per aspera ad astra

Чуе от самого себя не по себе. Он позволял многое по отношению к Дазаю, хотя из поводов на это — лишь слишком смазливое личико, какой-то слишком острый ум и… Осаму вообще был какой-то весь из себя слишком. Это и выводило. Но сейчас Накахара явно ощутил укол совести. Это неправильно. Он вообще не должен быть ответственным за состояние этого человека, но каким-то образом всё каждый раз получается в точности, да наоборот. Если плохо Дазаю — средь ночи встанет Чуя, сонно потирая глаза и не понимая, почему болит под рёбрами. Плохо Чуе — Дазай резко опрокинет в себя кофе в два раза больше, чем следует и для верности пару раз пройдётся по заживающим рубцам — тревожность подкатывала лавиной там, где о её существовании даже не догадывались. Сообщение его доставлено, даже прочитано. Но оставлено без ответа — страшно. Дазай мог просто заснуть, а мог от счастья пойти топиться. Об этой черте исключительного характера Накахара узнал случайно, но пустые карие глаза и кровавую ванну он запомнит до конца своей жизни. А тем временем у рыжеволосого причин ровно столько же, сколько желания надавать по морде. Поэтому уже через пять минут под его окнами такси, а он сгрызает только-только начавшие отрастать ногти. Неприятно. В голове набатом крутится одно-единственное «я могу не успеть», и Чуя просит испуганного таксиста мчать со скоростью двести километров в час. Тот промакивает платком пот и действительно гонит ультразвуком. Всё ещё неприятно. Юноша довольно часто вот так наведывался к Дазаю. Иногда было слишком одиноко, но Чуя не будет Чуей, если не придумает этому какое-либо объяснение. Казаться перед таким сильным Осаму слабой куклой с эмоциями парню не хотелось. Машина наконец-то остановилась. Не глядя кинув в руки таксисту деньги, гитарист выбежал, хлопнув дверью от волнения и уже на бегу доставал запасные ключи от подъезда и квартиры. Руки тряслись. «Соберись, тряпка!». Наконец дверь в подъезд открывается, а у Чуи, видимо, открылось второе дыхание, потому что так быстро он ещё не бегал. Дверь в квартиру не заперта. Рыжеволосый уже боится сглатывать слёзы, поэтому бежит в спальню к Осаму. И Чуе стыдно за себя, за свой мозг и нервную систему. Потому что шатен развалился на кровати прямо в одежде, с телефоном в руках и счастливой улыбочкой на лице. Парень выдыхает с тихим «Осаму, блять», от чего солист вздрагивает на кровати и поднимается. Первое, что молодой человек видит после сладкого сна — зарёванный Чуя со спутавшимися волосами и почти мученической улыбкой. -Малыш Чу? Ты в порядке? — парень сразу вываливается из тёплого одеяла, путается и в ногах и в бинтах, но всё-таки доползает до рыжего и заключает его в крепкие объятия. Чуя всё-таки ревёт, но крепче прижимает Осаму к себе, и в его подрагиваниях и взгляде лишь одна фраза: «я думал, что не успею». Дазай гладит по голове, пальцами мягко перебирая пряди, стараясь расчесать. Медные, огненные волосы Накахары юношу приводили в дикий восторг ещё с первой встречи. Они мягкие, волнистые, просто красивые. Чуя льёт последние слёзы, но отстраняться не спешит. Тишину нарушает тихий голос солиста. Он не спрашивает, что случилось. Он и так знает. -Давай я поиграю тебе, Чу, — Осаму ещё сонный, но вида старается не подавать. Болезненный вид голубоглазого гитариста вызывал слишком много ответов. Чуя для Дазая не пустое место, Дазай без Чуи — да. -Хорошо. Только что-нибудь красивое. Дазай последний раз провёл рукой по голове старшего, затем подошёл к стойке и снял свою акустическую ямаху. Для той песни, которую он собирался исполнить она подходит лучше всего. Раздались нечёткие звуки арпеджио, словно солист пытался подобрать самое правильное звучание. Играл он не часто, не профессионально, за что нередко становился объектом насмешек Чуи, но… сейчас этот самый Чуя сидит с застывшим восторгом и какой-то слишком глубокой нежности. «I don't deserve you You deserve the world» Чуя слушает, дышит тихим переливчатым звучанием, теряется в этой искренности, которую ему возносит Осаму. И в этот момент его бросает в осознание: они должны. Должны не ссориться из-за песен, а писать их вместе. И пусть эта очередная глумливая недомолвка, очередные слёзы, он готов рискнуть. Слова в голове отдаются набатом, слова явно выбраны не просто так. У Дазая — куча вариантов, миллионный песенник, но он выбрал именно это. Выбрал то, что позволило ему сыграть не на струнах первоклассной гитары — на струнах Накахаровской души. Чуя снова чуть ли не плачет, когда Дазай улыбается, приглашая парня к себе в объятия. «Пара минут, Чу. Посиди со мной. Я правда рядом» Они улыбаются, счастливо глядят друг на друга и вдвоём не осознают происходящее. Рыжеволосого хватает лишь на эти самые пару минут, потому что после он блаженно и нормально засыпает под тихие колыбельные Осаму Дазая под ухом. И если бы его спросили, он бы никогда не ответил честно. Потому что он не готов делить такие моменты ни с кем в своей жизни. Исключение было только одним, большим и жирным. (Хорошо, не таким уж и жирным, если в смысле не фигуральном.) И это самое исключение сейчас обивает его сердце бархатом, не смотря на мириады в нём трещин. И одного лишь взгляда хватит, чтобы залечить ровно половину сломанного. Вот такое вот у Накахары исключение — неправильное, тоже из огрызков сотканное, но манящее, как чёрт. И прокручивая у себя в памяти эти моменты, Чуя понимает — Попал. Осаму сопит тихо через обещанных пару минут.