Фатальные идиоты

У мальчика цвет глаз самого невероятного оттенка голубого. Казутора обычно боялся смотреть людям прямо в глаза, а когда пересекался взглядами с кем-то — моментально переводил внимание в пол. Хотя сколько не боялся, столько стеснялся — смотреть кому-то в глаза ему казалось слишком личным, слишком близко к грани интимного. Хотя возможно он опять оправдывался, и ему действительно было банально страшно. Казутора частенько отрицал в себе ту трусливую овечку, которая видела волка в любом зайце. Но глаза у мальчика были действительно прекрасными. Интересно, что это за цвет? Бирюзовый? Лазурный? Нет, лазурный темнее, не подходит. А бирюзовый немного похож на зеленый. Казутора посмотрел вверх, на небо. Ах… Его глаза небесного цвета. Казутора, решив головоломку, которую сам же и придумал, неожиданно улыбнулся и дружелюбно предложил смущенному мальчику: — У меня есть мороженка, разделим на двоих? Мальчик с идиотской прической — кого вообще бреют чуть ли не налысо — улыбнулся робко и кивнул согласно. На детской площадке никого не было, что не мудрено. В разгар лета и тридцатиградусной жары дети с родителями либо уезжают на пляж, либо сидят дома, под кондиционером. Поэтому Казутора был искренне удивлен, когда на него налетели, а потом сверху посмотрели невозможными яркими глазами. Казутора вытащил из маленького пакетика мороженое с двумя палочками, которое хотел попробовать еще в прошлой жизни. Только не с кем было — из-за тонны фобий и комплексов, которые диктовали вздрагивать от каждого громкого звука и отшатываться от резких взмахов рук окружающих людей, Казутора так и не смог завести друзей, когда достиг совершеннолетия. Иногда было физически тяжело адаптироваться под людей, особенно когда все внутри замирает, ожидая удара. Казутора мозгом понимал, что нет, его не ударят, что эта эмоциональность направлена не на него, но тело все равно реагировало само. Дети — думает Казутора — не так страшны. Особенно дети, которые случайно налетают на тебя, сшибают на землю, падая сверху, и потом несколько минут жарко извиняются, иногда заикаясь. — Ты куда так летел, гонщик? — спрашивает Казутора, плюхаясь задницей на бортик песочницы. Аккуратно разламывает мороженое по вертикальной тонкой части в середине, дает белую половину мальчику, оставляя себе коричневую. Мальчик плюхается рядом с ним, неловко засовывая холодную сладость в рот. Отводит взгляд: — От младшей сестры, — на веселый хмык Казуторы поспешно экспрессивно добавляет. — Раздражает она! Из-за нее меня постоянно ругают! А она этого не понимает! Казутора отстраненно думает, что где-то подобную речь слышал. Похожую один в один, но Казутора не пытается вспомнить где — понимает, что тогда не сможет сосредоточиться на речи мальчика, а дети не любят, когда на них не обращают внимания, пусть даже и выражающее в таких мелочах, поэтому он сочувственно ахает, кивает и осуждающе цокает, когда того требует рассказ. Казутора совершенно не умеет утешать, но вот слушать — совсем другое дело. А мальчик все больше распалялся, в его речи начали мелькать уже имена, а не просто абстрактный образ жесткого старшего брата, взявшего на себя воспитание младшеньких, и по-детскому эгоистичной младшей сестры. Когда Казутора понял, что имена «Таке-нии» с «Сенджу» звучат как-то подозрительно знакомо, его мозг закоротило и все умиление с легким сочувствием — сладкий, старшим всегда достается за младших, это мировая константа — пропало, уступив место полной растерянности и ужасу. — Меня, кстати, Харучие зовут, — заканчивает свой монолог мальчик, расслабившись окончательно. — Прости, забыл представиться, — смутился снова. — А тебя как зовут? Казутора кривовато улыбается в попытках истерично не завыть — при прочтении манги Санзу Харучие вызывал у него, тогда еще нее, вызывал агрессию и желание закрыть томик, больше никогда не открывая. Абсолютно кто угодно, похожий на отчима — даже в таких вещах как употребление наркотиков — вызывал в Казуторе тихую ненависть и боязнь. Но… Казутора хмыкает, протягивает руку и говорит: — Казутора, но можешь звать меня просто Торой, — и чуть медлит, не совсем уверенный в правильности своих действий. — У тебя красивые глаза. Будем друзьями? Мальчик моргает, краснеет как маков цвет, но протянутую руку пожимает. Казутора реагирует моментально, не давая себе шанса передумать: — Тебя же ругают за твою сестру? Тогда играй со мной — за меня тебя никто ругать не будет! — и Казутора растягивает губы в улыбке, понимая какую чушь несет. Но он не сможет иначе помочь мальчику и боится, что если начнет его утешать, как девочки утешали друг друга в колледже — то не поймут. Мальчик закивал, небо в его глазах вспыхнуло радостью. …«Хочешь хорошую жену — воспитай ее с детства» — мрачно припоминает поговорку Казутора, давя в себе остатки истерички, которая набатом кричит, что от психов надо давать деру. Лучше уж бешеный пес будет на привязи у истеричного труса Казуторы, чем у Майки со сбитым моральным компасом и регулярно протекающей крышей.

***

Спустя пару лет Казутора тихо всхлипывает, обрабатывая раны Харучие в уголках губ, игнорируя его виноватый взгляд. Почему он попал во второстепенного персонажа, а не основного? Казутора убирает ватку, пропитанную антисептиком, смотрит на швы в уголках губ и проглатывает ком в горле. Почему он такой беспомощный? Харучие немного приоткрывает рот, стараясь не беспокоить раны, но Казутора тихо машет головой, и затыкается, опуская взгляд в пол. Казутору топит от нежности вперемешку с отчаянием, и он протягивает руку, касаясь чужой щеки, осознавая свою ошибку — ребенка нужно выслушать, утешить: — Что сказал твой брат? — шепчет не громко, ведь мама вернулась с ночной смены, а папа стал все чаще пропадать на улицах в свободное от работы время. — Ч-что… — мальчик поморщился от раздражающей боли. И, как заметил Тора, еще от чего-то, но болезненного уже внутри. У Харучие слезились глаза. — Не торопись, — мягко выдыхает Казутора, придвигаясь ближе. Они сидели на кровати в его комнате, на которой разбросали содержимое аптечки, когда Казутора, молчавший уже неделю с момента как вернулся Харучие с ненавистными швами, закатил истерику из-за потекшей крови в ранках. — Не беспокой их сильно. Харучие пытается дышать медленно, давя в себе слезы. — Ч-что я… С-сам виноват, — у Казуторы все перед глазами вспыхивает от вспышки агрессии, которой он не дает отразиться на лице. Казутора перестает строить из себя несуразного мальчика, дает выйти наружу неуверенной девушке с тонной психических травм, которая понимает, что если не указать на реальное положение сейчас, то все пойдет по пизде. — Тшш, драгоценный, виноват только тот, кто сделал тебе больно, — мягко увещевает Тора, заправляя челку за уши, и обнимает ребенка. — Н-но Таке-нии… — Мудак он, — обрубает Казутора. Даже если и ребенок виноват, то хоть какие-то понятия о границах у старших должны быть. Те должны были понимать, что поступок Майки — хуйня полная, что такое нельзя поощрять, а тащить к психотерапевту, ведь видно ведь, что ребенок нихрена не нормальный! — Не слушай его, ведь есть я. Поверь, я хотя бы ситуацию объективно оцениваю. — Об-бъективно? — переспросил мальчик, не понимая значения слова. — Да! — не обратил внимание на замешательство Харучие, продолжая в голос костерить взрослых тупых лбов, у которых вместо мозгов выступают кулаки. А у Харучие в голове рушатся привычные мосты и миры, ведь не слушай Такеоми, слушай Тору. Харучие прикрывает глаза, опустив лоб на чужое плечо, чуть ли не переползая на колени друга, чувствуя как на спине крепко смыкаются чужие ладони, утешая и даря тепло. — Ты не виноват, Хару, — говорит Казутора. И Харучие ему верит.