Жестокая игра

Июль

      Лето в этом году выдалось дождливым, город то и дело атаковали разные циклоны — вот тебе и прелести жизни рядом с Атлантикой. Почти всю последнюю неделю июня и первые дни июля небо извергало на головы горожан тонны воды, ливневая канализация кое-как справлялась с бурными потоками, но практически каждый день городские службы получали новые сигналы о подтоплениях.       Питер не мог остаться в стороне. Станции подземки в прибрежных зонах частенько затапливало, и Человеку-Пауку не раз и не два в эти дни приходилось вытаскивать застрявших в мутной воде пассажиров. Люди ему попадались разные, некоторые с благодарностью принимали помощь, говорили «спасибо» и радовались, что им повезло так быстро выбраться на поверхность, а не ждать неизвестно сколько, пока до них доберутся пожарные. Другие же ругались и возмущались, не желая, чтобы «ползучая тварь» их трогала, спасала и вообще находилась рядом. Одна не очень адекватная дамочка даже попыталась треснуть Паука по голове своим длинным зонтом, но Питер быстро пресёк эти попытки, отобрав дурацкий зонтик и прилепив его к потолку станции. Через пару часов всё равно отвалится, подумаешь… Кто был действительно искренне ему благодарен — так это пожарные, на которых свалились все проблемы, принесенные в город непогодой. Бригады работали на износ и были рады абсолютно любой помощи.       Дожди стихли на пару дней, Питер даже немного расслабился, но всё равно старался патрулировать ближе к Гудзону, не доверяя изменчивой погоде.       Вечер действительно выдался чудный. Розовый закат цвёл над городом, окрашивая небо в восхитительные пастельные тона, река спокойно и величаво несла свои воды, отражая небоскребы Манхэттена, а Питер сидел на крыше невысокого здания в Бруклине и любовался видом на открывающуюся панораму знаменитого Бруклинского моста, наслаждаясь тем, что с неба наконец-то не льет, что паучий костюм сухой и даже почти комфортный, а в руках у него очень вкусный хот-дог и холодная кола. Он закатал свою маску до носа, ленясь снять ее совсем, и кои-то веки спокойно ел что-то не на бегу, а неторопливо.       Внизу гуляли люди, пешеходная часть набережной в этот час была полна отдыхающими горожанами, многие были с детьми. Обрывки веселого смеха и оживленных разговоров долетали до крыши, которую облюбовал Питер, приносимые легким речным ветерком, и царящая вокруг атмосфера безмятежности действовала на него расслабляюще. Он вообще ни о чем сейчас не думал, не переживал и не беспокоился, пребывая в каком-то расслабленном состоянии, близком к умиротворению.       Импульс, прошивший его вдоль позвоночника как электрический разряд, подкинул Питера на ноги. Не успев даже толком осознать, что произошло, он отшвырнул недоеденный хот-дог, дернул маску вниз и замер.       Паучье чутье как на кинопленке явило ему участок моста прямо над пешеходной дорожкой. По толстому камню облицовочной плиты змеилась глубокая трещина, капли грязной дождевой воды то и дело срывались вниз, сочась из темного провала промоины. По мосту проехал тяжелый грузовик, за ним груженый бензовоз, несколько машин поменьше, за ними — огромная фура с прицепом. Вибрация их колес распространялась по поверхности дорожного покрытия и проникала глубже и глубже, трещина постепенно расширялась, вниз посыпались песчинки и кусочки раствора.       Человек-Паук уже нёсся на паутине к злополучному мосту, с ужасом глядя, как прямо под готовой сорваться вниз облицовочной плитой остановились двое маленьких детей, мальчик и девочка. Обернувшись, они весело махали ручонками своим родным — маме и дедушке, которые шли следом, в нескольких метрах от малышей.       Плита треснула, облицовка с хрустом и скрежетом отвалилась от моста и огромный кусок камня полетел с десятиметровой высоты вниз, прямо на головы стоящих под ним детей.       Молодая женщина, их мать, истошно завизжала, люди среагировали не сразу, кто-то замер на месте, парализованный ужасом, кто-то кинулся в сторону, спасаясь от разлетающихся от удара об землю обломков, место обрушения тут же заволокло пылью. Отчаянно закричал пожилой мужчина, бросаясь туда, где только что стояли его внуки, но не добежав каких-то полутора метров вынужденно остановился — путь ему преградила груда камней.       Из-под толстой каменной плиты виднелась красная ткань с паутинным узором. Камень дрогнул, сместился в сторону, как если бы его толкнули изнутри, и с грохотом рухнул, подняв новую тучу пыли.       Человек-Паук, стоя на одном колене, прикрывал собой сбившихся в комок малышей, приняв на свою спину удар гранитной облицовки. И накрывшая его почти восьмиметровая толстая плита сломалась пополам.       — Господи! Господи!!! — закричала их мать, бежавшая следом за пожилым джентльменом, — Эрика, Бобби, вы целы?!       Со всех сторон к ним спешили очевидцы, люди голыми руками разбирали образовавшийся завал, кто-то звонил в экстренную службу.       Оглушенный Паук медленно поднял голову, огляделся, посмотрел на спасенных детишек. Они вцепились друг в друга, зажмурившись и почти не двигаясь, пребывая в состоянии шока от пережитого кошмара. Поднявшись на ноги, герой подхватил обоих, словно они ничего не весили и осторожно передал через кучу обломков на руки их деду и матери.       Он перелез через груду битого камня, покрытый пылью и каменной крошкой, попытался отряхнуться и громко спросил:       — Все целы? Кому-нибудь нужна помощь?       В результате обрушения пострадали еще трое — девушку на роликах задело осколком, ранив в руку, но ей уже помогали две женщины, мужчина неудачно прыгнул в сторону, стараясь не попасть под обвал и вывихнул ногу, а пожилой даме, прогуливавшейся со своим песиком стало плохо с сердцем от испуга, но, к счастью, у нее были с собой лекарства и теперь она сидела на траве с бутылкой воды, которую дал ей кто-то из очевидцев, а ее болонка тряслась и скулила, прижимаясь к хозяйке.       Завыли сирены, к месту происшествия уже спешили парамедики, пожарные и полиция, Пауку было пора убираться прочь. Убедившись, что его помощь более не требуется, он собрался покинуть площадку под мостом, но плачущая мать ребятишек бросилась ему на шею.       — Спасибо! Спасибо, Человек-Паук! Спасибо!       Возможно, она и хотела бы сказать что-то еще, но не могла с собой справиться, поливая плечо Паука слезами.       Он ободряюще похлопал ее по спине, пожал руку дедушке, который бережно обнимал чудом уцелевших внучат и, выстрелив паутиной в ближайший рекламный щит, высоко подпрыгнул, покидая место происшествия. Люди внизу восторженно завопили, зааплодировали. Не сдержавшись, Питер помахал им в полете рукой.       Он вернулся на ту крышу, где сидел совсем недавно, банка с колой стояла на самом краю парапета, там же, где он ее оставил, а остатки хот-дога прямо на его глазах утащила жирная гудзонская чайка. Отойдя подальше от края крыши, чтобы его не было видно с мостовой, Питер снял маску и потряс головой, избавляясь от каменной пыли.       — Черт, моя спина… — простонал он, дернувшись слишком резко.       Уровень адреналина в крови постепенно снижался, и на смену эйфорическому состоянию возвращалась жестокая реальность, в которой Человек-Паук мог пережить падение нескольких сотен килограмм гранита с десятиметровой высоты на свой позвоночник, а Питер Паркер потом мучился от боли. Да, камень его не убил бы, но это не значит, что ему не было больно.       Питер решил вернуться домой. Толку от него сегодня все равно было бы мало, он, конечно, может и в таком состоянии надрать преступникам зады, но в этом случае завтра полдня будет восстанавливаться, а это непозволительная роскошь для человека с двумя подработками. Поэтому, перепоручив Нью-Йорк заботам доблестной полиции, Питер отправился восвояси.       Забравшись на свой балкон, он вошел в комнату, стащил пыльный паучий костюм и запихнул его в шкаф, отметив, что надо бы зайти в прачечную. Натянул спортивки и футболку с длинным рукавом, и уже хотел отправиться в душевую, как в дверь постучала Урсула.       — Питер! Питер, ты дома? К тебе Гарри пришёл!       Вот чёрт…       За дверью раздавались хихиканье девушки и бархатистый низкий голос младшего Озборна, который прорезывался у него всякий раз, стоило ему только начать флиртовать с очередной дурочкой.       Страдальчески выдохнув, Питер открыл дверь.       Гарри стоял в общем коридоре, ослепительный в своей небрежности, слегка пьяный, распространяющий аромат дорогого парфюма и не менее дорогого виски, бутылку которого он сжимал в руке.       — Пииииит! — протянул он, рушась на Питера, хватая его за плечи и хлопая между лопатками, от чего тот пошатнулся и со свистом втянул воздух. Было больно, спина за такие вольности ему «спасибо» точно не сказала, — Питти, дружок мой, я тебя столько не видел! Ты почему на звонки не отвечаешь, а? Прячешься от меня? Забился тут в какую-то крысиную нору, о, извини, дорогая, я не то имел в виду… Пит, я же могу зайти? Я к тебе через полгорода тащился, давай, пригласи меня. Посидим, выпьем!       Гарри приглашающе булькнул содержимым бутылки.       — Да что с тобой делать, — пробормотал Паркер, подхватывая неустойчивого друга за пояс и затаскивая в комнату, — Спасибо, Урсула, мы посидим немного. Не говори мистеру Дитковичу, ладно?       — Конечно, Питер, — с жаром закивала она, — Хотите, принесу вам печенья?       Озборн прыснул со смеху, потом напустил на себя серьезный вид, выкрутился из рук Питера и отвесил девушке церемонный поклон.       — Миледи! — рявкнул он так, что Урсула подпрыгнула, — Мы безмерно вам признательны, но у нас с…час будет серьезный, мужск… мж…ской разговор! Пардон!       И захлопнул дверь прямо перед ее длинным носом.       — О боже, Гарри… Ну опять ты напился, — Питеру стало тоскливо, ведь пьяный Гарри становился одержим своими обидами и выяснением личности Человека-Паука.       — Я стёкл, как трезвышко, — возразил Гарри уверенно, осматриваясь, выбирая место куда бы присесть.       Выбор был невелик — диван или стул возле письменного стола, больше посадочных мест у Питера не водилось.       Решив, что на стуле ему будет удобнее, Гарри плюхнулся на него, поставил бутылку на стол и уставился на Питера.       — Ты чего бегаешь от меня? — спросил он вполне уверенным голосом, — Пит, я тебе звонил миллион раз, а тебя то нет дома, то ты не берешь трубку. Я столько раз общался с той девчонкой, что она мне стала практически родной. Ну, не сестрой, конечно, но троюродной кузиной точно. И манал я таких родственников, вот что я тебе скажу… Ты видел ее папашу? Это же ужас… Так что за хрень с тобой творится, а, Питер?       — Понимаешь, я… — Питер уселся на свой диван, подвернув под себя ногу, — Я вроде как болел, потом был занят. Университет, работа, всё как-то навалилось, времени перевести дух иногда не хватало… А как твои дела?       Гарри неопределенно махнул рукой.       — Такое… Начал учебу в этой навороченной бизнес-школе, мозги кипят, конечно, но это намного лучше, чем долбанная физика. На работе тоже все ровно, думаю, надо развивать сферу альтернативной энергетики, за ней же будущее. Вот, хочу отыскать что-то стоящее, какие-то новые разработки по этой теме. Ну, не прям я ищу, конечно, у меня для этого целый отдел есть… Ты лучше скажи, ты Эм Джей давно видел?       — Ммм… — замялся Питер. И, к своему стыду, понял, что давно. Она была постоянно занята в театре, а Питер с головой погряз в своих делах, времени увидеться совсем не было. Да и созванивались они редко…       — А ты? Ты с ней видишься? — спросил он Гарри с затаенной ревностью, но тот лишь рукой махнул.       — Почти нет. У нее сейчас генеральские… дегенератские… чёрт… Короче, репетиции перед премьерой! Пит, не проси меня говорить это, я не знаю, я в этой театральной хрени ничего не понимаю, могу только делать восторженное лицо и кивать, когда Эм Джей рассказывает свои закулисные истории. Я и в тот театр таскался только потому, что там полно хорошеньких девчонок… У тебя тут вообще есть стакан? — Гарри открутил пробку у бутылки и заглянул внутрь одним глазом, комично прищурившись, — Хочу сегодня нажраться. Блин, почему жизнь такая дерьмовая? Я прихожу к лучшему другу, которого не видел хрен поймёт сколько времени, а у него даже стакана для меня нет… О, кружка…       Он заметил, наконец, кружку, стоявшую на столе, щедро плеснул туда виски и протянул ее Питеру.       — Выпей со мной, Пит.       — Ты же знаешь, я не пью такое, — устало сказал Питер, но кружку у Гарри забрал, в основном для того, чтобы другу досталось поменьше алкоголя.       — Ну и зря, — фыркнул младший Озборн, глотнув благородный напиток прямо из горлышка, — Как мы докатились до такого, а? Вспомни, как раньше всё было… Почему нельзя вернуть то время…?       Гарри упрямо продолжал проваливаться в состояние мрачной хандры, а значит, и до заветной темы о Человеке-Пауке не так далеко.       Как на зло, в этот момент ожила полицейская рация, стоявшая на полу возле окна, динамик треснул помехами на линии и голос диспетчера оповестил патрульных о дорожно-транспортном происшествии на пересечении Юнион-авеню и Третьей. Гарри угрюмо уставился на рацию, потом перевел тяжелый взгляд на Питера.       — А, так вот как ты узнаешь, где твой приятель Паук появится в следующий раз, — проговорил он, заводясь, — А я-то думал… Умно. Ты же у нас всегда был умником, да, Пит?       — Гарри, не начинай, — поморщился Паркер, — Я не хочу ссорится. Нормально же общались…       Гарри хмыкнул, снова прикладываясь к бутылке.       — Нормально общались… И продолжили бы нормально общаться, если бы ты не спелся с этим… с этим… ползучим жуком! — тихо и зло говорил он.       — Пауки — членистоногие, — поправил его Питер на автомате, но друг его даже не услышал.       — Я спать не могу нормально, Пит, все представляю, как прикончил бы этого гада своими руками…       — И ты бы взял на себя такое, Гарри? — спросил его Паркер напрямую.       Гарри кивнул с пьяной решимостью.       — Взял бы, не раздумывая. Он отнял у меня семью, а я отнял бы его жалкую жизнь. Ты вообще газеты читаешь? Или только фотографии им продаешь? Этот Паук — настоящий преступник, про него такое пишут…       — Гарри, ты в самом деле веришь всему, что пишут в газетах? — разозлился Питер. Эта информационная война, которую вел против Человека-Паука Джеймсон, похоже, была им проиграна вчистую, — Вот прям всему-всему? А думать своей головой ты не пробовал?       — Пробовал, — передразнил его Гарри, копируя интонацию, — А ещё я видел, как этот убийца стоял над трупом моего отца!       — Не кричи, пожалуйста, — сквозь зубы произнес Питер, — Тут тонкие стены и нервный домовладелец.       Гарри снова приложился к бутылке.       — Как же всё дерьмово, Пит. Знаешь, я, наверное, поеду домой, меня водитель ждет на улице. Или не домой, решу по дороге. Почему я всё порчу, Пит…? Пришел сюда повидаться с тобой, а сам ору и злюсь… Просто… Мне его так не хватает, — глухо и с болью в голосе сказал Гарри, — Я так скучаю по нему… И так зол на себя, что не говорил, как сильно я его люблю…       — Гарри… — беспомощно сказал Питер.       Перед глазами снова встало окровавленное лицо Нормана и его последние слова: «Не говори Гарри!», горло сдавило спазмом, даже дышать стало больно.       А ведь он так хорошо справлялся, даже спать начал нормально, а тут появляется Гарри и снова бьет в самое больное…       Если бы только все можно было исправить… Но… Разве то, что сделал Норман Озборн можно как-то исправить? Гарри так мучительно переживает его смерть, а как бы он пережил позор, если бы все узнали, кто на самом деле скрывается под личиной Зеленого Гоблина и Норман… сел в тюрьму? Отправился на принудительное лечение? На его руках кровь невинных людей, он убил более десятка человек, покушался на убийство детей, угрожал тёте Мэй, Мэри Джейн, самому Питеру… Смог бы Гарри существовать в реальности, где вместо горя от потери родителя он бы день за днем переживал мучительный стыд за его поступки?       Питер не знал ответа на эти вопросы. И сил их искать у него тоже не было.       — Я поеду, Пит, пока снова не начал на тебя орать. Ты мой единственный друг, а я тут напиваюсь и веду себя, как кусок дерьма… Ты отвечай на мои звонки хоть иногда, или сам звони, ладно? — Гарри встал, собираясь уходить.       — Ладно, — эхом отозвался Питер, — Увидимся, Гарри.       — И это… Сходи к Эм Джей на репетицию. Помнишь, она тебя приглашала? Сходи. Пока, Пит, — он вышел из комнаты, захватив с собой бутылку, тихо притворив за собой дверь.       Питер проводил его взглядом. Ох… как же все сложно…

Октябрь

      Это были очень странные три дня. Норман постоянно ловил себя на ощущении, что теперь он живет в одном пространстве с очень скрытным и нелюбезным соседом, эдаким бесцеремонным грубияном.       Зеленый Гоблин никуда не делся. Более того, он активизировался и исправно функционировал, вел свою собственную жизнь, максимально отделённую от Нормана, насколько это вообще возможно, находясь с кем-то в одном теле. С Озборном он не общался. Демонстративно. Ни единого едкого комментария, ни словечка, ни усмешки, даже леденящий душу прищур не появлялся в зеркале.       На приеме у своего терапевта Норман чувствовал себя полным психом, не зная, как объяснить свое нынешнее состояние. Да и как такое объяснить? «Доктор, моё злобное альтер эго со мной не разговаривает, похоже, оно обиделось и меня это беспокоит». Такие слова, по мнению Озборна, были бы достаточным основанием для вызова спецбригады и препровождения его самого в какое-нибудь тихое лечебное учреждение закрытого типа, под отеческий надзор команды психиатров. Поэтому он промолчал. Рассказал о провалах в памяти, о том, что в беспамятстве разнес собственную спальню, получил новые назначения препаратов и отправился восвояси, с ложным ощущением того, что все в порядке.       Но ничего не было в порядке. Да, он больше не проваливался в темноту, но частенько ловил себя на том, что теряет время — от нескольких минут до часов испаряются бесследно, и еще на том, что делает что-то странное, как тогда, на совещании. Рисует наброски лезвий для глайдера. Делает расчеты для новых реактивных двигателей, которые смогут увеличить подъемную силу крыла до ста восьмидесяти килограмм. Заказывает эту дорогущую, навороченную сталь, которую ему рекомендовал Нейтон. Меняет график работы ночной смены в лаборатории, чтобы обеспечить себе доступ к необходимому оборудованию в отсутствие посторонних глаз. Проводит полночи в свой домашней мастерской, надежно скрытой за зеркальной панелью в гостиной, что сам обнаруживает только на следующий день, зайдя внутрь и увидев разобранный глайдер.       Похоже, Гоблин к чему-то готовился.       Норман пробовал поговорить с ним, и про себя, и вслух, но быстро бросил эту затею, так как делая это выглядел окончательно помешавшимся в собственных же глазах.       Был и еще один раздражающий фактор, помимо гоблинского самоуправства и его же молчаливого бойкота — Питер не выходил на связь. Каждый раз, как раздавался звонок мобильного, Норман смотрел на экран, ожидая увидеть номер таксофона и каждый раз ошибался в своих ожиданиях.       Да в конце концов, он — взрослый мужик, какого хрена у него каждый раз противно ухает сердце, стоит телефону зазвонить? Он был железобетонно уверен, что все эти душевные метания и одержимость остались в далеком прошлом. Да, у него связь с молодым парнем (с лучшим другом собственного сына, на минуточку), это приятно и тонизирует в известном смысле, но что за реакция такая неадекватная?       Норман всегда был собственником, в любых отношениях он придерживался исключительно четкой ведущей роли единолично принимая решения по любым вопросам и искренне недоумевая, почему его партнеры выражали недовольство таким порядком вещей. Единственным человеком, который смог жить и мириться с этим его качеством, была его покойная супруга. Но нужно было знать характер Эмили, Норман больше ни разу в жизни не встречал кого-то терпимее к чужим недостаткам.       Питер же не вписывался в его привычную схему отношений никоим образом. Он не протестовал против тотальной тирании, но и подстраиваться под желания Озборна не хотел. Тихо и последовательно гнул свою собственную линию, выстраивая их взаимодействие так, как устраивало именно его самого. Норман же впервые в жизни был вынужден принимать чужие правила игры. И это раздражало.       Вздорный мальчишка наотрез отказывался от покупки мобильного телефона, и Озборн видел в этом демонстративное нежелание посадить себя на поводок. Он всегда звонил Норману сам, без договоренности не приходил, хоть и был снабжен ключами от пентхауса. Он запрещал делать себе подарки. Теперь, похоже, и от предложенной стажировки в компании откажется. Что это — бескорыстие или желание держать дистанцию? Постоянно общаясь с весьма корыстными людьми, которые только и думали, как бы поживиться за его счет, Озборн был озадачен таким поведением. Для него это было странно.       И если подумать — Паркер же сам залез к нему в постель, сам потребовал заняться с ним сексом, да, Норман взял, то, что падало в руки, но инициатива-то исходила от Питера!       Он совсем извёлся от затянувшегося молчания. Конечно, вполне логично, что Питеру потребовался некий тайм-аут, чтобы как-то справиться и с последствиями травмы и с той мыслью, что его любовник собственноручно прописал ему зуботычину, напугал до чертиков и чуть не искалечил. Не каждый день такое происходит, в самом-то деле. Но сколько еще можно раздумывать? В любом случае, эта ситуация могла решиться только двумя способами: либо они переворачивают страницу с этим неприятным эпизодом и продолжают развивать отношения, либо все заканчивается здесь и сейчас. Третьего варианта Озборн не видел, да и не было его.       Такие невеселые мысли одолевали Нормана Озборна на пути с работы домой, и на протяжении всего вечера. За окном портилась погода, зарядил холодный осенний дождь, он даже подумывал разжечь камин, но поленился возиться. Бернард ушел больше часа назад, и, предвидя скучный одинокий вечер, Норман подумывал пропустить стаканчик виски, да отправиться спать. Потом вспомнил, что снова принимает лекарства, с которыми алкоголь категорически не совместим, и ему стало совсем тоскливо. Не то чтобы он злоупотреблял спиртным, после живого и весьма яркого примера собственного отца, который безобразно спился и превратил жизнь своей семьи в ад, Озборн был более чем умерен в выпивке. Иногда хотелось расслабиться, но не более того. А теперь и этот допинг ему недоступен.       Чуткий слух, приобретённый Норманом в результате воздействия интенсификатора, уловил поворот ключа в замочной скважине. Он вышел из гостиной в холл, подошел к двери, наблюдая, как кто-то возится снаружи со вторым замком. Никакого беспокойства Норман не испытывал — он вполне мог свернуть шею любому, кто посмел бы покуситься на его жизнь или имущество, ему просто было интересно, кто же это пришёл. Дверь открылась, явив на пороге промокшего под дождем Питера.       Несколько секунд они смотрели друг на друга, храня молчание, потом Норман, так же молча, сделал рукой широкий приглашающий жест.       Питер шагнул внутрь, закрывая за собой дверь, и остановился.       — …Сладость или гадость? — спросил он после затянувшейся паузы, на что Норман озадаченно моргнул.       — Что?       — Сегодня Хэллоуин, с праздником, — смутился Питер из-за сказанной глупости.       — Оу… — сказал Норман, — Я и забыл.       Питер попал под дождь. Его волосы были влажными, несколько прядей падали на глаза, придавая дерзкий вид. Смотрелся его мальчик решительно и воинственно, явно явился сюда для того, чтобы расставить все точки над «i», да еще и без привычных церемоний вроде дурацких звонков и договоренностей. Что-то новенькое.       — Будем топтаться на пороге или зайдешь? — спросил Озборн, пряча руки в карманах брюк и прислоняясь плечом к стене.       — Зайду, — в тон ему ответил Питер, проходя в гостиную. Озборн отлепился от стены и последовал за ним, донельзя заинтригованный, очевидно же, Питер что-то задумал.       Войдя в комнату, они расположились на диване, сохраняя небольшую дистанцию, и Норман спохватился:       — Я тебе даже не предложил ничего…       — Не стоит, — отказался Питер, — Я ненадолго.       Ненадолго… Вот как. Явился сюда сказать, что всё кончено…?       — В какие игры ты со мной играешь, Питер? — проговорил Норман, начиная раздражаться.       — Никаких игр, Норман, — он повернулся к Озборну, глядя ему в глаза прямым открытым взглядом, — Я тут много думал…       — И что надумал? — Норман протянул руку к воротнику рубашки Питера, чуть раздвигая его и осматривая шею. Синяки полностью сошли.       — Я надумал… — Питер перехватил его запястье и отвел руку от своего горла, — Я надумал вот что.       Скользящим движением он буквально перетек по дивану и оказался у Нормана на коленях, верхом. Раздражение сменилось предвкушением, Озборн запустил руки под куртку Питера, огладил его бока.       — Убери, — строго сказал тот, сдвигая брови.       — Хорошо, — Норман откинулся на спинку дивана, демонстрируя раскрытые ладони, — Так что ты надумал?       — Так не терпится узнать? — Питер придвинулся чуть ближе, склоняясь к лицу Нормана, почти касаясь его своим носом.       — Не терпится.       — Я тут поразмыслил… и хочу тебе озвучить… Не знаю, в какой момент ты решил, что я твоя сучка и ты можешь делать всё, что тебе заблагорассудится, — Питер говорил медленно, выделяя каждое слово, — Так вот. Если ты ещё один грёбаный раз хотя бы просто замахнешься на меня, или мне покажется, что ты пытаешься замахнуться, я сломаю тебе руку нахуй.       Обсценное словечко, сорвавшееся с губ Питера, толкнуло Озборна за грань. Он вцепился в подбородок этого невыносимого мальчишки, притянул его лицо ещё ближе и впился в губы алчным поцелуем. Тот в долгу не остался, яростно врываясь языком в рот Озборна, кусая его за нижнюю губу, грязно и жадно скользя языком по языку, запуская обе руки в его волосы и сильно сжимая пряди возле корней. Питер с каким-то животным рыком оторвался от его губ, завис в полудюйме от лица Нормана, медленно облизнулся.       — Только попробуй дотронуться до меня — я просто уйду и никогда не вернусь, понял? — тихо сказал он, сверкнув глазами, и впился губами в шею Озборна.       Норману стало очень интересно. Даже так: его члену стало интересно с самого начала, как только Питер оседлал его колени, и он решил не мешать. Пусть мальчик поиграет, такой злой Питер очень нравился ему, было в нем что-то неукротимое.       Озборн запрокинул голову, открывая ему лучший доступ к своей шее, Питер тут же вцепился зубами в местечко слева, где сильно бился пульс, прикусил и сразу же принялся зализывать укус. Норман нервно хохотнул, было щекотно.       Питер хмыкнул, но ничего не сказал, расстегивая пуговицы на его рубашке одну за другой, так мучительно медленно, что Озборн заёрзал в нетерпении:       — Да порви ты ее к чертям! — процедил он, а Питер потерся о его член своими ягодицами и просто ответил:       — Нет.       К счастью, пуговицы быстро закончились, Питер поцелуями спустился по груди Нормана к животу, одновременно слезая с его колен на пол, влажно провел языком по коже над кромкой пояса штанов, неотрывно глядя ему в глаза, расстегнул пуговицу и вжикнул «молнией». Озборн приподнял бедра, помогая Питеру стащить с себя брюки вместе с бельем.       Обдав член Нормана своим теплым дыханием, он склонился ниже, всасывая в рот головку, и нежно провел вкруговую языком, слизывая выступивший предэякулят. Поднял голову, снова уставившись Озборну в глаза, медленно открыл рот, удерживая член на языке, позволяя слюне стечь по стволу, чуть отстранился. Норман, как завороженный, смотрел, как тонкая паутинка слюны тянется от головки к губам Питера, обрывается и падает ему на подбородок. Он неистово захотел стереть ее своим пальцем, и было потянулся к лицу своего мальчика, но Питер вскинулся:       — Не смей! Только тронь, и больше меня не увидишь!       — Как скажешь, сладкий, — прошептал Норман, убирая обе руки на спинку дивана, — Всё, что только захочешь… прошу, не останавливайся…       Зыркнув на него исподлобья, Питер снова обхватил истекающую смазкой головку губами и двинулся вниз, к основанию. Норман несдержанно застонал, навыки его юного любовника определенно улучшились, да какое там, они стали потрясающими — Питер плотно скользил губами вверх и вниз, жадно всасывая член глубоко в рот, пропуская в самое горло, спазматически сжимаясь при этом, поглаживая ствол языком, то и дело заглатывая так глубоко, что утыкался носом в лобок, а после выпуская влажный, пульсирующий член изо рта, облизывая его по всей длине, как леденец.       Нормана унесло, последние крупицы контроля таяли, как снег на раскаленной сковороде, он начал несдержанно подаваться бедрами вверх, пытаясь трахнуть Питера в рот, но тот прижал его ноги к дивану и снова плотно заскользил губами по члену туда и обратно, постанывая, потом резко убрал свою правую руку куда-то вниз, интенсивно задвигал ею, очевидно, лаская себя, глухо застонал, содрогаясь и насаживаясь ртом особенно глубоко.       Озборн вскрикнул, чувствуя подступающий оргазм, Питер в ту же секунду отстранился, сел на пятки, отодвигаясь от Нормана, вытащил платок из кармана куртки и неспеша вытер свою правую руку.       — Ты… ты что…? — выдохнул Норман, не веря своим глазам, кровь стучала у него в висках отбойным молотком, член стоял колом, едва не взрываясь, брошенный без внимания в каких-то миллиметрах от сумасшедшего оргазма, — Ты… себя трогал…? И…       — Ага, — беспечно и довольно отозвался Питер, облизывая покрасневшие губы, — Дрочил, как последний изврат. И кончил, кстати. Было здорово.       Питер приподнялся, застегивая свои джинсы, встал на ноги, поправляя одежду.       — Как я и говорил — я ненадолго. Мне пора, Норман, не провожай, я помню, где тут выход. Созвонимся, ладно? И это… Подумай в следующий раз, когда решишь дать мне в морду. Доброй ночи! — весело сказал этот мелкий говнюк, выходя из гостиной.       Хлопнула входная дверь.       Озборн уставился на свой член.       — В смысле?! — произнес он беспомощно, — Да какого хера… Питер!!!