Жестокая игра

Август

      «...Воздух ванной комнаты насыщен паром, вода обжигает кожу так, что дыхание перехватывает, особенно когда горячая влага покрывает свежий укус на пояснице. Питер тихонько шипит, обнимая свои колени руками, и горбится.       — Тебе же неудобно, — рука Нормана ложится на плечо, он тянет Питера на себя, укладывая спиной на свою грудь, трется щекой о висок, шепчет в ухо. — Больно?       — Нет, — врёт Питер.       Ему больно. И обжигающе горячую воду он не любит, но почему-то молчит, откидывая голову на жесткое плечо. Пальцы Озборна скользят по его животу, очерчивая мышцы пресса.       — Кто бы мог подумать, — почти мурлычет он Питеру на ухо, — Кто бы мог подумать, что под всей этой мешковатой одеждой скрывается такое прекрасное тело. Когда я впервые тебя увидел, был уверен, что ты более… худощавый.       Питер фыркает.       — Очень изящный способ сказать, что считал меня дохляком. Ты умеешь подбирать слова, — он оглядывается через плечо, ловя взгляд Нормана.       — Ах ты… — тот кладет раскрытую ладонь правой руки на горло Питера и целует его в рот.       Поцелуй начинается с простого касания раскрытых губ, ни к чему не обязывающий, даже деликатный. Рука Нормана всё также лежит на его горле, горячая ладонь, по ощущениям, горячее воды в ванне, хоть это и бред, и быть такого не может.       Питер пытается развернуться к нему лицом, но Норман удерживает его, перехватывая левой рукой за пояс, прижимая к себе сильнее, так, что степень его заинтересованности происходящим не остаётся незамеченной, ведь его член сейчас упирается прямо в поясницу Питера.       — Хотел попробовать с тобой кое-что, — шепчет он на ухо, щекоча дыханием, — Позволишь? Тебе понравится.       Мурашки вихрем бегут по спине, заставляя выгнуться в крепких объятьях. Питер прикусывает нижнюю губу, медленно кивая. Он терпеть не может становиться таким бесхребетным и податливым, согласным на всё, но Озборн буквально вьёт из него веревки, каждый раз толкая на какую-то новую авантюру. Он пожалеет об этом, абсолютно точно… но это будет утром. Сейчас же в крови бурлит коктейль из адреналина и эндорфинов, он пребывает в состоянии, близком к эйфорическому, и все его нервные окончания звенят.       Норман отрывает руку от его шеи и показывает свою ладонь. У него изящные кисти рук — длинные, тонко очерченные пальцы, аккуратные ногти красивой формы, но эта красота обманчива. Питер знает, как крепко эти аристократические руки могут впиться в его плоть.       — Я тебя сейчас придушу, — шепчет он Питеру на ухо, — Вот этой рукой, не сильно. Не бойся, я не буду давить на трахею, только на сонные артерии. Попробуем, посмотрим, как отреагируешь. Если всё пройдет нормально, это будет лучший секс в твоей жизни. Ты же не против?       Рука снова ложится на горло, Питер судорожно сглатывает.       — Н-не против…       — Хороший мальчик, — довольно шепчет Норман и сжимает пальцы.       Он сильно давит чуть ниже линии подбородка, с обеих сторон, аккурат над точками, где сильно бьется пульс, пережимая кровоток внешних сонных артерий. Это воздействие неприятно, даже болезненно, Питер инстинктивно пытается вырваться, но Озборн лишь крепче прижимает его спиной к своей груди и усиливает напор.       — Тшшш, — шепчет Норман ему в ухо, — Не дёргайся, а то я тебя случайно покалечу.       Пульс подскакивает. Лишенный нормального кровоснабжения и притока кислорода мозг отчаянно сигнализирует об опасности, вынуждая делать короткие вдохи. В глазах на мгновение темнеет.       Норман разжимает пальцы.       — Ты как? Всё хорошо? — он поворачивает лицо Питера к себе за подбородок и целует в щеку.       — Я… да, я в порядке…       — Приподнимись-ка…       И Питер опять слушается его, опираясь руками о бортик ванны, сгибает ноги и встает на колени, оставаясь повернутым спиной к Норману, садясь верхом на его бедра. Он чувствует, как Озборн прижимается к нему сзади и скользит внутрь одним плавным толчком. Секс в ванне не так уж и хорош, всё это романтические байки для влюбленных парочек: смазка, оставшаяся после двух предыдущих раз, смывается водой, проникновение ощущается грубее и острее. Он рвано стонет, откидывая назад голову, открывая беззащитное горло, на которое тут же ложится ладонь.       — Двигайся, Питер, — тихо, но твердо говорит Норман, — Не останавливайся, вот так, сладкий…       Его пальцы снова сдавливают шею Питера.       Кровь стучит в висках отбойными молотками. Вода такая горячая, а кислорода так отчаянно не хватает, что из его рта вырывается хрип, и Норман тут же ослабляет хватку.       — Чувствуешь? — спрашивает он голосом, полным тёмной страсти, — Чувствуешь это?       Его рука снова сжимается.       Это повторяется снова и снова.       В какой-то момент Питер, не успевший толком вдохнуть, едва удерживается в сознании, балансируя на тонкой грани обморока. Его грудная клетка сжимается, выдохи рвутся изо рта чаще, чем вдохи, тело прошивает судорога, мышцы спазматически сокращаются, а перед глазами плавает красное марево. Слух отключается, он словно медленно тонет в плотной вате. С громким всхлипом он отчаянно пытается втянуть хоть глоток воздуха и проваливается в сокрушительный оргазм.       Хватка на шее исчезает, Норман обнимает его обеими руками поперек груди, тянет на себя, крепко сжимая, утыкаясь лицом в спину между лопаток. Он тоже, наверное, кончает, но Питер почти ничего не чувствует, судорожно втягивая ртом горячий влажный воздух, который сейчас кажется слаще и желаннее всего на свете…»       Питер в ужасе распахнул глаза. За окном висели летние предрассветные сумерки, светящийся циферблат электронных часов показывал четыре тридцать восемь утра.       Он сел на диване, откидывая одеяло, и выругался. Давно ему не снились мокрые сны, а сны, где его душит Норман вообще никогда не снились. Это и было то один единственный раз, и этот раз Питер старался начисто забыть. Он даже был уверен, что это ему удалось, и вот на тебе…       Он встал, одёрнул свою безразмерную футболку, прикрыв белье и выглянул в коридор. Тускло горела лампочка над лестницей, в санузле было тихо. Питер взял своё полотенце, чистую одежду и пошел в душ.       К его удивлению, вода в бойлере была всё ещё тёплой — жадный Диткович отключал подогрев на ночь, так что Питеру не раз и не два приходилось мыться холодной водой после ночных патрулей. Сегодня, похоже, другие жильцы не успели слить всю тёплую воду.       Приняв быстрый душ и переодевшись, Питер вернулся к себе. Рухнул на диван, бесцельно уставился в трещину на потолке. До звонка будильника ещё оставалась куча времени, у него сегодня утренняя смена в пиццерии, потом нужно заскочить в «Бьюгл»… потом тётя Мэй его ждала вечером… зачем-то…       Ему казалось, что он всё так же смотрит на извилистую тонкую трещину, змеящуюся по потолку, но на самом деле он уже крепко спал. Будильник запищал ровно в семь, а он механически хлопнул по нему рукой, повернулся на другой бок и снова провалился в сон.       Как там гласит закон Мёрфи? Если что-то может пойти не так, оно пойдёт не так.       Сегодня был именно такой день.       Питер мирно спал и на этот раз ему снился огромный билборд с лицом Мэри Джейн, что вот уже две недели стоял неподалёку от пиццерии «У Джо», и мимо которого он проезжал на своем мопеде по несколько раз за смену. Эм Джей на фото мягко улыбалась ему сомкнутыми розовыми губами, а Питер улыбался ей в ответ, ровно до той минуты, пока не глянул себе под ноги и не обнаружил, что стоит на оживленной улице в одних носках. Он вскрикнул, дёрнулся и свалился с дивана на пол, больно ударившись локтем. За окнами ярко светило солнце, за дверью Диткович снова завел свою Суицидальную польку, и Паркер понял, как сильно он облажался. До начала его смены оставалось двадцать жалких минут.       Этот день с самого начала можно было отправлять в утиль. Питер провалил первую же доставку — восемь гребаных пицц по одиннадцать девяносто девять каждая, он не успел уложиться в драные двадцать девять минут… Азиз устало поглядел на него и уволил, вычтя из зарплаты полную сумму ущерба. Месяц только начался, и Питер получил при расчёте сущие гроши.       Джеймсон тоже вякнул свое коронное «Ты уволен. Привет, Паркер», недовольный теми фотографиями, что принес ему сегодня Питер. А ведь он очень рассчитывал продать хотя бы несколько! Джону интересовали исключительно снимки Человека-Паука, вынь да положь ему новые фото «мерзавца в маске», и плевал он на слова Питера о том, что Человек-Паук больше не будет сниматься для «Бьюгл», ведь газета только и делает, что настраивает горожан против него. Но срок платы за комнату, которую снимал Паркер, наступил даже не сегодня, он и так просрочил целых пять дней, и деваться ему было некуда. Он был вынужден вручить Джеймсону очередное фото Паука и заломить за него триста долларов. Джона хмыкнул и неожиданно согласился. Фото тут же улетело в печать, а Питер ушел к мисс Брант за деньгами. Но Бетти огорошила его сказав, что сумма, выписанная Джоной, даже не покрывает аванса, с таким трудом выбитого Питером в конце прошлого месяца.       Паркер вышел на улицу с отвратительным ощущением, что его жёстко кинули. Джона — тот ещё гад и пройдоха, особенно в финансовых вопросах, он умудрялся держать в голове все выплаты внештатникам и массу другой информации, которая хотя бы мало-мальски касалась его денег. Вот почему он так легко согласился заплатить три сотни. Питер хлопнул себя по лбу, надо было просить пятьсот! Вышел бы в ноль…       Но человек с просроченной арендой и без заработка не имеет права на хандру и самокопание, так ведь? Поэтому Питер купил газету с объявлениями и стал искать новую подработку.       К тётушке он добрался затемно. Припарковав у крыльца свой мопед, влетел в дом и очень удивился, увидев помимо Мэй Гарри и Мэри Джейн.       Ну, конечно же… Сегодня же десятое августа, у него день рождения… Питер даже не вспомнил об этом, погруженный в череду неудач.       Вечер вышел милым, несмотря на то, что Гарри опять начал выспрашивать про Паука. Но в этот раз они не поругались, и Питер счел это хорошим знаком. Ближе к одиннадцати часам Гарри уехал, Эм Джей пошла навестить отца, а Питер взялся наводить порядок на кухне и обнаружил уведомление из банка о просроченном Мэй платеже по залогу дома… Где-то в солнечном сплетении проскользнул неприятный холодок. Тётушка дремала кухонным за столом уронив седую голову на скрещенные руки, и Питер осторожно разбудил её.       Конечно, она делала вид, что простроченный платеж — ерунда. Говорила, что всё наладится, что это пустяки, но Питер знал, что это не так. И от собственной беспомощности ему хотелось лезть на стену, особенно когда Мэй вручила ему в качестве подарка двадцать долларов…       А потом на заднем дворе он говорил с Эм Джей, и после очередного обмена бессмысленными фразами она призналась, что у неё кое-кто есть. В смысле, парень. И он ей как бы нравится.       Эти «как бы», «в смысле» и «кое-кто» материализовались перед внутренним взором Питера в того самого темноволосого молодого человека с букетом цветов, которого он видел одним душным июльским вечером возле театра. Вот, значит, как…       Ревность снова болезненно куснула его за сердце. Питер разозлился на самого себя, да какого черта! Он же отпустил её, ещё тогда отпустил, всё решил для себя, так почему, откуда снова лезут эти чувства?! Под влиянием момента, он вдруг пообещал Эм Джей, что придёт к ней завтра на спектакль… Вот зачем было такое говорить?! А она так заулыбалась и потребовала непременно сдержать обещание, вручив ему билет. И вместо этих слов Питер явственно услышал: «Это твой последний шанс, олух».       Вишенкой на торте поганого дня стал Диткович, мистер у-меня-ушки-как-у-кошки-а-глазки-как-у-крыски, который беззастенчиво прикарманил единственную двадцатку Питера в счет долга за аренду комнаты.       Прекрасно. Просто прекрасно…       Новый день принёс ему ложную уверенность, что череда неудач закончилась, но это было не так. Подработка так и не нашлась, Питер был в трех местах, но там или не хотели связываться со студентом, или зарплата была слишком маленькой при чудовищных объемах работы. Зато он вовремя вернулся домой и собрался ехать в театр, как и обещал. Даже купил цветы для Эм Джей и билет не забыл взять. И Питер был абсолютно точно уверен, что всё бы у него сложилось, как он задумывал, если бы не треклятые грабители и полицейская погоня…       Ему и понадобилось-то не более получаса, чтобы поймать в сеть патрульную машину, летящую в толпу пешеходов после столкновения, догнать улепетывающих грабителей, вооружённых до зубов (да они словно грабили не банк, а военный арсенал!), и подвесить их на фонарный столб прямо перед полицейским участком. Возможно, ещё минут десять ушло на то, чтобы вернуться за своей одеждой и добраться до театра. Но Питер опять опоздал… Больше, чем на час. Конечно же, в зал его не пустили.       Он сидел на ступеньках подъезда того самого дома, с крыши которого не так давно шпионил за Мэри Джейн и просто ждал, когда закончится пьеса. Питер даже придумал, что скажет ей, как оправдается на этот раз, и в его голове всё выходило достаточно складно.       Наконец, все зрители разошлись, через короткое время стали выходить актёры и другие служащие театра, появилась и Мэри Джейн. Он уже собрался подойти к ней, но его опередили. Снова тот темноволосый парень, он обнял Эм Джей так, словно делал это много раз, а она счастливо улыбнулась и поцеловала его прямо у губы, посреди улицы, так, как целуют любимого человека. Они перебросились парой фраз и ушли вместе, в обнимку, как парочка.       Мимо Питера пронеслись две полицейские машины, сверкая маячками и воя сиренами, он проводил их обреченным взглядом и свернул в подворотню. Да, конечно. Пусть кто-то другой встречается и ходит на свидание, целует милых девушек или не девушек, не суть важно, пусть кто-то другой живет обычной нормальной жизнью. А у Питера есть только грёбаный долг.       Он сначала шёл всё быстрее и быстрее, потом рванул со всех ног, сдирая на бегу одежду, натягивая маску Человека-Паука на голову, прыгнул на стену, взобрался на крышу. Прыжок в пустоту и секунды свободного падения, и только ночной воздух свистит в ушах, а тонкая паутина удерживает его от столкновения с мостовой или зданиями. Внизу тёк поток автомобилей, полицейские маячки были видны издалека, он следовал их маршрутом, не особенно задумываясь, что там в конце пути — перестрелка, новое ограбление или какой-то другой произвол. Лишь бы не думать.       Отпустив паутину, он завис на мгновение на головокружительной высоте, выбросил вперед руку, готовясь выстрелить новой прочной нитью и… Ничего. Герой с криком полетел вниз, ведь гравитация довольно безжалостная дама и ей абсолютно плевать на чьи бы то ни было сбоящие суперспособности.       Питер рухнул с шестидесятифутовой высоты прямо на крышу какого-то жилого здания. Ему всё же повезло и столкнулся он не с жёсткой кровлей, а с алюминиевой трубой вентиляции, которая смялась, как яичная скорлупка, под его весом. От удара на секунду выбило воздух из легких, он с трудом слез на крышу и стянул маску с головы. Это что за новости?! Куда…? Где его паутина?       Питер понимал, что с ним что-то не так. Ему стало не по себе, он ощутил себя птицей с подрезанными крыльями, испугавшись, что это теперь навсегда. Отказаться от полётов… нет, он не может, а как теперь преступников обезвреживать? На одной только силе далеко не уедешь!       Он подошел к краю крыши, глянул вниз и отшатнулся — голова пошла кругом от высоты, ему стало… страшно? Ладно. Спокойно. Это временное явление. Стресс, возможно. Кошмарные сны, череда неудач — это всё объясняет. Нужно просто спуститься вниз… есть же тут пожарная лестница? Лестница была, но такая ржавая и страшная, что Питер не полез бы по ней даже за деньги. Он заметил приоткрытую дверь на чердак и просто решил спуститься на лифте.       Как назло, на седьмом этаже лифт кто-то вызвал и вниз Питер ехал в компании какого-то щеголеватого типа и его грустного пса. И собака, и ее хозяин оказались довольно бесцеремонными: пёс тщательно обнюхал ноги Питера, подумывая, не поднять ли заднюю лапу прямо здесь, а мужик разглядывал его, ничуть не стесняясь, да еще и про костюм начал выспрашивать. Паркер ляпнул что-то про зуд и натертую спандексом промежность, пытаясь отвадить наглеца, но тот, похоже, только сильнее заинтересовался и уже в открытую стал пялиться на задницу Питера. Никогда ещё минуты не тянулись так долго.       Его старенький мопед бесславно погиб под колесами машины угонщиков.       Девушка, которую он снова обманул, ушла с другим. А ещё он стал бояться высоты и перестал выпускать паутину. Прекрасный вечер, ничего не скажешь…       Ему пришлось пережить ещё несколько неприятных моментов, разыскивая свои вещи, брошенные немногим ранее, хорошо, что всё нашлось в целости, даже обувь.       Питер тащился домой, волоча за собой сломанный мопед, а с рекламных плакатов, облепивших длинную стену парфюмерного магазина, ему улыбалась Эм Джей, но в её глазах Питер видел только презрение.       Добравшись до квартиры, он первым делом позвонил Гарри. Друг ответил почти сразу. Судя по музыке и голосам на фоне, он был не дома, а где-то в городе.       — Пит! — голос Гарри звучал как-то слишком весело, похоже, опять не обошлось без спиртного, — Ну неужели ты сам мне позвонил?!       — Привет, Гарри. Можно тебя отвлечь на минуту? — спросил Питер, ковыряя пальцем трещину на стене возле телефона.       — Да, конечно. Секунду, я сейчас выйду на улицу.       В трубке и правда стало потише, музыка сменилась звуками близкой дороги, пару раз Гарри ругнулся, спотыкаясь.       — Долбаные ступеньки, и почему самые пафосные места расположены в каких-то трущобах? — недоумевал младший Озборн, — Так, я весь внимание. Что случилось? Ты же никогда не звонишь просто так, чтобы спросить, не сдох ли я.       Питер почувствовал укол совести.       — Извини… — пробормотал он, — Я и правда хотел спросить… насчёт Эм Джей.       — Ааа, — протянул Гарри, — Да неужели.       — Она… У неё кто-то появился? — решился озвучить свой вопрос Питер.       — О, так ты всё же видел её хахаля? — рассмеялся Гарри.       — Не то, чтобы… Только мельком, возле театра. И… и у них всё серьезно?       — Смотря что для тебя серьезно, Пит. Она собирается к нему переехать, это достаточно серьёзно?       — Оу… — выдохнул Питер, — Даже так…       — Ну, а как ты думал? Мы тебя не видели всю весну и почти всё лето, ты заполз в свою нору и сидел там, думая, что весь мир должен остановиться и ждать, пока Питер Паркер разберётся в себе и своих жизненных приоритетах. Эм Джей выбрала тебя, когда я с ней встречался, тебя, а не меня, Пит, и что же?       — Что…?       — А ничего! Ты даже отшить её не смог по-человечески, всё что-то мямлил на свой обычный манер, а она потом плакала на моем плече, жаловалась, что не понимает, что происходит! — Гарри начинал злиться, это было хорошо слышно по его голосу, — И вот, когда она нашла себе парня, опять появляешься ты! И снова лезешь в её жизнь. Ты говорил, что любишь Эм Джей, да? Что это за любовь такая? Ты как та дебильная собака на сраном сене, и сам не ешь, и других не подпускаешь. Знаешь, Пит, даже обидно — это меня все считают легкомысленным, каким-то поверхностным и несерьёзным, а ты всегда был образцом порядочности. И что же выясняется? Ни о какой порядочности и речи не идёт!       — Гарри… Я просто хотел спросить, кто он? — было неприятно слышать такие слова, но Питер понимал, что друг во многом прав.       — Военный какой-то. Или что-то в этом роде. Избавь меня от выяснения подробностей о личности нового парня моей бывшей! Мы очень хорошо общаемся с Эм Джей, и я не хочу терять её расположение, пусть даже и дружеское, выясняя, чем живёт её новый парень. У меня не так много друзей, Пит, — в словах Гарри сквозила обида.       — Ясно. Я всё понял, спасибо, Гарри. Извини, что отвлёк от вечеринки, — сказал Питер грустно.       — Да ладно тебе. Что собираешься делать?       — Не знаю. Поговорю с ней, наверное, постараюсь всё объяснить…       — Поздновато ты собрался с ней разговаривать! — фыркнул Гарри, — Знаешь, Паркер, если бы я тебя не знал, то подумал бы, что ты скрываешь от нас что-то очень страшное. Или что-то возмутительное. Например, что у тебя жена и трое детишек в Миннесоте или возрастной любовник-миллионер.       Гарри говорил с подозрением, на что Питер истерично хохотнул.       — И как тебе такое пришло в голову? — натянуто рассмеялся он, — Скажешь тоже…       — Вот и не веди себя, как чудик! — раздраженно сказал Гарри, — Рад был тебя слышать, дружище. Звони мне хоть иногда, а то скоро начнется учёба, и я тебя до самого Рождества не увижу.       — Я позвоню, спасибо, Гарри. Пока.       — Пока, Пит.       И друг отключился.       Питер повесил трубку на рычаг, повернулся к стене спиной и сел на корточки прямо под телефоном.       Надо же что-то предпринять, наверное. Он так устал от беспросветного одиночества, что, похоже, сейчас был готов не только принять чувства Эм Джей, но и открыть ей свою самую главную тайну. Признаться, что он — Человек-Паук, и будь что будет. Вот только голос разума холодно напомнил ему, что Эм Джей может быть не готова к подобной откровенности. Да и нужны ли ей чувства Питера? Она выглядела счастливой, обнимаясь и целуясь с тем парнем…       — Я опоздал, — Питер закрыл лицо руками и стукнулся пару раз затылком об стену, — Как же я опять опоздал…       — Ничего страшного, Питер! — голосок Урсулы внезапно раздался над его головой, он вздрогнул, вскочил было на ноги, ударился макушкой о висящий на стене телефон, чуть не сбив его, и неуклюже шлёпнулся на задницу, — Ох, ты ушибся…       Девушка протянула ему руку, помогая встать на ноги.       — Хочешь… — она смутилась, неловко сутулясь, — Хочешь, я поговорю с папой, и он даст тебе отсрочку по оплате? Я его попрошу, он не откажет. Это ничего страшного, что ты опоздал. Ненамного же. Мистер Баркли со второго этажа три месяца не мог заплатить…       — Ага, и его выкинули на улицу, — кивнул Питер, — Я решу этот вопрос, спасибо, Урсула. Не надо тревожить мистера Дитковича.       — Ладно… Не расстраивайся, хорошо?       — Хорошо. Я пойду, поздно уже.       — Пока, Питер, — улыбнулась ему девушка, скрываясь за своей дверью.       — Пока.       Он вошел к себе, привычно щелкнул выключателем. В желтоватом свете старой потолочной лампы комната казалась ещё более убогой. Где-то внизу прогремел поезд подземки, вибрация поднималась вверх по старым перекрытиям ветхого дома, заставляя дребезжать мелкие предметы и посуду.       Питер сел на край дивана, поморщился от боли в отбитой спине. Синячище, наверное, получился здоровенный и не сойдет теперь сутки, не меньше. Он закатал рукава и снова осмотрел свои руки. Пожал плечами, резко выбросил обе руки вперед. Два плотных заряда паутины тут же вырвались из его запястий и врезались в противоположную стену. Один из них смёл всё, что стояло на тумбочке, а второй снёс книжную полку. На грохот немедленно отреагировали жильцы снизу и за стеной, разразившись бранью.       — Упс… извините! — сказал Питер виновато.       Так, не плохо. Одной проблемой меньше, паутина вернулась. Вот и бы и остальные трудности решились сами собой…

Ноябрь

      Время. Безжалостный ход времени, который отщёлкивают черные стрелки настенных часов.       Тётушка Мэй спала, ее накачали успокоительным и лекарствами для сердца, она выглядела такой бледной и измученной. Её рука, лежавшая поверх больничного одеяла, была больше похожа на птичью лапку — хрупкие кости, обтянутые тонкой кожей.       Питер смотрел на её руку и уже не знал кому молиться, чтобы бег её времени замедлился. Чтобы её минуты перестали утекать так стремительно. Чтобы единственный родной человек не покидал его.       Он опять облажался. Ему следовало поехать к ней в Квинс и заночевать там. Вместо этого он сидел на крыше небоскреба Крайслера, а потом торчал в круглосуточной прачечной, приводя в порядок паучий костюм. Он не знал, что на тётю Мэй напал Зеленый Гоблин, что мерзавец вломился прямо в её спальню, разрушив крышу и часть стены, и напугал несчастную женщину до полусмерти.       Вместе с виной его терзало осознание того, что Гоблин точно знает, кто такой Человек-Паук. Нападение на тётушку — это не случайность, это послание. А значит, в опасности все, кто ему дорог. Эм Джей, Гарри, даже… Норман.       Остаток ночи Питер провел у больничной постели Мэй, пытаясь понять, что же ему теперь делать. А утром… Утром в палату пришла Эм Джей.       Тетя спала, а они мило беседовали. Она рассказывала ему, что поговорила с Гарри, а после неожиданно призналась, что ей нравится другой парень. И парень этот — Человек-Паук. Это было странно слышать, про это было неловко говорить, но Эм Джей впервые вот так сидела напротив и была полностью сосредоточена только на Питере. И он бы покривил душой, если бы сказал, что ему это не нравится.       Питер ляпнул, что знаком с героем, что он его личный фотограф, чем привел Эм Джей в неописуемый восторг. Она всё спрашивала и спрашивала про Паука, ей было безумно интересно, говорил ли он о ней, и Питер не мог ничего с собой поделать. Его прорвало за все эти годы молчания, за все свои немые взгляды, за все свидания, которых никогда не случилось. Он рассказал ей о своих несчастных чувствах, больше похожих на замученное растение, чудом выросшее в темной комнате, без нормального доступа к солнечному свету и воде, но рассказал не впрямую, и в её прекрасных глазах появились слезы, а губы задрожали.       Эм Джей взяла его за руку, сама потянулась к нему, но волшебство этого момента разрушила открывшаяся дверь палаты, за которой стоял Гарри. И Питер отдернул свою руку, вырываясь из пальцев Эм Джей, словно они делали что-то ужасное, постыдное, неправильное. Гарри побледнел, глядя на них растерянно, молча положил букет на кровать тёти Мэй и ушел прочь, не сказав ни единого слова.       Гарри впервые не стал орать и выяснять отношения, эта ночь и так далась ему слишком тяжело. Они проговорили с Эм Джей несколько часов, и он понял одну простую вещь — она не любит его и никогда не любила. Разочарование и обида выжгли какую-то часть его души, а увидев сегодня Питера, державшего Мэри Джейн за руку, Гарри познал суть предательства. Он сам удивился своей холодной реакции, ему действительно было очень больно и обидно, и Гарри поехал к отцу.       Видеть сына таким раздавленным было тяжело. Да, порой он был совершенно невыносим, и вымотал Норману последние нервы, пусть он не оправдал ни единого ожидания, но это был его ребенок. Взрослый балбес, переросший отца почти на голову, который, казалось, навсегда застрял в десятилетнем возрасте и так отчаянно нуждался в утешении.       «Ты сам явился причиной его инфантильности, Норман, нечего было пренебрегать воспитанием отпрыска, перекладывая свои обязанности на чужих людей. Жаль, меня с тобой не было в то время, уж я бы вырастил из этого слюнтяя настоящего мужчину! Ну, чего ты встал?! Иди, обними сыночка, а то он сейчас начнет рыдать. И выясни, что случилось. Мне интересно.»       Озборн спустился по лестнице к поникшему Гарри. Тот поднял на него глаза, полные непролитых слез, и сказал:       — Папа, ты был прав. Ты во всем был прав, и на счет Эм Джей тоже. Она влюблена в Питера.       «Как громом пораженный», да. Это наиболее точное объяснение реакции Нормана на слова сына, и как ему удалось удержать лицо, услышав подобное?       — В Питера Паркера? — зачем-то уточнил он, словно в их окружении было очень много людей по имени Питер.       — Да, папа. Я сегодня в этом убедился, — с тяжелым сердцем признался Гарри.       — А как он к ней относится? — его голос предательски дрогнул.       — О, как он относится! — вспылил Гарри, — Папа, это же прописная истина! Небо синее, вода мокрая, а Питер Паркер влюблен в Мэри Джейн Уотсон! Он влюблен в нее с четвертого класса, хоть и пытается это скрывать от всех. Очень плохо, надо сказать, пытается!       Норман молча слушал его, стиснув челюсти. На его лице отразилась мучительная гримаса, будто ему стало больно от слов сына, и Гарри принял это на свой счет. Он чуть не разревелся, решив, что отец наконец-то переживает за него.       — Мне очень жаль, сын, — медленно проговорил Озборн, — Я ведь не часто был рядом, верно?       — Ты… Ты ведь так занят, я понимаю, от тебя слишком многое зависит, — сказал Гарри.       — Это не оправдание, — отец пристально смотрел ему в глаза, — Я чего-то не доглядел в твоем воспитании, этого уже не вернешь, но я горжусь тобой, Гарри. Ты попал в трудную ситуацию, но сам сделал правильные выводы. Ты молодец, сын. И ты увидишь, я всё исправлю. Я восстановлю справедливость!       Последние слова прозвучали как-то зловеще, даже голос Нормана изменился, став хриплым, полным едва сдерживаемой ярости. Но Гарри было плевать. Отец впервые за долгое время обнял его, и в этих крепких, таких родных и надежных объятьях, Гарри почувствовал себя счастливым.       «Норман! Что будем делать? Птичка принесла на хвосте интересные новости. Питер, оказывается, влюблен в рыжую подружку твоего сына, ну, надо же! Смотри-ка, я был прав. Получай я пенни каждый раз, когда оказываюсь прав, я бы уже был богаче тебя.»       — Мне тошно и так, без твоих комментариев! Ты не можешь просто помолчать?!       «Дай-ка подумать… нет! Не могу. Наступает время мести, как я могу оставаться в стороне. Нам нужен план. Изощренный, зловещий, жестокий план, чтобы Паука разодрало от боли. И я не имею в виду только физическую боль, ты же понимаешь. Пусть помучается, пусть казнит сам себя за то, что не смог спасти свою любимую!»       — Слушай, не называй её так. Мне противно слышать это. Черт… Выходит, это с ней Питер целовался? Гадость…       «Отвратительно, правда?»       — Правда.       «Так что, прикончим её быстро? Как думаешь? Можно устроить что-то показательное, средь бела дня, например, затащить ее на глайдер, а потом скинуть куда-нибудь, на ровную и твердую поверхность, так, чтобы, её черепушка раскололась, как орех, а мозги разлетелись. И пусть Паук посмотрит на это.»       — Слишком просто.       «Хм. Хочешь с ней поиграть?»       — Она не в моем вкусе, если ты имел в виду что-то сексуальное, причем категорически.       «Какой ты переборчивый!»       — У меня есть принципы, знаешь ли, и я не вижу причин ими пренебрегать.       «Ладно, умник. Давай тогда создадим такую ситуацию, чтобы Паук был вынужден подвергнуть свою рыжую подружку смертельной опасности, а ещё лучше, чтобы он не смог её спасти, занятый спасением каких-то других жалких жизней. Как тебе такой план?»       — Это раздавит его, определенно, — согласился Озборн.       «Продумаем детали и воплотим план в жизнь… сегодня? У тебя же нет каких-то других планов на вечер, чего-то поважнее массового убийства?»       — Ну уж нет. Месть — это блюдо, которое подают холодным. Гарри ведь рассказал, что тётка Питера в довольно сносном состоянии, пусть он слегка расслабится, пускай поверит, что опасность миновала. К тому же, я должен продумать все варианты.       «Какие еще варианты?!»       — Ты же не думаешь, что Человек-Паук будет молча наблюдать за тем, как мы убиваем эту девчонку? Разумеется, нам придется сразиться с ним, и как знать, чем закончится это противостояние. Я должен привести в порядок некоторые дела и задействовать кое-какие дополнительные ресурсы.       «Ты ещё завещание составь!»       — Давно составил. Я очень серьезно отношусь к своему бизнесу, ужели ты решил, что я не подумал о том, что могу погибнуть?!       «Норман, ты переживешь столкновение со скоростным экспрессом, летящим на полном ходу, даже без лётной брони. Твоя кожа неуязвима для пуль калибром до девяти миллиметров. Ты регенерируешь раны за несколько часов. И всё это благодаря последней дозе интенсификатора и моему непосредственному участию. Какая ещё гибель? Что за сумрачные настроения?!»       — Твой список впечатляет, но там нет Человека-Паука.       «И что? Что с того? Не забывай, что под личиной супергероя скрывается наивный юнец, в голову которого ты успешно влез несколько недель назад и которым ты так легко манипулировал! И ещё одно — у тебя есть важное преимущество.»       — Какое же? Наши силы фактически равны.       «Дело не в силах. А в знании. Ты знаешь, кто такой Человек-Паук, а он не знает, кто скрывается за маской Зеленого Гоблина. Используй это! И не беси меня!!!»       Рабочий день шёл своим чередом. Мистер Озборн позвонил Фрэнсису утром и предупредил, что появится в офисе не раньше двух после полудня, так что пришлось скорректировать список его встреч. Пока референт управился со всей текучкой, наступило время ланча и Джонсон решил сходить в кафетерий, расположенный здесь же, в здании «Озкорпа», на первом этаже.       Он как раз мучился перед витриной с салатами, решая, что же выбрать: «Цезарь» с креветками или всё-таки «Нисуаз», как за спиной раздался голос Карлоса Мендеса из юридического департамента:       — Бережешь фигурку, Фрэнки?       — Привет, Карлос, — Фрэнсис обернулся к нему и пожал протянутую руку, — Давно не виделись, смотрю, босс чем-то тебя загрузил по полной.       Мендес фыркнул, странно глянув на референта.       — А ты не в курсе?       — Нет, а я должен? — спросил он, недоумевая, — Что, твоя загруженность как-то связана с моей работой?       — Значит, не знаешь. Я не могу пока тебе рассказать, извини, приятель, мистер Озборн сам тебе всё объяснит. Если захочет, конечно. Тогда и поговорим, идёт? — Карлос нагнал столько тумана своими словами, что Фрэнсису стало не по себе.       — Ты хоть можешь намекнуть мне, с чем это связано?       — Говорю же — нет. Мне велено молчать, и я молчу, — пожал плечами Карлос.       — Это, по-твоему, молчание?! Какого ты тут мне намекаешь и недоговариваешь? Это что-то плохое, да? Плохое и связано со мной? Боже… у меня начинается паническая атака… — пробормотал Джонсон, хватаясь за край стойки с салатами.       — Хватит истерить, Фрэнки. Ничего такого, что могло бы угрожать тебе или твоей карьере, понял? Пошли на ланч, приятель, перерыв скоро закончится.       Стоит ли говорить, что после таких новостей Фрэнсис Джонсон весь перерыв провел, как на иголках, а весь съеденный им ланч по вкусу был похож на куски картона?       Референт вернулся на свое рабочее место с дурным предчувствием. Дверь в кабинет мистера Озборна была приоткрыта, а сам он стоял у окна, внимательно глядя на город.       — Здравствуйте, сэр, — осторожно сказал Фрэнсис, деликатно постучав в дверной косяк и сделав полшага внутрь кабинета, — Вы сегодня раньше, чем планировали. Хотите передвинуть встречу с проектным отделом на полчаса раньше?       — Нет, — ответил мистер Озборн, не поворачиваясь, — Закройте дверь, Фрэнсис, и присядьте. Нам нужно поговорить.       «Боженька, если ты есть, пожалуйста, сделай так, чтобы он меня не убил», — молился про себя референт, следуя к стулу, как к виселице, — «Клянусь, я пойду в церковь и пожертвую нуждающимся двести, нет! Триста долларов!»       Мистер Озборн медленно повернулся к референту. Его лицо исказила знакомая гримаса, пугающая Фрэнсиса до чёртиков.       — Итак, мой трусливый друг, пришло время проявить себя!       — Господь всемогущий, прошу, защити, — забормотал Джонсон, зажмурившись, а мистер Озборн или тот, кто владел им в эту минуту, подошел к нему вплотную и уронил на плечо тяжелую руку.       — Здесь только я, Фрэнсис, — шепнул он на ухо зловеще, — И если ты не прекратишь нести всю эту религиозную чушь, я устрою тебе билет на тот свет в один конец, чтобы ты сам смог убедиться, слышит тебя твой боженька или нет!       — Простите… сэр… Я больше не буду…       — Вот и умница, — хватка на плече исчезла, а на стол перед Фрэнсисом шлепнулась папка с бумагами, — Открой!       Трясущимися руками Джонсон исполнил приказ.       — Знаешь, что это?       — Д-договор…       — Какой?       — Купли-продажи квартиры.       — Фрэнсис, я не самая терпеливая личность из присутствующих здесь. Кончай эту викторину-угадайку для тех, кто перенес лоботомию, и читай внимательно!       — Извините меня, сэр. Я… сейчас, — буквы так и прыгали перед глазами, но Фрэнсис умудрился собраться и начал читать.       Это действительно был договор купли-продажи, стандартный и ничем не примечательный. За исключением адреса приобретаемой жилплощади. Это был его, Фрэнсиса Джонсона, домашний адрес!       — Ну?       — Вы… Вы купили мою квартиру, сэр. То есть, не мою, конечно, я ее арендую, вот уже четыре года как… Мне там очень нравится… нравилось, — референт был расстроен и обескуражен, — Я чем-то провинился? Вы хотите меня выгнать из города? И с работы тоже?       Он опасливо поднял взгляд на Озборна, который зловеще скалился.       — Не угадал! Осторожнее, а то проиграешь! Читай дальше!       В следующем файле лежала дарственная на ту же квартиру на имя самого Фрэнсиса. Он своим глазам не поверил, вертя документ так и эдак, чем только разозлил мистера Озборна.       — Дай сюда! Вот же: «…вышеуказанная квартира переходит в собственность Фрэнсиса Эвандера Джонсона…»… погоди, твое второе имя — Эвандер?       Референт покраснел.       — Д-да…       — Какого черта?!       — Моя матушка, она…       — Заткнись, Фрэнсис! Лучше скажи, как тебе такая новость?       — Я шокирован, сэр. И я боюсь представить, что же мне придется сделать, чтобы отплатить за такой щедрый подарок… — он еще раз посмотрел на дарственную. Так вот на что намекал ему Карлос на ланче, похоже, именно он занимался оформлением этих бумаг.       — Знаешь, почему я не убил тебя в тот вечер? — понизив голос, спросил его мистер Озборн, склонившись к самому уху, — Ты умненький, хоть порой и ведёшь себя, как идиот. А мне нравятся умненькие, Фрэнсис, умненькие и трусливые, с вами легко находить общий язык. А теперь взгляни сюда.       Он вытащил из папки банковскую выписку.       — Это… — Фрэнсис облизнул пересохшие губы, — Счет на мое имя?       — Бинго! — оскалился Озборн, — Как тебе сумма? Нулей достаточно? Может, добавить ещё несколько?       — Это более чем щедро, сэр, — руки Фрэнсиса перестали дрожать.       — А теперь, Фрэнсис, будь любезен открыть свои уши и тщательнейшим образом запоминай все, что я тебе скажу.       — Позвольте записать…       — Нет! — он хлопнул по столешнице рукой, и из-под его ладони разбежались трещины, — Запоминай, если не хочешь лишиться своей бесполезной башки, может, мне пора выяснить, насколько крепко ты к ней привязан?!       — Нет, боже, нет! Я всё запомню, каждое слово! — горячо заверил его референт, — Я всё сделаю так, как вы прикажете!       — Уж лучше бы тебе так и поступить, Фрэнсис. Слушай.       Питер, должно быть, уснул на своих конспектах, расположившись прямо на краю больничной кровати тёти Мэй. Его разбудило ее мягкое прикосновение, он выпрямился, затекшая шея неприятно хрустнула.       — Ты очень хорошо выглядишь, — сказал Питер тётушке, протирая глаза.       — А ты — ужасно, дорогой. Езжай-ка домой, Питер, и отдохни. Я в хороших руках, со мной всё будет отлично.       — Ты уверена? Не хочу оставлять тебя одну, — засомневался Питер.       — Даже не спорь! — категорично заявила Мэй, — И знаешь, дорогой, я очень рада, что ты объяснился с Мэри Джейн. Давно надо было это сделать!       — Тётя, я был уверен, что ты спишь и ничего не слышишь! И ничего такого не было, мы просто разговаривали. Она ведь… встречается с Гарри.       — Выбирать ей, — улыбнулась Мэй, — Ты, возможно, не помнишь, но семья Мэри Джейн переехала в дом по соседству, когда тебе едва исполнилось шесть лет. Помню, как ты стоял рядом со мной и смотрел, как она выходит из машины. Ты тогда посмотрел на меня и спросил: «Тетя Мэй, это что — ангел?»       — Боже, я так сказал?! — удивился Питер.       — Именно так. И еще, ты слишком много думаешь о других, Питер, может, пора и о себе позаботиться? Начни прямо сейчас — поезжай к себе и выспись как следует. Ты похож на приведение, дорогой.       — Ладно, как скажешь.       Питер быстро собрал свой рюкзак и вышел в коридор. Действительно, нужно съездить домой и поспать в горизонтальном положении хоть пару часов.       Вдоль позвоночника противно зазвенело предчувствие большой беды, Питер бросился к больничным таксофонам, схватил трубку ближайшего аппарата, скормил ему двадцать пять центов и набрал номер Мэри Джейн.       — Эм Джей! — почти крикнул он в динамик, проходящая мимо медсестра недовольно глянула на него, — Эм Джей, это я…       В ответ ему щелкнул автоответчик.       — Эм Джей, это я, — сказал Питер снова после сигнала, — Я просто хотел узнать, как у тебя дела, всё ли в порядке? Прошу тебя, будь осторожна, понимаешь…       Щелкнуло соединение, Мэри Джейн сняла трубку.       — О, ты вернулась! — обрадовался Питер, но вместо милого голоска девушки из трубки донесся глумливый хриплый хохот.       — А Человек-Паук выйдет поиграть?!       — Где она?! — прорычал Питер, сжимая в руке потрескивающий от его напора пластик, — Что ты с ней сделал?!       На заднем плане раздался какой-то звук, похожий на слабый стон или заглушённый крик, и сердце Питера пропустило удар.       — Мост Куинсборо. У тебя есть пятнадцать минут, герой. Если не явишься, я развешу кишки твоей подружки на пролётах моста, а голову спрячу так хорошо, что её не найдут и через сто лет! Поспеши, Паучок, игра началась!