Жестокая игра

Октябрь

      — Пап? — стук в дверь повторился.       Норман прижал Питера к себе, зажав ему рот ладонью. Черт, вот уж воистину — от детей сплошные хлопоты, и с возрастом их масштаб только растет.       — Гарри, — громко и четко сказал он, — Подожди меня в гостиной, я сейчас спущусь.       Отпрыск продолжал топтаться под дверью.       — Я… извини, если не вовремя. Мы как-то скомкано поговорили по телефону, и я… — неуверенно бубнил Гарри. Норман тихонько застонал, уткнувшись в бешено вздымающуюся грудь Питера. Еще минута, и его мальчик заработает гипервентиляцию…       Черт…       — Сын, я же сказал, поговорим внизу! Дай мне пять минут, — рявкнул Норман, теряя терпение.       «Да что ж ты такой тугодум, в самом деле», — злился он про себя, — «Не можешь сделать простых выводов — дверь закрыта, время для сна самое неподходящее, чем ещё может заниматься одинокий мужчина в своей спальне?!»       — Д… да. Хорошо, как скажешь, — ответил Гарри, наконец, удаляясь.       Озборн убрал руку от лица Питера, тот судорожно втянул воздух ртом.       — Гос… господи… Я чуть не подох… блинский блин, — Питера начало трясти, он попытался высвободиться, — От… отпусти меня, я пойду, я… не должен был сюда приходить, отпусти, Норман…       Ну уж нет! Норман только крепче сжал его в своих объятьях, пряча лицо в злополучной толстовке. Непрошенное воспоминание из далекой юности вдруг так ярко встало перед глазами, что Озборн не смог сдержать веселья, несмотря на всю неловкость ситуации.       Питер заметил, что его плечи как-то странно вздрагивают.       — Норман?.. Ты в порядке?       Тот, наконец, отстранился и рассмеялся в голос, не сдерживаясь.       — Тихо ты! — теперь настала очередь Питера зажимать ему рот, — Гарри же услышит! Что ты ржёшь, разве сейчас время веселиться?! Нас чуть не застукали!!!       Смеющийся Озборн мягко убрал ладонь Питера от своего лица и смог, наконец, сказать:       — А знаешь, Гарри сейчас попал в точно такую же ситуацию, как его дед много лет назад.       — Поясни, — потребовал Питер.       — О, это было… Черт… Почти тридцать лет назад, ох как же давно… Двадцать семь, если быть точным. Я тогда жил в Нью-Хэйвене, Коннектикут, кажется, это был выпускной класс… Да, выпускной… Сам понимаешь, пубертат, подростковая озабоченность, да еще и умноженные на сложные отношения в семье… В общем, мы с приятелем оказались в точно таком положении в моей комнате, а мой папаша, стоя с той стороны двери, все не унимался, повторяя: «Норман, чем ты там, черт побери, занят?!», — он снова рассмеялся.       — А ты? — спросил Питер, — Ты что сделал?       Озборн прищурился:       — Показать?       — Что-то мне подсказывает, что я пожалею… — пробормотал Питер, обнимая его за шею.       Норман хмыкнул, жадно целуя его, чувствительно прикусив нижнюю губу, подхватил Питера под бедра и, вдруг, встал в полный рост, удерживая партнера на весу.       — Какого… хрена?! — Питер вцепился в его плечи, — Как ты…?!       — Лучше держись крепче, сладкий, — шепнул он Питеру в ухо, делая несколько шагов к двери, впечатывая свою ношу спиной в полированное дерево и начиная двигаться, с каждым новым толчком выбивая из Питера беспомощный стон, — Тебе лучше попридержать свой голос, а то вдруг Гарри услышит?       Питер зажал себе рот одной рукой, отчаянно цепляясь другой за плечо Нормана.       Угол проникновения в этой странной позиции был совершенным, каждое движение било точно в цель, попадая по простате, по телу Питера разбегались колючие искры удовольствия, казалось, каждое нервное окончание откликается на безжалостную стимуляцию снова и снова.       — Конечно я не мог тогда сделать это таким же образом, — говорил ему Норман между толчками, — Поэтому я прижал его к двери и взял сзади, пока папаша колотил в створку снаружи!       У Питера вырвался мучительный стон, лицо залил румянец. Норман буквально пожирал его глазами, не в силах оторваться от возбуждающего зрелища, и его понесло:       — Представляешь, какое лицо было бы у Гарри, открой он дверь в спальню минутой раньше? — шептал Озборн Питеру, не прекращая двигаться, — Честно говоря, я даже не помню, запирал ли я замок!       Питер мучительно застонал, выгибаясь в его руках, насаживаясь до предела и проваливаясь в головокружительный оргазм, пачкая своим семенем одежду Озборна.       — Ах ты, маленький извращенец, — довольно улыбаясь, сказал Норман, догоняя собственное удовольствие вслед за Питером.       Когда стихли последние спазмы, и они смогли перевести дух, Озборн осторожно выскользнул из тела Питера и опустил его ноги на пол, одну за другой. Тот вцепился одной рукой в дверную ручку, второй — в косяк, сурово глянул на любовника из-под растрепавшейся челки и сказал сбивающимся голосом:       — Больше никогда так не делай! Это странно! — он перевел взгляд на ручку и нажал на нее. Дверь была заперта.       — Тебе же понравилось, — ухмыльнулся Озборн.       — Вот поэтому и не делай! — его мальчик был в смятении, — Я это позволил только потому, что не хотел поднимать лишнего шума! И мне жутко стыдно!       Пряча взгляд, Питер выскользнул из-под его рук и скрылся в ванной комнате.       Норман поправил свою одежду, накинул сверху халат, чтобы прикрыть мокрое пятно на рубашке, и вышел из комнаты.       Гарри ждал его в гостиной, сидя на краешке дивана, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Норман невозмутимо плеснул себе виски в хрустальный бокал и устроился в кресле возле камина.       — Я тебя слушаю, — кивнул он сыну.       — Пап… извини, что явился без предупреждения, — Гарри не смотрел ему в глаза, — Похоже, ты сегодня не один.       О, дошло наконец-таки! Смысла отпираться не было, Озборн снова кивнул.       — Допустим.       — Боже… — простонал Гарри, — Опять… Папа, ну в самом деле, может, хватит уже?       Норман приподнял брови, улыбаясь.       — Что не так?       — Всё не так! — злился сын, — Кто на этот раз? Кто она? Как долго это продолжается? Насколько это серьезно? И, я надеюсь, ты не собираешься знакомить меня с будущей миссис Озборн?       — Миссис Озборн? — Норман рассмеялся, — Можешь быть спокоен, никакая миссис Озборн здесь не появится.       Гарри вскочил со своего места и заходил по комнате. Остановился перед портретом матери, глядя в ее прекрасное, навеки молодое лицо.       — Только не начинай, — поморщился Норман, предвидя затяжную истерику на тему светлой памяти Эмили, что случалась с сыном и раньше, и частенько заканчивалась битьем коллекционной посуды, — И, Гарри, разве ты уже не слишком взрослый, чтобы закатывать скандалы только потому, что у твоего отца, скажем так, отношения?       — А у тебя отношения? — спросил Гарри, не поворачиваясь, продолжая смотреть на мать.       «Где-то я уже слышал нечто подобное», — с раздражением подумал Норман, а в слух сказал:       — Возможно, но тебя это никак не касается. Я же не лезу в твои шашни с девушками, вот и ты не лезь в мои.       — Твои, как ты выражаешься, «шашни», могут навредить нам обоим, — повернулся к нему Гарри, грозно сверкая глазами.       — Боишься, что я снова женюсь и заведу детишек, в результате чего твоя доля в наследстве сильно уменьшится? — Озборн прищурился, — Что в тебе говорит, сын, ревность или жадность?       — Папа! Как ты можешь, — Гарри был возмущен и выглядел оскорбленным, — Память мамы…       — Эмили умерла восемнадцать лет назад, и часть меня умерла вместе с ней, возможно, моя лучшая часть, — перебил его Норман, не желая слушать всё это, — Но я не постригался в монахи после ее кончины, я простой человек с простыми желаниями. И уж тем более я не обязан отчитываться перед своим взрослым сыном, где, с кем, когда и как я сплю. Ты пришел поговорить? Я тебя слушаю. Меня ждут, Гарри, выкладывай, зачем пришел.       — У тебя… У тебя никогда нет для меня времени! — выкрикнул Гарри, краснея, — Я чуть не погиб там, на фестивале, а тебе и дела нет! Сколько раз я звонил тебе в эти дни, а ты отделывался сухими фразами! Тебе вообще интересно, чем я живу?!       — А ну сядь немедленно! — рявкнул Озборн, и Гарри тут же послушно опустился на край дивана. На его красивом лице проступили красные пятна, похоже, он едва сдерживался, чтобы не зарыдать, — Что это за истерика? Ты пришел ко мне скандалить?       — Я… нет. Прости, пожалуйста… — еле выдавил сын, глядя в пол.       — Мне есть дело до твоей жизни, Гарри, — терпеливо заговорил Норман, — Может, у меня проблемы с эмпатией и проявлением чувств, но ты — мой сын, и я беспокоюсь о тебе. Всегда беспокоился, хоть и пренебрегал твоим воспитанием, о чем, несомненно, я буду жалеть до конца своей жизни. Поэтому прекрати орать на меня и внятно и спокойно расскажи, что хотел!       Гарри помолчал немного, собираясь с духом. Наконец, он заговорил:       — Ты, наверное, будешь в ярости…       «Норман, я тебе так скажу: ты распустил своих бойскаутов донельзя. Если этот нытик сейчас не сформулирует внятную мысль, я его вышвырну.»       — Гарри, скажи уже, что случилось? — сказал Норман, сдерживаясь из последних сил.       — Я хочу бросить университет, — выпалил Гарри, зажмурившись.       — Так… — Норман поставил бокал на пол, ибо искушение швырнуть его в голову нерадивого отпрыска было слишком сильным, — Опять. Сколько школ ты сменил, тебе не надоело бегать? Ты можешь хоть одно дело довести до конца?!       — Пап, я не закончил… Я хочу изучать финансы и управление, — выдал наконец Гарри, — У меня не ладится с наукой, если бы не помощь Питера, я бы уже давно вылетел с курса… Ты, конечно, возлагал на меня большие надежды, и мне очень стыдно, что я их не оправдал, но…       — Я не возлагал на тебя больших надежд, — прервал его Норман.       Гарри поднял на него глаза:       — Что…?       — Я перестал ждать от тебя великих свершений после того, как тебя выперли из второго лицея, Гарри. Я был счастлив в тот день, когда ты каким-то немыслимым чудом закончил муниципальную школу в Квинсе и захотел пойти в Колумбийский. И очень надеялся в тот момент, что ты перебесился и решил взяться за ум, но, похоже, я ошибался. Сейчас ты захотел бросить университет. А что будет потом? Сбежишь с бродячим цирком? Уедешь в Париж, внезапно открыв в себе склонность к живописи и богемному образу жизни? Отправишься познавать себя на Гоа? Гарри, я в твоем возрасте учился в колледже и вкалывал на двух работах, чтобы оплатить учебу и не подохнуть от голода!       — Конечно, ты же у нас святой, — снова сорвался сын, — А я — какой-то отброс, да еще и отсталый!       — Заткнись, Гарри! — снова рявкнул Озборн, окончательно выходя из себя, — Хочешь изучать финансы? Прекрасно, я оплачу твою учёбу!       — Правда? — казалось, Гарри не верит своим ушам, — Ты правда согласен?       — Да, я согласен. Не хочешь учиться в университете — дело твое, это твоя жизнь, в конце концов, тебе решать. Одно условие — закончи первый семестр и сдай сессию, — Норман выжидающе смотрел на сына.       — Да, но… Зачем мне заканчивать семестр, если я не планирую учиться там дальше? — недоумевал Гарри.       — Затем, что я должен удостовериться в серьезности твоих намерений. Если ты и в самом деле хочешь найти себя в сфере финансов и бизнеса — докажи мне это. Прояви упорство и заинтересованность, сын. Что молчишь? Услышал новые для себя слова? Они сильно отличаются от такой привычной тебе фразы: «Я пополнил твой счет», не так ли? — ядовито сказал Норман, уже не скрывая свое раздражение.       — Ладно, — неожиданно быстро кивнул Гарри, согласный, похоже, на любые условия, — Как скажешь.       — Это всё?       — Да, это всё. Я пойду, пожалуй. Не буду тебе мешать… ну, ты знаешь… Извини, что орал… Надеюсь, я не напугал твою гостью… И прости, что не предупредил заранее, что зайду, — говорил Гарри, собираясь уходить.       — Это и твой дом тоже, — процедил Норман, — Ты вполне можешь приходить сюда тогда, когда сочтешь нужным.       Попрощавшись, Гарри поспешил к выходу, а Норман поднялся на второй этаж и вернулся в спальню.       Питер стоял посреди комнаты, уже полностью одетый.       — Ты куда собрался? — спросил неприятно удивленный Норман, закрывая за собой дверь.       — Домой. Я пойду, ладно? — он застегнул куртку, не глядя Озборну в глаза, — Как-то все сегодня не задалось…       — Не говори ерунды, все нормально. Гарри ушел, больше никто не заявится. Я думал, мы поужинаем вместе, и ты останешься до утра, — раздосадовано проговорил Озборн.       Питер подошел к нему, намереваясь выйти из комнаты.       — Извини, — смущенно сказал он, поднимая, наконец, глаза, — С меня хватит стрессов на сегодня, правда, извини…       Норман даже не успел разозлиться.              Гоблин вышвырнул его из сознания в какую-то долю секунды. Он понял, что снова оказался «на заднем ряду», только в кромешной темноте и «экрана» он не видел.       Он вообще ничего не видел.

Июнь

      Лето стремительно неслось мимо. Каким-то чудом Питеру удалось сдать сессию и защитить курсовую. После защиты доктор Коннорс позвал его в свой кабинет и долго и обстоятельно рассказывал о том, что Паркер был в половине шага от отчисления, что светлая голова и блестящий ум — еще не панацея, и не дурно было бы показываться в университете хотя бы на половине лекций. А еще о том, что следующий год будет гораздо сложнее и Питеру придется приложить максимум усилий, чтобы не вылететь с курса — с его-то посещаемостью.              Паркер слушал его и кивал, согласный с каждым словом, понимая при этом, что он и рад бы был поменять что-то в своей сумасшедшем графике, но как это сделать — не знает, даже не догадывается.       Коннорс морщился, ворча на лень студента и сетуя, что он своими руками закапывает в землю свой талант. «Вам надо учиться, Паркер, а не гонять по городу на мопеде»…       Хорошо так говорить, наверное, особенно когда тебе не надо думать, чем платить за аренду и обо всех других проблемах, которые неизбежно всплывают, стоит только начать жить самостоятельно.       Выйдя, наконец, из здания ректората, Питер вдохнул полной грудью и полез в рюкзак, проверить фотоаппарат. Сегодня его еще ждало задание от Джеймсона — нашумевшая выставка модного художника Дерека Росса в галерее Метро Пикчерз в Челси. Как сказал главред «Дэйли Бьюгл»: «Саманта уже взяла интервью у этого напыщенного рисоваки, так что волоки свою задницу в галерею, Паркер, и принеси мне несколько отличных фото для разворота о культурной жизни города!». Радовало одно — от университета до галереи было рукой подать, каких-то полчаса на автобусе, и он будет на месте. Утром Питер звонил туда, сотрудник любезно пообещал ему, что сам мистер Росс будет на выставке около полудня, так что был шанс заполучить его фотопортрет для газеты.       Пока автобус вез его по 8-й авеню, мысли Питера, как заколдованные, то и дело возвращались к Мэри Джейн. Он любил ее всю свою сознательную жизнь, он честно пытался заставить себя перестать что-то чувствовать, но разве это возможно? Разве можно перестать дышать? Или запретить себе моргать — как можно лишить себя чего-то, что уже давным-давно стало частью самого существования? Он знал, что после расставания с Гарри Эм Джей ни с кем не встречается. И… черт, он начинал снова думать о том, что можно попытаться, просто попробовать… Дать им обоим шанс… Но липкий страх того, что любимая может опять оказаться под ударом его потенциальных противников, не позволял Питеру задуматься об этом всерьез.       В чем Питер был уверен на все сто, так это в том, что больше никогда в жизни он не станет даже пытаться вытеснить эту безнадежную любовь и пробовать заменить ее другими чувствами. Хватит, наигрался.       В галерее было прохладно и тихо. Несколько посетителей бродили по просторным залам, приобщаясь к шедеврам современного искусства, охранник на входе откровенно скучал.       Бэйджик «Бьюгл» с надписью «Пресса» чудесным образом избавил Питера от расходов на входной билет. Указатель у входа в зал любезно сообщил ему, что выставка «Лики города Дерека Росса» находится именно здесь, и, вынимая на ходу фотоаппарат, Паркер вошел внутрь.       Дерек Росс творил в жанре гиперреализма. Его монументальные, объемные, невероятно живые картины поражали воображение фотографической точностью, отражая жизнь города в самых разнообразных ее аспектах. Как завороженный, Питер шел от одного полотна к другому, забыв о том, зачем сюда явился.       Девушка, бегущая по аллее в Центральном Парке ранним утром, сквозь голубоватую дымку осеннего тумана. Пожилой мужчина на берегу Ист Ривера, недалеко от Бруклинского парка, освещенный закатным солнцем, выглядящий так, будто его облили жидким золотом. Мальчик и его пёс на окраине Чайна-Тауна, бегущие по пустой дороге навстречу порывистому ветру. И виды, шикарные, открыточные виды Нью-Йорка с разных крыш высотных зданий. Питер мог назвать практически каждую точку, откуда художник запечатлел ту или иную часть города, он был на любой из них во время патрулей.       Завернув за угол, Питер замер, остановившись в небольшом пространстве выставочного зала, погруженном в полумрак. Освещена здесь была только одна стена, которую практически полностью занимала картина. Это была детальная панорама города, вид со смотровой площадки Рокфеллер-центра на Манхэттен и Эмпайр-стейт-билдинг.       Дух захватывало от невероятной рисовки и мастерства художника, картина выглядела так живо, будто Питер смотрел на фотографию. Но главным было не это. На переднем плане картины был изображен герой в сине-красном костюме с паутинным узором.       Он стоял спиной, изображенный по пояс, повернув голову влево и чуть склонив ее к плечу, словно задумавшись. Детальная прорисовка делала изображение Человека-Паука объемным, можно было рассмотреть даже переплетение нитей на спандексе его костюма, и рельефность мышц, обтянутых плотной тканью.       Питер смотрел во все глаза на полотно, едва дыша.       — Вам нравится? — спросил незнакомый мужчина, вставая рядом с Питером.       — Впечатляет, — ответил тот, не в силах отвести взгляд от картины.       — Она называется «Над городом». Я убил полгода только на одноцветные подмалевки, знаете ли, но, похоже, это того стоило, — улыбнулся мужчина, протягивая Питеру руку, — Я Дерек Росс, а вы, похоже, из «Дэйли Бьюгл»? Меня предупредили, что сегодня фотосессия для газеты.       Питер смутился, пожал протянутую руку в ответ, окидывая художника быстрым взглядом.       Дерек Росс выглядел… ну, как художник, наверное. С вьющимися темными волосами, стройный, сероглазый, лет тридцати пяти, со вкусом одетый в темно-синие брюки, белую футболку и серый льняной пиджак с закатанными до локтя рукавами. Его рукопожатие было крепким, а пальцы изящными и сильными.       — Питер Паркер, фотограф «Дэйли Бьюгл», — торопливо представился Питер, чтобы не выглядеть грубияном, — Спасибо, что согласились на съемку, мистер Росс.       — Просто Дерек, — улыбнулся художник, — Я себя чувствую ископаемым, как только слышу «мистер Росс» от кого-то помоложе. Так вам понравилась эта картина, Питер? Можно спросить, чем именно она вас зацепила? Что вы видите?       Питер перевел взгляд на полотно.       — Я… я вижу город, который защищает Человек-Паук.       — Хм… интересно. Я первый раз слышу такое мнение. Присмотритесь внимательнее, Питер, не смотрите на Человека-Паука, посмотрите на панораму перед ним.       И Питер увидел — город накрывала тень. Огромная тень в форме паука, раскинувшего лапы от края до края полотна. Впечатление от картины сразу же поменялось. Несмотря на солнечное, чистое, голубое небо, полотно вдруг наполнилось тревожностью и томительным ожиданием чего-то страшного. И фигура на первом плане выглядела теперь зловещей, угрожающе нависшей над беззащитным городом, который, казалось, замер в беспомощном ужасе.       Питер отшатнулся. Но как же так…       — Это мой манифест, — сказал Дерек, скрещивая руки на груди, — Мой способ выразить свою гражданскую позицию и заставить, наконец, власти прекратить этот произвол и призвать линчевателя в маске к ответу.       — Но… он же… я хочу сказать, Человек-Паук защищает простых людей от преступников… — начал было Питер, но художник только отмахнулся.       — А кто дал ему право вершить самосуд, Питер? Мы живем в правовом государстве, платим налоги и содержим полицию, цель которой служить и защищать. Где гарантия, что этот стенолаз завтра не нападет, скажем, на вас или на меня, решив, что мы делаем что-то противозаконное? И не покалечит? Знаете, это полотно появилось не просто так, я несколько месяцев изучал материалы по задержаниям тех людей, которых Паук «остановил», — Дерек сделал характерный жест, изображающий кавычки, — И знаете, что я узнал?       — Что же? — спросил Питер, глядя на него.       — Множество людей искалечено. Сломанные руки, ребра, выбитые зубы, сотрясения мозга, масса, масса увечий! — с жаром говорил Дерек, — Многие говорят о полицейском произволе, а теперь общество вынуждено подвергаться еще и нападкам какого-то неустановленного мстителя, который сам на себя возложил миссию борьбы с непонятно чем. Откуда у него эта чудовищная сила? И кто дал ему право так безрассудно ей распоряжаться?!       — Мистер Росс, но ведь все эти люди живы, — возразил ему Питер, — И они — преступники, потому что Паук вмешивается исключительно в уже совершающиеся преступления.       — А как же гуманность? — заспорил художник, — А права человека?       — А как же права тех, кого эти преступники грабили, насиловали или убивали?! — в тон ему вскипел Питер, бледнея. Ему с лихвой хватало унижений в редакции от Джеймсона, а тут еще приходится выслушивать умозаключения какого-то хлыща, который не вылезает из своей мастерской и знать не знает, что происходит в узких переулках города после наступления темноты, — Их жертвы не заслуживают гуманного отношения?!       — О, Питер, вы молоды и полны идеализма, — улыбнулся Росс, — И если бы вы сами оказались в подобной ситуации…       — Я был в подобной ситуации! — вспылил Питер, повышая голос, — Мой дядя умер у меня на руках, застреленный угонщиком!       Практически выкрикнув это в лицо Россу, Питер скривился от боли, схватившись за простреленный бок. Да что ж такое, почему болит?! Столько времени уже прошло, даже шрам успел побелеть, почему?!       Дерек смутился.       — Простите… — сказал он после паузы, — Я… правда, простите меня. Я никогда бы не позволил себе…       — Хватит! — прервал его Питер, — Давайте закроем эту тему и отснимем фотографии. Материал о вашей выставке опубликуют в завтрашнем номере «Бьюгл», я должен сделать свою работу и более не отвлекать вас от важных дел.       — Да, вы правы, давайте сделаем снимки… Где мне лучше встать? — художник закрутил головой, ища лучшую локацию на фоне своего «манифеста».       — Только не здесь, — категорично заявил Питер, — Тут свет выставлен таким образом, что на фото вы будете выглядеть лет на шестьдесят.       — О… Тогда, пойдемте в другой зал? — забеспокоился Росс, — Там, вроде, светлее.       Питер кивнул и мысленно фыркнул. Как же просто с вами, самовлюбленными хмырями, управляться!       С портретом разделались за полчаса, Питер отснял еще несколько картин и с чувством огромного облегчения покинул галерею, сдержанно попрощавшись с Россом. Манифест снимать он отказался категорически, мотивируя это тем, что посетители выставки должны увидеть самую монументальную работу своими глазами, а не на газетном снимке, что вполне удовлетворило автора.       Вот, значит, как о нем думает нью-йоркское общество… Джеймсон с его обвинительными заголовками, выходит, не единственный, кто считает Паука мерзавцем. Получается, что и для остальных он преступник, линчеватель, опасный тип. Он калечит беспомощных людей и сеет ужас. Послушать таких, как Дерек Росс, так это Питеру место в тюрьме, а не тем отморозкам, которые нападают на беззащитных горожан.       Горько усмехнувшись, Питер отправился в редакцию, чтобы отдать фотографии на вёрстку. А потом его ждет работа в пиццерии. И патруль. Что бы там о нем не думали и не говорили. И не рисовали, как выяснялось… Как бы тяжко ему сейчас не было.

Октябрь

      Его и раньше били. Во время патрулей часто случались разные неприятности, особенно когда приходилось вступать в схватку с несколькими противниками. Обычно, синяки сходили уже через несколько часов, резаные раны заживали немного медленнее, требовались сутки, чтобы порез затянулся. Даже шрамов практически не оставалось, просто тонкие белые линии на коже, совсем не заметные, если не загорать. Но разве у Питера было время, чтобы загорать?       Он сплюнул в раковину скопившуюся во рту кровь и включил воду, смывая всё в сток. Осторожно провел языком по зубам слева — несколько верхних качались. Нужно надеяться, что регенерация поможет, и зубы останутся на своих местах, в противном случае его ждут непредвиденные расходы на стоматолога… Или они снова вырастут? Как это сработает? Он никогда раньше не получал таких травм, сравнить было не с чем. Хотя пауки, как и многие членистоногие, способны отращивать потерянные части тела, но как это сработает в случае его мутации?       Боже, о чем он только думает… В голове звенело. Левая щека изнутри, по ощущениям, превратилась в фарш — так бывает, когда получаешь сильный удар по лицу и не успеваешь стиснуть зубы, слизистая оболочка просто не выдерживает столкновения с твердыми зубами и рвется. На шее остались отпечатки пальцев — сине-багровые, болезненные. Завтра станут черными и точно будут сходить больше суток, даже с его ускоренной регенерацией.       Что, черт возьми, произошло? Почему Норман сделал это? В какой долбанный момент ему снесло крышу?       Питер помнил только, как сказал, что уходит домой и двинулся к двери, а Норман вдруг озверел и ударил его в лицо. Если бы не паучье чутье, Питер бы точно лишился половины верхних зубов — он смог немного отклониться и удар вышел несколько смазанным. В шею сразу же впились жесткие пальцы с такой силой, словно Озборн пытался вырвать ему трахею.       Времени на шок, сомнения и раздумья просто не осталось — все решили паучьи инстинкты. Не думая о том, что раскрывает свою вторую личность перед любовником, Питер выстрелил паутиной в тумбу, стоявшую возле стены, тяжелую настолько, что её, казалось, сделали в аду черти, и швырнул ее Норману в голову. Острый угол полированного дерева с жутким хрустом врезался в его висок, инерция удара швырнула их обоих на пол, Питер кувырнулся назад, перекатился через кровать и выпрыгнул в окно, выбив стекло и раму. Он смог остановиться и перевести дух только оказавшись возле их с Гарри квартиры.       Сейчас он смотрел на себя в зеркало и отчетливо понимал, что его мутит. То ли от мощного удара в голову, то ли от осознания того, что произошло совсем недавно.       Удивительно, но на лице почти нет следов, все повреждения сконцентрированы внутри, а снаружи лишь опухшая нижняя губа и ссадина в левом уголке рта выдают то, что его избили.       Питер глянул на свои ладони — дрожь так и не удалось унять, правая рука все еще кровоточила. Он потратил минут пятнадцать, выковыривая из-под кожи мелкие осколки оконного стекла, которое разбил собственными руками, спасаясь бегством. Это ничего, это заживет к вечеру завтрашнего дня. Надо только заклеить пластырем, чтобы не перемазать все вокруг кровью.       Перед глазами снова всплыло лицо Нормана, и Питер был готов поспорить на свою способность вырабатывать паутину, что в ту секунду с ним в комнате был кто-то другой. Кто-то невероятно сильный и очень страшный, бесконечно жестокий и способный на насилие. Даже на убийство. Он… обезумел? Он, возможно, болен?       Вроде, Норман принимал какие-то лекарства, даже посещал психиатра, кажется, но сам он всегда отшучивался от этой темы и списывал всё на стресс и постоянные проблемы на работе, вот и Питер не придавал этому значения… Видимо, зря. Потеря бдительности едва не стоила ему… чего? Что с ним сделал бы Озборн в таком состоянии?       Питер поежился. Даже думать не хотелось об этом.       Внезапно, осознание того, каким именно способом он избежал неизвестной, но, несомненно, страшной участи сегодня, пронзило его. Он… Он же не убил Нормана Озборна?       Питер оперся о край раковины двумя руками, не замечая, что из раненой ладони снова сочится кровь.       Норман… вроде, упал после удара… И…? Что потом? Погони за ним не было, значит…       Господи-боже…       В ужасе глядя в зеркало, Питер едва дышал. Он что теперь — стал… убийцей? Нет! Быть такого не может… Но удар был такой сильный, а та треклятая тумба невероятно тяжелой, и врезалась она Норману прямо в голову… Значит…       — Нет… — беспомощно всхлипнул Питер, — Нет, пожалуйста! Только не это!

***

      Когда Норман Озборн открыл глаза, он не мог понять трех вещей: почему так сильно болит голова, почему он замерз, как последняя собака, и где, чёрт возьми, тот назойливый голос, что преследовал его с того самого дня, когда он решился испытать интенсификатор на своей собственной шкуре. Он не слышал абсолютно ничего, исключая свои собственные мысли. Впервые, за несколько месяцев. И какое же это было волшебное ощущение!       С трудом сев на полу (чёрт, почему он на полу?) и оглядевшись, он глазам своим не поверил. По спальне будто ураган прошёл. Занавеска трепетала на разбитом окне, впуская в комнату предрассветный октябрьский холод, обломки тумбы валялись на ковре, заляпанном тут и там… кровью?! И… где… где Питер? С ужасом осмотревшись, Норман прикоснулся к своему правому виску и, глянув на пальцы, обнаружил уже свернувшуюся кровь.       Что здесь произошло?!       Пошатываясь, Озборн встал на ноги, чуть не рухнул, но сумел кое-как добраться до зеркала над комодом и посмотреть на себя. Вся правая сторона лица и часть шеи были в крови, похоже, его ударили в висок чем-то очень тяжелым… Но рана, видимо, успела затянуться, спасибо исцеляющим свойствам интенсификатора.       Он оглянулся на обломки мебели. Точно. Драная тумба из массива мореного дуба на металлическом каркасе… Но кто смог поднять её? Её четыре грузчика еле затащили на второй этаж, кто смог поднять этого монстра мебельной промышленности…? Поднять и… метнуть Норману в голову…?       А Питер…? Куда он пропал? Неужели этот чертов Зеленый Гоблин…       Норман уставился на свое отражение в зеркале, пытаясь разглядеть хоть какие-то признаки присутствия Гоблина.       — Эй… — решился он позвать свое злобное альтер эго, — Ты здесь?       Тишина.       Липкий ужас неизвестности охватил его, сдавив горло. Где Питер? Что с ним сделал этот урод? Последнее, что Норман помнил отчетливо — это полная темнота в собственном сознании, куда его бесцеремонно вышвырнули, как пьянчугу из бара.       А что, если этот… если он… причинил вред его мальчику?!       — Что ты сделал?! — закричал Норман в беспомощной ярости, — Что ты с ним сделал?!