились капельки пота.              «Как долго Константин Владимирович будет мне мозги в участке парить?» — возникла мысль. Подозреваю, что очень долго — лейтенант всю неделю меня таскал на ту поляну, где был труп, и даже попросил дядю Лёшу почаще спрашивать у меня и братьев, не видели ли мы чего-нибудь или кого-нибудь подозрительного. Мишка же теперь часто ворчал: «И так у этой рожи ментовской раз в неделю отмечаться приходится, так теперь он у нас дома трётся».              — Ухватись… за дерево, — жмурясь от усилия и боли, просипела я.              Если бы она могла хоть немного приблизиться, то я смогла бы подать ей руку. Но всё равно оставался страх, что Надя может утащить меня за собой в воду. И обороняться придётся одной гнилой палкой. Может, если я смогу выбраться, выпросить у Мартынова кастет? Или спросить, где Рома взял нож? Мне кажется, это будет в случае чего полезнее, чем какой-то крестик на цепочке.              Девочке удалось схватить сук и немного подтянуться на нём. Я вытянула пораненную руку вперёд, ногой упираясь в корни дерева. «Неупастьнеупастьнеупастьнеупасть» — вертелось в голове, пока я пыталась ухватиться за ладонь Нади.              Пальцы девочки коснулись моих. Антон как-то заикнулся, что если найти хотя бы одного пропавшего ребёнка, то дадут какую-то награду. Ромка презрительно отмахнулся от этих глупых мечтаний и с видом знатока заявил, что самой большой наградой будет ножичек из коллекции Тихонова или простая грамота с благодарностью. Петров же верил, что на эту награду как минимум можно будет купить целую коробку «Киндеров». Вот мне и выпал шанс проверить, кто же из мальчишек прав. Я схватила ладонь Нади. Её рука была ледяной.              Сначала раздался звук. Тот самый треск ветвей со стороны леса, звучащий над головой. Я оглянулась: на пригорке стоял огромный чёрный силуэт. Надя тоже его увидела, и болото потянуло её назад. Мокрые пальцы девочки выскользнули из моей хватки.              — Нет-нет-нет, — в панике зашептала я, нагибаясь ещё ниже. Затылком я чувствовала промозглое дыхание силуэта. Проверять, кто же именно это был мне совершенно не хотелось. Надя только больше забарахталась, совсем не помогая.              Зашуршали ветви кустов. Я оглядывалась каждые несколько секунд, боясь, что Нечто двинется в нашу сторону. Девочка заплакала, и я испугалась, что она сейчас потеряет сознание. Вот бы у нас в запасе было ещё десять минут.              Со склона посыпались камни. Они стучали друг об друга, об корни деревьев и с тихим «бульк» скатывались в воду. Силуэт двигался медленно, будто боялся оступиться и сорваться. Это было бы больно.              У Нади началась истерика. Она рыдала навзрыд и била руками по воде, теперь даже не стараясь ухватиться… хоть за что-то. Её искорёженное лицо было ужасным и страшным — не хватало только улыбки трупа, которая была у неё перед домом. Я оглянулась последний раз: силуэт практически спустился.              «Если он увидит меня, то это будет концом, — отрезвил меня звонкий голос. — Нужно делать ноги».              — Э-эй! — завопила Надя, и у меня появилось желание огреть её палкой. — Не бросай меня!              Я медленно отступала назад, не сводя глаз с силуэта. Он действительно был огромным, но двигался рваными и дёрганными движениями, чуть прихрамывая. Силуэт двинулся вправо, в обход болота, и в сторону от валежника. Хотелось верить, что он не видит меня в этой темноте, среди всей тресты и камышей.              Я юркнула за первое попавшееся дерево и прижала ладонь ко рту. Воздух получалось втягивать слишком шумно, свист, казалось, раздаётся по всей поляне, выдавая моё местоположение. Надя всё вопила, кричала и молила, чтобы я вернулась за ней, чтобы не смела оставлять её. Комбинезон намок, стоило мне усесться на мокрую траву. Я подогнула к себе колени — они были разбиты и к ранам налипла грязь — и попыталась сжаться в комок. Что-то шло по кочкам с другой стороны болота, возбуждённо втягивая воздух и наслаждаясь дёрганьями Нади. Рот наполнился сладкой слюной, и я почувствовала, что меня вот-вот вырвет.              По лесу разнёсся душераздирающий крик. Я зажала голову руками и уткнулась лбом в колени. Так в детстве затыкаешь уши, когда стоишь на перроне и видишь приближающийся поезд. Меня колотило, а сердце колотилось не в груди, а в горле и в висках, готовое то ли встать, то ли выпрыгнуть. Горло будто драли изнутри наждачкой, а воздух, проникающий в лёгкие, был кислым и на вкус напоминал гнилые лесные орехи. Перед глазами всё плыло, хоть очки, на удивление, были на месте. По ощущениям мне оставалось несколько минут до потери сознания.              Я потеряла счёт времени. Медленно, из самых тёмных уголков сознания, начала выплывать физическая боль: царапина на плече пульсировала так, что хотелось кричать, колени саднило, ладони горели огнём, а боль в рёбрах нарастала с каждой минутой — я читала о подобном и сейчас боялась, что могла сломать их во время падения. Ещё болел нос — я шмыгнула им, и рот наполнился металлическим привкусом крови. Юшку я утёрла запястьем, размазав её по щеке. И всё же страшнее всего были мысли: они жужжали в голове, словно большой рой ос, и этот рой жалил каждый раз, когда я прислушивалась и слышала Надю. В тишине я слышала каждый её всхлип, каждое слабое «пожалуйста», каждый вскрик.              И всё же, когда наступила тишина, я пришла в животный ужас. Лес наполнился привычными звуками: где-то заквакала лягушка, еле различимый шорох листьев из-за дуновения ветра, писк зайцев, хлопот крыльев птиц, возможно даже совы, охотящейся на полёвок. Сжимая в руке палку, я немного выглянула из своего укрытия.              Ничего. На поляне ничего не было, кроме насекомых и земноводных. Из-за поваленного дерева не было видно и места, где тонула Надя, но на кочках рядом не стоял никакой силуэт.              Ветви валежника царапали руки и ноги и опасно прогибались на каждый мой шаг. Я прислушалась, но кроме ветра, качающего верхушки сосен, ничего страшного не было. В некоторые моменты он начинал выть слишком громко, и на меня накатывало оцепенение — вдруг, это опять начинает кричать Надя?              «Бог приглядывает за пьяницами и детьми» — раздались в голове слова дедушки, когда я добралась до вершины. С этой высоты поляна выглядела умиротворённо, только обрывок ткани зелёного цвета выделялся на фоне тёмной воды. То, что рыскало по лесу этой ночью, имело весьма грешный нрав и в конце концов нашло, чем поживиться. Я спустилась с валежника, заработав ещё несколько мелких царапин.              Бежать было тяжело, но я старалась не делать передышек и не обращать внимания на боль в ногах. Я отчётливо осознавала, что сбегаю во имя спасения моей жизни. Что я оставила Надю, чтобы спасти свою задницу и не встречаться лицом к лицу с тем, что её утащило дальше в чащу. Но я продолжала идти, стараясь не думать о том, что стало с девочкой — если я замешкаюсь, то Оно может вернуться и за мной тоже. И только, когда я вышла на тропу, ведущую в посёлок, я осознала, что по щекам бегут горячие слёзы.              «Её смерть на твоих руках».              Я быстро обернулась, но вокруг не было ни души. Голос звучал только у меня в голове. Возможно, этой ночью я свихнулась окончательно.              В этой части леса стоял плотный туман, сквозь который еле различались кусты черники и дорога. Деревья аккуратно расступались, и тропинка будто расширялась с каждым моим шагом. Когда сквозь деревья показались огоньки, я впервые за эту ночь вздохнула с чем-то, напоминающим облегчение. Я ускорилась, хмурясь от тупой боли в пятках, и пробралась сквозь канаву, в которой были огромные лужи. Одежда и так была убита, не думаю, что получится отстирать хоть что-то.              Ветви кустов отхлестали меня по щекам, пока я взбиралась вверх, хватаясь за землю руками. Воздух больше не казался таким сырым и тяжёлым — теперь всё вокруг пахло сырой ночью с примесью травы. Довольно приятный запах, если не наслаждаться им сидя в канаве.              Когда я подняла голову, я не увидела ни дороги посёлка, ни аккуратных домиков по бокам, ни уличных фонарей. Впереди стоял только наш дом, дом Алексея и Татьяны Тузовых, за которым виднелся и дом Петровых. Во всех окнах горел свет, заливая двор и кромку леса светом. На всю округу раздавались крики, а возле калитки стояла волжанка дяди. На крыльце, размахивая руками, стояла мама — она говорила очень громко, из-за чего заходился лаем Гром.              Ещё минуту назад ничего не было слышно. Я обернулась, но тропинки, по которой я выбиралась, не было — только редкие кусты крапивы и в далеке старый разросшийся малинник. Из леса на меня дунул ветер, притащив за собой затхлый запах гнили и разложения.              — Мама! — закричала я, поднимаясь с колен. Люди на крыльце замолчали и настороженно повернули головы. — Мама! Я здесь! Мама!              Я сорвалась на бег. Слёзы замылили картинку перед глазами, а боль притупилась. Женщина заключила меня в объятия, стоило мне только ступить за калитку. Руки мамы мелко подрагивали — она обхватила моё лицо ладонями и приподняла, разглядывая. С такого ракурса, свет за её спиной, плавно обтекал по сторонам, и лицо мамы было плохо видно. На мгновение я подумала, что это мог быть кто угодно… Вообще кто угодно, скрывающийся под личиной моей мамы. Но тут женщина заговорила, и страх начал медленно отступать.              — Елена… — она шмыгнула, и её голос надломился. — Где ты была?! Не смей меня больше так пугать!              Женщина отступила, и на меня обрушилось несколько ударов полотенцем — всё это время оно спокойно висело на её плече. Дядя, тётя и ещё два человека, которых я не смогла разглядеть, не спешили её останавливать.              — Не смей! — кричала она. — Не смей никогда! Никогда!              Теперь слёзы по щекам лились от облегчения и радостного возбуждения, бурлящего в желудке.