х.

Осень холодным ветром пронизывает ребра, в наушниках слишком громко играет музыка, а свет фонарей в глаза бьет противными вспышками. Любить — больно, Бомгю понимает это в семнадцать.

***

Субин трахает так, что дрожат колени. Отдается полностью. Бомгю ценит, знает, что тот отдается лишь в эти моменты. Субин умелый и красивый до дрожи, у Бомгю воздуха не хватает, чтобы передать, насколько. Он тянет за волосы на затылке, и Бомгю падает не на кровать, а в пропасть. Чертов Субин смотрит так, что хочется дать ему пощечину, а потом самому отдаться. — Твоя кожа такая красивая в этом свете, — шепчет очень горячо прямо в ухо, и Бомгю не может сдержать смех. Комплименты Субина (если это вообще можно считать комплиментами) — отдельный вид чертова искусства. Кто бы вообще додумался такое ляпнуть? Ах, да, точно, Чхве Субин. По телу Бомгю ползут разноцветные полосы от светодиодной лампы, что Субин повесил на потолке на прошлой неделе. Субину нравится лампа, еще больше — разноцветные полосы от нее по телу Бомгю. Субин заставляет того подняться, притягивая за шею, и осень в черных глазах вспыхивает гиацинтами. Теплый свет, точно поздне-осенний закат, по плечам спадает розово-красным водопадом, и Субин кричать готов от того, насколько красива картинка перед ним. Бомгю улыбается. Знает, что для Субина он — именно красивая картинка. Тот бы точно начал спорить, узнав, ведь не только. Бомгю — еще и потрясающий секс, любые эксперименты, взбредущие в голову Субину, Бомгю — завтрак в постель и очень вкусный кофе, который мама Бомгю передает каждый месяц из Санторини, Бомгю — «Забрать из клуба? Не проблема.», Бомгю — осень в черных глазах, вспыхивающая гиацинтами и голос на два тона выше, когда Субин входит чуть резче обычного. Бомгю — очень хорошо и очень удобно. А еще донельзя красиво. И все это в совокупности цепляет сильно. Любовь для Субина — два пальца об асфальт. Раз плюнуть, раз трахнуть — нормально. Любить Субин не любит, потому и сам не нуждается и других старается не впутывать. Только флирт, поцелуи в сломанной телефонной будке за полчаса до рассвета и очень обнаженный Бомгю. Но только тогда, когда нужно. Для Бомгю любовь — больно. Раз плюнули, раз трахнули — не нормально, но лучше так, чем никак. Тупо, знает, но что сделаешь с этим дурным сердцем, которое как назло просится в горячие цепкие пальцы Субина так отчаянно, что как отказать. Любить Бомгю не любит, но Субина слишком. Больше, чем нужно. И когда тот прижимает его к мокрой от дождя, сломанной телефонной будке не пойми где на окраине города возле какого-то клуба за полчаса до рассвета, Бомгю рассыпается на части сначала от ненависти к Субину, потом от оргазма.

***

— Согласись, любить — тупо, — заявляет Субин, лежа на бедре Бомгю и заполняя комнату малиновым дымом своего хренова вейпа. Лучше бы, конечно, дыру между ребер Бомгю, но да ладно. Бомгю сжимает руку под головой в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. — Согласен, — отвечает. И даже не врет ведь, любить — тупо, очень, и если бы можно было выбрать, то Бомгю бы сделал правильный выбор. Потому что любить — больно, Бомгю понял это в семнадцать.

***

Ёнджун оказывается хуже героина. Субин осознает во вторую же встречу, что всё, приехали. Ёнджун целуется так, что дрожат колени. Дает лишь попробовать, полностью не отдается, хочет, чтобы разгадали, чтобы подобрали ключи, и Субин готов стоять у закрытой двери хоть вечность, выбирая из связки нужный. На кончиках пальцев Ёнджуна точно яд, вызывающий привыкание, по-другому Субин не объяснит, как так вышло, что Ёнджуна не хватает всегда. Субин ныряет в него с разбегу, не раздумывая и без опаски, забывая, что любить — тупо, что сердце его дурное привязывается слишком быстро, потому нельзя, но кого волнует, когда по хребту Ёнджуна черной краской ползет скорпион, и кажется, что каждый раз, когда Субин прижимает его за живот, чтобы удобнее и ближе, он впрыскивает яд. Потому от Ёнджуна невозможно отказаться.

***

— Я идиот, Бомгю, я влюбился. Звонок Субина будит в три часа ночи. Бомгю сжимает телефон в руке, вот-вот сломает, и ему хочется кинуть его в стену. Или кинуться самому. — Приезжай. Субин приезжает, Субин просит утешений и черного чаю, а потом целует так, что пекут губы, оставляет на фарфоровом теле Бомгю такое количество засосов, точно разделить свою боль пытается. — Легче, — отпихивает Бомгю. Он смотрит на растрепанного, до пояса одетого Субина, на то, как в его прекрасных ультрамариновых глазах плещется страх, как лунный свет облизывает его обнаженную грудь, как в уголках его глаз сверкают бриллианты, и слышит, как трещит вдребезги впервые не собственное, а субиново сердце.

***

Ёнджун уезжает в Канаду через три дня, как Бомгю исполняется восемнадцать. Уезжает, увозя в чемодане вместе с теплыми вещами обугленную любовь Субина. Ему не жаль. В жизни так бывает. Раз плюнул, раз трахнул — нормально, случается. Субин рыдает в аэропорту еще два часа, пока Тэхен не приезжает его забрать, потому что достаточно. Субина не остается, Субин пеплом раскрошился в руках Ёнджуна в тот момент, когда они прощались. Ёнджун пригладил растрепавшиеся субиновы волосы, нежно провел мизинчиком по его щеке, которую мягкой красной полосой укрыл свет от указателя, и прошептал в сантиметре от губ: — Твоя кожа такая красивая в этом свете.

***

Осень холодным ветром пронизывает ребра, в наушниках слишком громко играет музыка, а свет фонарей в глаза бьет противными вспышками. Бомгю сегодня исполнилось семнадцать. Он буквально бежит на остановку, по пути застегивая куртку. На первую попавшуюся остановку. Ему все равно, куда ехать. Два часа назад он был самым счастливым, когда на экране высветилось любимое имя, приготовился слушать поздравления и разбился наивным кораблем о рифы собственных ожиданий. — Привет, солнце. Забери меня из Монте, ладно? Это на двадцать пятой, ты уже забирал меня отсюда на прошлой неделе, — пьяный голос Субина в ушах эхом битых стекол. Уже в ту секунду он знает, что поедет, как и знает, что никого в своей жизни не ненавидел сильнее. Водить в дождь неудобно. Особенно когда сломан левый дворник. Особенно, когда глаза застилает пелена слез. Бомгю находит Субина рядом с клубом, обнимающегося с какой-то девчонкой, и даже не здоровается, когда за плечо тянет к машине. Субин замечает залитую графити и дождем сломанную телефонную будку рядом с парковкой. С Бомгю слетает одежда прежде, чем к Субину приходит осознание, что его щеки соленые не от дождя. Они оба захлебываются в поцелуях, вибрируют на коже друг друга, и когда Субин прижимает его к мокрой от дождя, сломанной телефонной будке не пойми где на окраине города возле чертова клуба за полчаса до рассвета, Бомгю рассыпается на части сначала от ненависти к Субину, потом от оргазма. В машину они не возвращаются. Бомгю убегает, потому что слезы и обида накатывают новой волной. Ёнджун звонит ему ближе к пяти утра. У них время разное, ему простительно. — Бро, привет. С днем рождения, душа моя! Будь счастлив. Бомгю очень долго молчит в трубку, думает, а потом, давя слезы, застревающие в горле комом, отвечает: — Ты правда хочешь, чтобы я был счастлив? Разбей сердце того, кто разбил мое. Субин любит называть Бомгю солнцем. Ведь у него осенне-черные глаза, светлая душа и доброе сердце. А еще от него часто пахнет малиновым дымом хренова субинова вейпа. В ту дождливую ночь солнце гаснет за тяжелыми, темными тучами, повисшими в небе. Гаснет, поджигая собой Субина. Солнце может согреть, еще может сжечь дотла. У Бомгю больше нет ни любви, ни души, ни сердца. А осень в его глазах теперь холодная и ветрянная. Субин ныряет в пропасть с разбегу и без опаски. Бомгю уже заждался его внизу. Ёнджун правда хотел, чтобы Бомгю был счастлив, но сердца, как вазы, однажды разбив, склеить можно, но трещин уже не спрячешь.