To Covet A Star

За время своего заключения Альбедо несколько раз перевязывал те места, которые Эфир отгрыз и поцарапал в клочья, каждый раз тщательно очищая раны языком. Эфир не посмел сопротивляться, но когда он попытался отвести взгляд, Альбедо вонзил зубы в его плоть в качестве наказания. Итак, он сидел в углу лагеря Альбедо, съеживаясь каждый раз, когда он приближался, но никогда не сопротивлялся, когда Альбедо прижимал его к стене и трахал до тех пор, пока из его задницы не вытекло нездоровое количество спермы. Было непредсказуемо, когда он начнет это, но в конце их секса Эфир чувствовал себя все более и более истощенным, пока у него не осталось ничего, чтобы эякулировать в руку Альбедо, и это был последний раз, когда он прикасался к нему. Он остался без одежды, единственной формой скромности, предоставленной ему, было тяжелое одеяло. Он не знал, что Альбедо сделал с его одеждой, бросил ли он ее в огонь или почистил. Он сомневался, что последнее возможно, поэтому был удивлен, когда Альбедо оставил одежду в ящике у его ног, всю выстиранную и высушенную, изнутри доносился тонкий ароматный аромат. Он, не теряя времени, снова оделся, игнорируя покалывающее ощущение чего-то, сочащегося из его задницы и замедленного только скованностью мышц. В тишине пещеры, нарушаемой лишь тихим звоном инструментов и стекла, Эфир схватил его за обернутое запястье, сжимая ладонь и время от времени сгибая пальцы. Боль не покидала его ни на секунду. Это становилось тише, мягче, но все, что требовалось, - это вспомнить долю секунды, и яростная пульсация снова возвращалась, его мышцы напрягались до тех пор, пока не обнажалась каждая вена, каждая морщинка. Он грыз костяшки пальцев и учил себя использовать это чувство, чтобы успокоить свой разум, чтобы не скатиться обратно в это извивающееся кровавое месиво. Несколько следов зубов на распухших суставах спустя, и его дыхание снова стало легким. Куклы полностью исчезли из его поля зрения. Всякий раз, когда Альбедо поворачивался спиной, Эфир использовал свой шанс, чтобы осмотреть это место, но их нигде не было видно. За исключением одного. Ему не нужно было видеть или чувствовать это, чтобы знать, что один из них сидит во внутреннем кармане пальто Альбедо, всегда готовый подчинить его, если когда-нибудь он будет достаточно храбр, чтобы убежать. Бывали моменты, когда адреналин переполнял его, наполняя голову невозможными идеями. Убедил его, что он мог бы сделать это, если бы тщательно использовал силы стихий, имеющиеся в его распоряжении. Они были одного роста, и, насколько он знал, у Альбедо не было предела выносливости из-за того, что он кончал в него несколько раз подряд, но он мог это сделать. На самом деле, ему вообще не нужно было бежать. Как только боль утихла достаточно, чтобы он снова мог связно мыслить, он смог уловить энергию лей-линии, текущую под ним. Нужно было только направить его через него, и он был бы свободен, не оставив после себя ничего, кроме пыли. Но кукла была поводком. Твердая и металлическая, впивающаяся в его шею и душащая каждую мысль о побеге, пока она не исчезла в пронизывающем ветре. Он едва мог вынести это, когда Альбедо все еще тепло улыбался ему; он не хотел выяснять, что Альбедо может сделать, когда он в ярости. Что пошло не так? Как бы он ни старался, Эфир просто не мог понять, почему все так закончилось. Он всегда держался с Альбедо любезно, никогда не переходил границы дозволенного, помогая ему всякий раз, когда он просил. Он пил странные отвары, которые сам готовил, иногда ничего не сообщая, иногда слабое свечение его кожи невозможно было скрыть под лунным небом. Он никогда намеренно не оскорблял его, и у него не сложилось впечатления, что Альбедо любит его гораздо больше, чем он предполагал. Никакое количество спокойных размышлений не дало ему ответа, который он искал, никакого понимания от постороннего голоса. Если бы Паймон была здесь... Нет, тогда она была бы в опасности. И он все равно не хотел бы, чтобы она видела его в таком состоянии, так что, наверное, было к лучшему, что он держал ее подальше. Эфир снова почувствовал грубое покалывание в глазах, прикрыл рот ладонью, чтобы Альбедо не заметил его слез. Он так сильно скучал по ней, и его сердце болело от зарождающегося осознания того, что он, возможно, никогда больше не выйдет за пределы этого проклятого места, и что если она придет, чтобы найти его в последнем месте, куда он сказал ей, она будет поражена клинком Альбедо, и что было бы так. Сможет ли он вовремя принять удар на себя? Он не был уверен, что его ноги способны на что-либо, кроме как удерживать его дольше пары минут, каждый раз, когда он сгибал пальцы ног, раздавалось гудение. Эфир уже некоторое время не видел, чтобы кто-нибудь приходил в лагерь. Всегда ли Альбедо так работал в своем одиночестве, или он сделал что-то, чтобы убедиться, что здесь не будет нежеланных посетителей, пока они здесь? Он не мог этого вынести, не мог переварить идеально приготовленное и слегка приправленное мясо Альбедо, поданное ему на серебряном блюде. Во рту у него был привкус грязи, и через несколько минут после изнасилования,  он все это выбросил обратно. Он позволил своим векам закрыться от воя бесконечного зимнего ветра снаружи, в горле пересохло, но все же нашлось достаточно сил, чтобы заплакать. В то время как мир вокруг него днем и ночью оставался одним и тем же пейзажем, он надеялся, что его мечты будут добрее к нему. --- —Иди, - произнес Альбедо, занятый набором шестеренок под микроскопом на своем столе. Эфир не был уверен, что правильно расслышал. "Идти?" —Иди домой. Его горло распухло, он поднялся на ноги, но через секунду застыл. Было ли это проверкой? Чтобы посмотреть, не убежит ли Эфир его при первом же удобном случае, чтобы он знал, как укрепить свой поводок? —Это не трюк. Иди домой к своим людям. Эфир не стал ждать больше ни секунды, прежде чем его грудь затрещала от беспокойства, ощущения искривления,поцелуя теплого солнечного света на его коже и ароматного весеннего воздуха. Ветры Мондштадта ласкают его распущенные волосы, беспорядочно развиваются на лице, но все равно прекрасны. "Эфир!" Голос в его снах, единственное утешение, которое он хранил в плену. Паймон. Она помахала издалека, наклоняясь, чтобы похлопать его по спине, явно так же, как и он, желая увидеть ее снова. Она скрестила руки на груди и подняла голову, гордо заявляя: —Паймон научилась готовить несколько блюд, пока тебя не было, хе-хе! Теперь, когда ты вернулся,ты должен их попробовать, какой я мастерский шеф-повар Паймон! —Я не могу дождаться", - Эфир мило улыбнулся из за ее заразительной улыбки, позволив ей провести его по знакомым улицам в гостиницу. Снятая комната была точно такой же, какой он покидал ее в последний раз, покрывала на кровати были сложены, подушки взбиты. Потребовалась некоторая сдержанность, чтобы не броситься к  кровати и снова напомнить себе, каково это - быть в настоящей постели, но сначала он должен был угодить Паймон. Неужели ее не беспокоило, как долго его не было? Она вела себя так, как будто все было совершенно нормально, как будто его исчезновение было обычным явлением, и она привыкла к этому. Даже не "где ты был" или "что тебя так долго занимало", и Эфир не мог не подозревать, что в те времена, когда Альбедо оставлял его в покое, он действительно спускался, чтобы поговорить с Паймон. Или, что еще хуже, угрожать ей. Чтобы запугать ее и заставить притвориться, что все в порядке, чтобы Эфир переосмыслил себя и поверил, что все, что произошло, было ложью, частью его воображения. Нет, нет. Он мог сказать, когда Паймон вела себя необычно, и прямо сейчас она казалась не более другой, чем он помнил. Или он неправильно ее запомнил? Была ли его память искажена, проведя так долго без нее, что он уже забыл все ее обычные привычки и приметы? Паника, неумолимая и сильная, сжала его сердце, но он сделал все возможное, чтобы не показать этого рядом с ней. С таким же успехом могло случиться так, что это он был оторван от времени, и все это было у него в голове. Ему не нужно было беспокоить ее не более чем... чем мечтой, и пока у него не будет более веских доказательств, он будет подыгрывать ее внешнему виду нормальности. (Где-то глубоко в уголках его сознания хранится заколоченное воспоминание о том, как Альбедо втирает что-то ему в язык и встает на колени, зализывает раны на предплечье и бедрах, пока это не закончилось тем, что его член оказался у него во рту, нечеловеческое горло приняло всего его и его семя. Раны вскоре зажили, остались только слабые шрамы, но даже они исчезли через час после этого.) Она выбежала из кухни и поставила пару тарелок... уникальное качество для них. На некоторых из них явно был конденсат слизи, но выглядело это так, как будто его добавили в качестве гарнира, а не основного компонента. Он оглядел еду, размышляя, с чего бы начать. Там была тарелка с отрезанным куском пирога, золотисто-коричневого цвета с глазированной оболочкой, обернутой вокруг чего-то светло-розового.Так что все, что оставалось сделать, это попробовать его на вкус. Она взволнованно захлопала в ладоши, явно довольная тем, что он первым выбрал ее лучшее блюдо. Вилка легко отделила маленький кусочек, как будто это был бисквитный торт. Он смочил потрескавшиеся губы и положил его в рот, наслаждаясь вкусом— Эфир выплюнул его обратно на стол, вскочил на ноги и споткнулся о табурет. Он рухнул на пол, пальцы впились в рот и в язык, когда рот начал ужасно болеть. Паймон в одно мгновение оказалась рядом с ним, звала его, но он ее не слышал. Вместо этого его разум только откопал ощущение медовой свинины во рту, тщательно пережеванной и перенесенной в рот небрежным поцелуем. Член Альбедо был горячим у него в животе, вонзаясь в него. Невозможно было избавиться от ощущения, что жидкость закачивается в его толстую кишку в пятый — нет, в шестой раз — создавая небольшую припухлость независимо от того, как он потом царапал свои стенки и обнаружил, что все еще вытекает больше спермы. Каждый кусок, который ему скармливали языком и зубами, он отвергал, и с каждым отказом приходила жестокая рука, которая все это подавляла, не обращая внимания на то, как он кричал, что у него болит челюсть или что он сыт. Но никогда не имело значения, сколько он съел, все это было бы напрасно, когда он стоял на коленях и изгонял все, что попадало, его язык горел от постоянной кислоты и неприятного запаха гниющего мяса. Почему он все еще мог чувствовать это с такой точностью, почему, почему, почему, почему, почему— Маленькая ручка Паймона хлопнула его по щеке, возвращая его к настоящему моменту. Как только он моргнул и повернулся, чтобы посмотреть на нее,она быстро отдернула руку и в панике встретилась с ним взглядом. —Паймон не хотела причинить тебе никакого вреда, ударив тебя. Это просто... ты не переставал хватать себя за язык, и ты не ответил, когда Паймон позвала тебя по имени, так что... —Нет, нет... Я, я нуждался в этом. Спасибо тебе. Она коснулась его плеча, легонько сжав.—Случилось что-то плохое, пока тебя не было?” Эфир уставился на свои дрожащие руки, вспышки которых, покрытые его собственной слюной и кровью, проходили мимо него. —Как долго меня не было? —Хм... почти два дня, думает Паймон. Ты сказал, что собираешься навестить Альбедо, так что Паймон не знала, как долго тебя не будет. У вас были неприятности по дороге туда? Два дня? Два дня? Нет, нет, нет, этого не может быть. Альбедо, должно быть, держал его там гораздо дольше. Не могло быть, чтобы прошло всего два дня; он должен был пробыть там по меньшей мере неделю. Длиннее. Он столько всего с ним сделал, подумать только, что он... он пробыл там всего два дня, а уже начал терять контроль над окружающей обстановкой, забывая лица и голоса. Это не могло быть всего два дня. Он не мог так быстро подчиниться. Ни за что. —Эфир? Паймон нависла перед ним, теперь немного лучше осознавая его впалые щеки и худощавую фигуру. Хотя он никогда не был лучшим примером неуклюжего, мускулистого зверя, по крайней мере, его кожа была здоровой , тело упругое и довольно приятное для объятий. Но теперь она могла разглядеть слабые тени под подолом топа. Она не знала, продолжать ли настаивать или оставить все как есть, но, судя по его испуганному выражению лица, вероятно, было важнее, чтобы он сначала успокоился и отдохнул. Все остальное могло подождать. Паймон потянула его за руку, едва сдвинув с места. И все же он прислушался, неуклюже добрался до кровати и рухнул на нее мертвым грузом. Она поспешила налить чашку и миску воды, одну, чтобы попить, а другой, чтобы вытереться, но обнаружила, что кувшин пуст. Было бы неплохо оставить его на минутку? —Держись там! Паймон очень быстро принесет тебе воды, хорошо? Эфир слабо кивнул, Паймон закрыв глаза, прижала к груди кувшин размером с ее тело и помчалась прочь. --- Когда Паймон подошла к двери, борясь за свою жизнь, чтобы удержать равновесие воды, пытаясь дотянуться до ручки, она услышала болезненный стон. Ценой небольшого количества воды она ногой повернула ручку, распахнула дверь и чуть не уронила кувшин при виде этого. Спина Эфира была выгнута дугой, ноги согнуты и разведены в противоположные стороны. Его лицо покраснело до темно-красного цвета, пот испачкал влажную подушку, пока он тяжело дышал и отчаянно крутил туловищем. —Паймон здесь, Паймон здесь! Что происходит? Это... это где—то болит? Он ничего не мог сказать, слова покидали его, когда он почувствовал, как что-то грубое, жесткое и слишком, слишком большое погружается в него,и парализует его отталкивающим удовольствием. Он не был мягким, как палец, но и не был горячим или скользким, как мог бы быть член. Он был холодной и сухой, натирал его изнутри и наполняла до краев угрозой оставить после себя ссадины. И все же это ударило по той его части, которую он ненавидел больше всего, заглушая рыдания и делая его беспомощным перед повтором. Как бы он ни махал рукой в том месте, где это должно было быть, он не находил ничего, кроме нагретой кожи у своих ног, сухой и нетронутой. Единственным доказательством его положения была его растущая эрекция под брюками, натягивающая ткань, когда он пытался не показывать это Паймон, но все равно это было бесполезно, когда его колени были раздвинуты. Умолять было бессмысленно — Альбедо здесь не было, чтобы услышать его крики. И даже тогда он никогда ни перед чем не останавливался, даже когда Эфир охотно опустился на колени и попытался удовлетворить его ртом, а не телом, в унизительной попытке дать его входу шанс восстановиться. Он быстро пришел к пониманию того, что даже после того, как Альбедо кончил на него или внутри него, превысив двузначные цифры, это закончится только тогда, когда кончит Эфир, что с каждым разом занимало все больше и больше времени. Он не мог видеть куклу, не знал, что Альбедо делает с ней — с ним. Все, что у него осталось, - это тошнотворное предвкушение чего-то худшего, ожидающего его, мысль о том, что его конечности снова будут оторваны, вызвала волну сильного покалывания по всему телу, голова закружилась от давления, которое вызвало слезы на глазах. Раздался взволнованный стон Паймон, когда она вытирала пот прохладной тканью, свежая вода ощущалась на его щеке как обморожение. Он не собирался уклоняться от ее помощи, но между его неконтролируемыми звуками удовольствия и боли и грызением чего-то, бьющегося в конвульсиях в области таза, он не мог держать глаза открытыми достаточно долго, чтобы найти ее в поле зрения. Даже когда он кончил в штаны, толчки не прекращались ни на секунду. Как будто Альбедо хотел, чтобы он помнил, что он всегда будет под его контролем, что даже если бы он отпустил его, он был бы в его власти каждую секунду бодрствования. Ты мой. Каждый дюйм твоего тела принадлежит мне, и только мне. Он не мог сказать, то ли ему почудился голос Альбедо, то ли он действительно был рядом с ним во плоти. И — о, о нет, о боже, пожалуйста, нет— — кто-нибудь, помогите ему, пожалуйста, нет, нет, нет— Эфир издал нефильтрованный крик, корчась в конвульсиях на кровати, когда ощущение боже - было доведено до предела, два пальца тыкали,раздвигали "ножницами", пока он не смог точно определить, где ногти оставили свой отпечаток. Паймон позвалв его по имени, бесполезно вытирая пот и слюни, но Эфиру было все равно. Не мог заставить себя. Это было совсем не похоже на то, что он когда-либо испытывал от чувства неудовольствия. За всю свою жизнь он ни разу не подвергался насилию в месте, которое его заставляли терпеть, пойманный в паутину, которая питала его всеми вульгарными иллюзиями, которые он не мог отрицать. Нельзя было игнорировать то, как стенки его влагалища — чего у него, черт возьми, не было — растягивались и растягивались, пока не достигли его предела, край его входа изо всех сил пытался закрыться и вернуться в свое естественное состояние. Как бы он ни старался, он не мог обмануть себя, вспомнив тонкую длину пальцев Альбедо, как они были всего лишь зудом внутри него. Даже член, который скользнул в него после этого, был удобного размера, достаточно маленького, чтобы его можно было считать в какой-то степени приятным. Паймон схватила его за руку, дрожа так же сильно, как и он сам.—Держись там, Эфир! Паймон пойдет за Барбарой, и... —Нет!Эфир сделал выпад к ней, едва потянув за кончик ее шарфа, прежде чем она смогла выйти из зоны досягаемости. Было достаточно плохо, что Паймон видела его, не говоря уже о другом таком невинном человеке, как Барбара. Никому больше не нужно было знать об этом. Но почему бы и нет? Почему ей не должно быть позволено попросить кого—нибудь о помощи после всего, что он сделал для Мондштадта — даже для Ли юэ, Инадзумы, - когда он так отчаянно в этом нуждался? Альбедо убьет его. Эта кукла у него в кармане, он бы сразу оторвал ей голову, и его собственную постигла бы та же участь. Или... или он оторвет все руки от отвратительной копии, ноги и все остальное вместе с ней. Он не мог смириться с потерей хотя бы одного. Он не знал, что может сделать с ним потеря всего, действительно ли он умрет на месте от полученной травмы. Что-то шевельнулось внутри него, и у Эфира не было другого выбора, кроме как отпустить его, стиснуть зубы и прижаться к груди. Паймон немедленно прекратила этот разговор, видя, что он не в состоянии спорить или должным образом объяснить, почему он так решительно сопротивлялся ее предложению. —Тогда... тогда что должна делать Паймон? Эфир закашлялся, затем с трудом выдавил из себя тихое —Я пойду... иди куда-нибудь. Пожалуйста, не ходи за мной. Она посмотрела на него в отчаянии, совсем не уверенная в том, что бегство в какое-нибудь случайное место поможет. Она попыталась прикоснуться к нему, прежде чем он закрыл глаза и собрался с духом, борясь с самим собой, пока ему не удалось сосредоточиться настолько, чтобы телепортироваться в отдаленное место. --- Альбедо отложил игрушку, с которой играл.Была небольшая причина для беспокойства по поводу того, что он слишком жестоко с Эфиром и рисковал порвать, но швы держались крепко и пока не проявляли никаких признаков того, что их разорвут. Хорошо. Было бы жаль, если бы сломалось что-нибудь жизненно важное, поэтому ему приходилось быть особенно осторожным при обращении с меньшими вариантами. Что-то вроде ссадины или вывиха на руке или животе было в порядке вещей, так как в худшем случае Эфиру пришлось бы немного потерпеть фантомное сшивание, пока он работал над его восстановлением. Судя по относительному размеру, игла и нитка были бы подобны мечу и веревке, рассекающей его плоть поверх и вокруг, связывая все это вместе одним натяжением веревки. В предыдущих тестах на крысах действительно появлялись порезы, как и на игрушке, что означало бы, помимо боли, появление физических ран, и это была кровавая баня, которую он еще не желал. Неважно, ему просто нужно быть с ними поосторожнее. Хотя Альбедо дурачился со второй куклой только потому, что скучал по присутствию Эфира. Игрушки мало что сделали чтобы подавить цветущее возбуждение в его сердцевине. От этого невдохновленного поступка возникло жгучее желание самому увидеть, как Эфир корчился и хныкал, поводя плечами и прикрывая пах, несмотря на то, что прекрасно знал, что это будет бесполезно. Его кадык дернулся при воспоминании о его грубом и нежном голосе, взывающем к нему, умоляющем прекратить пытку и отпустить его. Это было почти так же соблазнительно, как его стройное тело, прижатое к каменным стенам его пещеры, его обнаженная спина, изогнутая в прекрасной форме.Независимо от того, как часто Эфир утверждал, что ненавидит это, отказывая ему каждый раз, когда он прикладывал руки к своему телу и просил, чтобы он не пачкал внутренности своей спермой. Было ли это действительно пыткой - получить мир эйфории, недоступный человеческим средствам? Альбедо не торопился, рассказывая об изучении биологии женщины и мужчины, о том, как они различались в том, какие удовольствия они могли испытывать и где. Все, чего он хотел, - это чтобы Эфир забыл о своих привязанностях и оставался рядом с ним, достигая оргазма за оргазмом, чтобы обеспечить постоянный приток эндорфинов. Только тогда Эфир поймет, что, находясь с ним, он будет по-настоящему счастлив. Альбедо был слишком готов удовлетворить все его потребности, если бы его об этом попросили — не было бы ни одной фантазии, которую он не смог бы осуществить, ни одного фетиша, который показался бы ему отвратительным. Но, похоже, он пренебрег комфортом Эфира в первый раз, когда остался на ночь в своем лагере, что было оплошностью с его стороны. Кровати не было, потому что ему не нужно было спать, а единственный комплект одежды, который у него был с собой, был испачкан кровью и рвотой. Он не собирался оставлять Эфира голым и спать на деревянном табурете, и он постарался исправить это, подготовив меньший, скрытый сегмент пещеры, выщербленный и запечатанный за искусственным камнем. Благодаря этому у Эфира всегда было бы удобное место для проживания, и он всегда был бы в пределах досягаемости, если бы нуждался в нем. Он даже нашел время, чтобы приготовить несколько комплектов шелковых халатов в качестве смены одежды, внутренняя подкладка из тонкой мягкой шерсти, которая была бы нежной для его кожи, достаточной, чтобы ему было уютно, не задыхаясь во время их секса. Тупая боль исходила от полу-эрегированного члена Альбедо, требуя горячей и непреклонной хватки внутренних стенок Эфира. Хотя было бы легче справиться с этим делом, быстро работая руками, он обнаружил, что баюкает третью куклу, которую он сделал, — самую большую из партии и достаточно длинную, чтобы в нее поместился его член. Из любопытства он поднес дырочку к губам и пососал вход, проводя языком по щели и раздвигая складки, проникая в нее. Поскольку это была всего лишь игрушка, он позаботился о том, чтобы во рту было суше, чем обычно, и его язык извивался так далеко, как только мог. Он задавался вопросом, каково это было бы для Эфира, его глаза опустились ниже, на стол, чтобы увидеть карандаш, все еще спрятанный в предыдущей кукле. Будут ли эти ощущения сочетаться или накладываться друг на друга? Ему придется расспросить об этом позже, когда он снова найдет Эфира. Или, возможно, Эфир мог бы быть тем, кто придет к нему, весь взвинченный и желающий освобождения. Он легко мог представить себе его разочарование и смущение, лицо ослепительного красного оттенка и манеры, несомненно, эротичные. Эфир, возможно, не осознавал своей собственной сексуальной привлекательности, начиная с того, как он облизывал пальцы после грязной еды, и заканчивая его сдавленным зевком, гортанным звуком, не более отличающимся от стона. Это наэлектризовало Альбедо так, как он никогда раньше не чувствовал, и чем больше он лелеял это чувство, тем быстрее вспыхивали искры в его груди, сильнее и угрожая воспламенить его сердце. Альбедо не возражал бы против этого, если бы это было зрелище только для него. К сожалению, он видел, как небрежно Эфир вел себя с другими людьми, щедрый в своих прикосновениях и слепой к тому, как часто он обнажал слишком много кожи. Оторвав язык от куклы, он подумал о том, чтобы использовать ее так, как он намеревался, но прежде чем его рука смогла коснуться штанов, появился Эфир, запыхавшийся и слабый в коленях. На его лице был страх, брови сдвинулись вместе, когда Альбедо подошел к нему и притянул к себе для поцелуя. Он хотел, чтобы это был краткий акт приветствия его возвращения, но Эфир оттолкнул его, с отвращением вытирая губы тыльной стороной ладони. —Не надо. Не прикасайся ко мне, - пропыхтел Эфир, его колени, очевидно, вот-вот подогнутся. Тем не менее, он попятился, когда Альбедо сделал шаг вперед, раскрыв руки и готовый поймать его, если он упадет. —Что бы ты ни положил внутрь, пожалуйста, вынь это. Пожалуйста— пожалуйста, перестань трогать это, ты отпустил меня, ты— ты сказал, что я могу идти, так почему ты все еще... —Ты вернулся, - решительно сказал Альбедо. В то время как Эфир начал возвращаться в свое бессвязное, беспорядочное состояние ума, бессвязно болтая о том о сем и ни о чем важном, Альбедо не мог не светиться от гордости за тот факт, что Эфир вернулся к нему. Он выпустил птицу в клетке на свободу, увидев ее меланхоличное состояние, и она полетела прямо ему в руку. О, как он любил его за это еще больше. —Я вернулся, потому что ты — ты! Ты что—то сделал со мной, ты вложил что-то в меня, и ты, ты... Альбедо крепко обхватил Эфира за затылок, и он мгновенно замер. Словно взяв котенка за загривок, он повел его внутрь и тепло поцеловал, обнаружив, что его вкус намного лучше, чем у куклы. Он заметил темное пятно в промежности штанов, и он легко мог сказать, что Эфир появился из—за его языка - или карандаша. Не имело значения, что было причиной, самым важным было то, что он вернулся в поисках большего, и Альбедо был уверен, что на этот раз у него было все, что ему нужно, чтобы сделать свою жизнь здесь комфортной. На губах Эфира ощущался слабый привкус рвоты, и он не мог не задаться вопросом, не было ли для него слишком много игр, чтобы справиться с ними. Нежно проведя большим пальцем по середине его нижней губы, Альбедо спросил: —Ты заболел? Эфир всегда отвергал его еду. Даже когда каждый кусок мяса был прожарен до совершенства, хрустящий снаружи и сочный внутри. Дымное послевкусие и мед для баланса, он был уверен, что в последний раз, когда Эфир делился с ним этой едой, он бесконечно хвалил ее, говоря, что она уступает только его фирменному блюду. Судя по тому, как он поглощал кусочек за кусочком, жадно поглощая вторые порции, для него стало чем-то вроде шока, когда свежая тарелка была отброшена, разбита по полу и больше не достойна быть съеденной. Альбедо быстро понял, что Эфир нуждается в том, чтобы его кормили, подобно тому, как птица-мать может кормить своих птенцов, и он всегда следил за тем, чтобы потом открыть рот, чтобы убедиться, что еда попала в его пищевод. Он также узнал, что Эфир охотно глотал чаще, когда в него вонзали член, поэтому Альбедо подчинил его. По необъяснимой причине Эфира все еще рвало его до того, как оно было должным образом переварено, поэтому Альбедо в качестве меры предосторожности влил ему в горло бутылку с противорвотной жидкостью. В отличие от Альбедо, ему нужно было есть и пить, и голодание принесло бы ему больше вреда, чем пользы, пока он был в Драконьем хребте. Эфир отвернул голову, вздрогнув от его прикосновения. Хотя он прищурил глаза, не было ни подтверждения, ни опровержения. Было немного трудно иметь с ним дело, когда он был таким, холодным ко всем его ухаживаниям и выглядевшим так, как будто он предпочел бы умереть, чем провести еще одну секунду в его присутствии. Но Альбедо знал лучше, потому что его тело было честным, и твердость, прижимающаяся к мокрому пятну на штанах, была достаточным доказательством. Его хрупкое тело рассыпалось от его прикосновения, погружаясь в матрас, издавая только испуганный стон. И, по его милости, Альбедо не мешало бы смыть этот тошнотворный привкус с его рта и наполнить его — наполнить его чем-то лучшим с обоих концов. Поскольку он не ожидал, что Эфир вернется в ближайшее время, не было приготовлено ни горячей еды, ни ингредиентов для нее. Ему придется подождать, пока он не поможет ему удобно устроиться в постели, прежде чем уйти, чтобы пополнить запасы. Их одежда была лишь небольшим препятствием, которое нужно было преодолеть, и было действительно ужасно стыдно, что его привязанность встречалась постоянным словесным отказом. У Эфира всегда была раздражающая проблема с возможностью сказать то, что он хотел, вместо этого он предпочитал повторять одни и те же несколько фраз снова и снова, когда Альбедо вбивалась в его изящные  задницу, форма его члена все еще оставляла свежий отпечаток внутри. Было трудно понять, почему его тело и рот просили о двух разных вещах одновременно, поэтому он решил прислушаться к тому, что каждый раз давало надежный ответ, никогда не прося, чтобы его отпустили, и довольно впечатляюще сосал по всей длине, когда он выходил. Возможно, это было хорошо, что он еще не добрался до третьей куклы. Даже когда неуклюжие руки Эфира без устали хлопали его по груди, преякулят капал с его дрожащей эрекции, близкой к тому, чтобы кончить с каждым ударом по его простате. "Остановись, пожалуйста, Альбедо, ты — ааа, ах! Ты отпустил меня, ты— ун, нет, нет, ты сказал, что я могу идти, ты сказал... хаах, ах, прекрати это, больше нет, нет...” ... терпеть все его издевательства становилось утомительно. В то время как он рассматривал возможность того, что у Эфира может быть такое желание — быть разобранным и разоренным против его воли, — он начинал становиться все более сопротивляющимся, даже яростно раскачивая головой взад и вперед, чтобы увернуться, когда Альбедо попыталась заставить его замолчать поцелуем. Хотя на данный момент он был бы не прочь согласиться с этим, то, как Эфир так уверенно протестовал на этот раз, задело неприятную струну внутри, мерзкая ярость разогрела его кровь. —Ты был тем, кто вернулся ко мне первым,- Альбедо нахмурил брови, следя за тем, чтобы вогнать член на всю длину, прежде чем каждый раз входить обратно, кожа встречалась с кожей в вульгарном, влажном шлепке. —Ты вернулся ко мне с полной эрекцией даже после того, как кончил в штаны. Можешь ли ты сказать, что не хотел этого? —Я не хочу! Я не, я не хочу этого, я никогда этого не хотел, я—я просто хочу, чтобы ты прекратил... —И все же, ты так близок к тому, чтобы кончить снова. Альбедо схватил основание уязвимого ствола Эфира, сжимая его до тех пор, пока ноги Эфира не дернулись и жалкое количество спермы не брызнуло с конца. —Нетнетнетнет, отпусти! Не делай этого, не надо... Альбедо лишь промолчал. Нескончаемый поток слез хлынул и запятнал багровое лицо Эфира, идеально сочетая его ужас и отчаяние. В то время как в любой другой ситуации Альбедо, возможно, беспокоился бы о его благополучии, учитывая, что в безопасности его лагеря были только их два обнаженных тела, это заставляло его выглядеть намного симпатичнее, возбуждая его похоть, пока она не закипела и не остановилась прямо на краю. Он поцелуем смахнул слезы, закончив со вздохом облегчения и удерживая себя внутри, чтобы насладиться теплом их секса. Несмотря на все те времена, когда он наполнял живот семенем только для того, чтобы посмотреть, как оно стекает по его бедрам в мастерски эротической сцене, Альбедо никогда не переставал находить утешение и удовлетворение в ощущении пульсирующих стен, сжимающихся вокруг его члена, для его изо всех сил и все еще прося большего. Если бы только Эфир родился со способностью к зачатию. Альбедо давно бы оплодотворил его, наполнив его матку достаточным количеством спермы, чтобы гарантировать, что рано или поздно появится наследник. Но он был строго мужчиной, и он не изменил бы его ни за что на свете, если бы Эфир не попросил его об этом. Дело было за малым — у Альбедо было достаточно собранной и хорошо сохранившейся спермы Эфира, пока он не нашел способ воссоздать жизнь с помощью алхимии, с помощью которой он мог бы произвести на свет их первое потомство. В установленные сроки. С небольшим мягким принуждением от его пальцев Эфир тоже пришел, измученный и рыдающий, как будто он прошел через мир пыток, и ему больше нечего было дать. И все же он плакал. Часть его сочла это зрелище достойным того, чтобы зарисовать его на бумаге, слишком ценным, чтобы хранить его исключительно в своих воспоминаниях, но другая, более добрая сторона стерла их, так же расстроенная, увидев его таким. Возможно, на этот раз он действительно где-то причинил ему боль; может быть, кукла где-то порвалась от чрезмерного растяжения, или Эфир действительно был болен? Он никогда не говорил ему ничего, кроме "нет", так что, если бы он действительно пытался остановить его раньше, тогда не было бы никакого способа сказать. Действительно, если бы только Эфир был более откровенен в таких вещах, то этого недоразумения не произошло бы. На данный момент ему нужно было провести надлежащий осмотр как куклы, так и своего тела, пресекая зародыш, прежде чем проблема может обостриться. Что касается предотвращения повторения этого в будущем... Решение было ясно Альбедо: —Мы должны договориться о фразе, которую вы могли бы использовать, когда чувствуете себя слишком плохо, чтобы заниматься сексом. Я беспокоюсь, что... Эфир поперхнулся, отвращение и недоверие отразились в каждом изгибе и морщинке его лица. Между слезами и тем, как его глаза блестели чем-то более злобным, чем страх, было трудно сказать, была ли дрожь от ярости, боли или чего-то совершенно другого. —Зачем? он выдохнул короткими, отрывистыми вдохами.—Ты действительно прекратишь, если я это скажу? —Конечно, я бы так и сделал. —Тогда почему ты не останавливался каждый раз, когда я умолял тебя об этом? Что-то похожее на треск раздалось у него в затылке, наверняка просто слуховая галлюцинация. —...это потому что... ты... «Что? Что я такого сказал?” Эфир резко выпрямился , но сумел толкнуть Альбедо достаточно сильно, чтобы сбить его с кровати, член выскользнул из него с грубым хлюпаньем. Он вздрогнул от этого, затем впился ногтями в собственную грудь и живот, достаточно сильно, чтобы Альбедо могла ясно видеть, как кончики его пальцев побелели и потекла кровь. —Я, я продолжаю говорить тебе прекратить...он всхлипывал, слова становились все уродливее и уродливее, когда они покидали его красивый, идеальный рот. Что-то спиралью поднималось от основания его позвоночника, тянулось и щекотало плечи.—...но ты все равно продолжаешь это делать, трогаешь меня и—и— и насилуешь меня, и теперь ты хочешь... теперь ты хочешь, чтобы я... Он открыто плакал в ладони, плотно прижав колени к груди и демонстрируя, как густая сперма Альбедо просачивается на простыни. Было ли это тем, чем это было для Эфира? Неужели все это время для него это было не что иное, как изнасилование? Это объяснило бы множество вещей, наиболее важной из которых было то, почему Эфир всегда отвергал его и умолял остановиться. Потому что для него так оно и было... Размышляя о своих прошлых действиях, Альбедо понял, что, действительно, он никогда не разъяснял свои намерения Эфиру с самого начала. Он только взял его и трахнул, главным образом, чтобы собрать его сперму, но также и потому, что хотел знать, каково это - иметь возможность так интимно обнимать Эфира, целовать его в затылок и оставлять за собой след засосов, когда они оба достигли кульминации. Так не пойдет. Подумать только, с самого начала все это горе было вызвано фундаментальным недоразумением с самого начала, небрежной оплошностью, в которой некого было винить, кроме него и только его. Альбедо вырвался из тьмы, которая внушала ему здравый смысл, заполз на кровать и заключил Эфир в свои объятия Он прижался губами ко лбу Эфира, любящей рукой лаская его лицо. Это раненое выражение на лице Эфира, больше не похожее на воплощение совершенного звездного света, от которого ему придется избавиться любой ценой. —Мне жаль,- сказал Альбедо серьезным тоном. —Я не смог должным образом рассмотреть тебя и выразить себя так, как должен был. Эфир застыл, совершенно не готовый и неспособный ответить. —Итак, на этот раз, пожалуйста, дай мне возможность ясно выразить свои чувства и намерения. Для меня ты - мое все, и моя единственная мечта - не приносить тебе ничего, кроме величайшего удовольствия на всю оставшуюся жизнь. Он приподнял бедра Эфира на уровень своих собственных, член уже снова встал и нашел свой путь домой в Эфира. Он медленно и плавно двигал бедрами, стараясь не чрезмерно стимулировать. —У меня никогда не было намерения изнасиловать тебя, - пояснил он далее среди своего снисходительного траха, наблюдая, как ошеломленное выражение Эфира превратилось в болезненный вопль, пот и слезы все равно капали, в то время как ни звука не доносилось туда, куда следовало. —Так что, пожалуйста, не смотри на это так. Казалось, ему предстоит пройти долгий путь, чтобы разобраться в этом его беспорядке.