Железная кровь

Снег хрустел под тяжёлыми шагами крупной кошки, золотой мех которой переливался под лунным светом. Среди голых, почти мертвых деревьев, ветви которых клонились книзу от снега, пума была единственным источником жизни. Ее морда была испачкана кровью, как и идеальный мех, снег забрызган следами проявления зверской жестокости. Она ходила вокруг туши оленя, которую самостоятельно разорвала своими клыками. Ее голубые глаза горели яростью, пума жаждала ещё больше крови, но по близости не было больше никого живого. Она облизнула морду, но это не избавило ее от жуткого вида. Из тьмы леса показалось слабое свечение, медленно приближающееся к ней. Пума легла на снег и начала лизать лапы, беззаботно прикрыв глаза.       — Зверство, на которые способны животные никогда не сравнятся со зверствами, которые совершают люди, — сказала Моника холодным, полным расчета голосом. — Твоя животная жажда крови не спасет тебя от твоей чудовищной натуры родомага. Пума сложила лапы и посмотрела на женщину снизу вверх. Она без особого интереса склонила морду в ожидании продолжения. Моника подошла ближе и села на корточки, положила руку на голову кошки и ласково погладила.       — Твое имя означает «известный воин», моя прекрасная девочка. Но мое имя значит «советчица». Согласись, что хороший воин всегда послушает советника. Пума превратилась в Луизу, которая гордо вскинула подбородок и смотрела на Монику сверху вниз. Мать поднялась и все равно смотрела на дочь снизу, не дотягивая до ее роста. Моника была достаточно высокой, 5,7 футов, но ее дочь превзошла ее и выросла ровно до 6 футов. Как помнила Моника, отец Луизы был едва выше нее, а его брат наверняка ниже нее.       — Ты ударила меня на глазах у всех.       — И я готова принести тебе извинения, в виде одного небольшого подарка.       — Ты никогда не умела делать хорошие подарки.       — Ох, этот подарок тебе определенно понравится, — рассмеялась Моника ледянящим душу смехом злой мачехи, которому научилась, наверное, ещё в свои пятнадцать. — Ты сможешь повесить его на нашу ёлку в этому году, как главное украшение.       — И что же это? — спросила Луиза, с любопытством выгибая бровь. После встречи с ним Моника не переставала думать о сходстве ее дочери с тем человеком. Она смотрела на ее волосы, в глаза, на лицо. Мерлин, эта девушка была абсолютной копией своего отца, даже в манере говорить и в мимике. Ее движения и жесты были скопированы с отца. Если бы она наблюдала на том вечере за этим мужчиной, то безошибочно бы узнала своего отца в небесно-голубых озорных глазах.       — Голова Люциуса Малфоя. И глаза Луизы расширились, вспыхнув яростным сумрачно-фиолетовым цветом. Ее ноздри затрепетали в предвкушении запаха его крови, губы раскрылись, жаждя услышать его крики, руки сжались в кулаки, желая сломать его кости. Люциус Малфой, единственный человек, которого она не забыла из своего прошлого. Он словно стал насмешкой над Луизой, напоминанием о том, что ей не принадлежит. Ей не принадлежала жизнь, которая была, но почему-то, это воспоминание тенью нависло над ней и над ее нынешней жизнью, над ее настоящем, омрачяя и без того темную жизнь. Она забыла все, кроме его холодных рук, кроме его скрипучего голоса. Люциус Малфой, мужчина, который изнасиловал ее в пять лет и продолжал свои издевательства до похищения Луизы Моникой.       — Я знала, что ты будешь рада. Мерлин, Луиза была счастлива. Ее мысли обезумели, улыбка расплылась, жестокая и кровожадная. Звериная натура дикой кошки вырвалась и показалась на лице.       — В этом году, в Малфой Мэноре, пройдет вечер, на который Люциус позвал всех чистокровных, даже тех, кого считал недостойными предателями. Его жена убедила его пойти на эту глупость, я более чем уверена. Среди чистокровных у него много врагов, поэтому если Малфой случайно лишиться головы в собственном доме, где будут все его ненавистники, то никто не удивится. Возможно, Нарцисса и погорюет, но уверена, в итоге она будет счастлива избавиться от него. Ее сын станет новым главой рода, а от маленького, пятнадцатилетнего Малфоя, мы сможем добиться больше, чем от его отца. Может быть, ты и маленький дракон найдете общий язык, чего мне не удалось сделать с Люциусом, — она подошла к Луизе и взяла ее лицо холодными ладонями. — Дети должны исправлять ошибки своих родителей, воронёнок. Воронёнок. Испачканное губами Моники имя. Имя, которое она дала своей дочери и сыну из-за цвета волос. Когда она говорила это прозвище, в ее глазах мелькала любовь, воспоминание, горечь. Она вспоминала своих мужей, но потом снова становилась бесстрастной и безумной матерью, которая заботилась только о своем счастье и о могуществе детей.       — Вечер в масках, на котором ты заплатишь Люциусу за все, что он с тобой сотворил. Помни, моя дорогая, ты воин, а воины прекрасно знают, как убивать. Луиза знала. Туша оленя за ее спиной говорила сама за себя. Она уже представляла, как распластавшись на своих черных деревянных полах, Люциус Малфой будет лежать с раскрытым ртом, его глаза выкатятся, заполненные страхом, а горло будет распорото зверскими когтями. Но в ее разум закралось сомнение. Люциус — единственная нить, связывающая Луизу с прошлым. Тонкая, как паутинка, хлипкая и почти незаметная, но связь была. Убив Люциуса, она порвет нить и лишиться прошлого. А в прошлом была человечность Луизы, ее чувства, ее сердце, ее настоящая жизнь. Хотела ли она этого лишиться? И в голове Луизы вспыхнула ещё одна идея. Она будет пытать его и узнает все, что он может знать. Он помнит ее. Он точно помнит ее. А если посмел забыть, то Луиза с большим удовольствием напомнит, какие голубые глаза смотрели на него со страхом, и чьи губы он закрывал, чтобы никто не слышал детских криков.       — Думаю, на ужин тебя ждать не стоит, — сказала Моника, бросив быстрый взгляд на разорванного оленя. Луиза мельком взглянула на него, а потом посмотрела на мать и исчезла в фиолетовом дыму, который слился с ночным небом. Моника лишь пожала плечами и последовала прочь, вглубь леса, растворяясь в тьме и снегу.

***

Луиза появилась в комнате Реджинальда. Оглядевшись, она не увидела его, но услышала звук льющейся воды в ванной. Она дернула ручку, но та была закрыта и Луиза, взбесившись, крутанула ее со всей своей силы и ручка оторвалась, дверь распахнулась. Реджинальд посмотрел через плечо и тяжело вздохнул.       — Ну почему я не могу побыть один даже в собственной ванной? Он стоял голым, только вылез из ванной и обмотал полотенце вокруг пояса. Луиза даже не смотрела на его тело, а уставилась ему в затылок, ожидая, что он повернется. Он так и сделал. Сначала напряженная, теперь она расслабилась и облокотилась на косяк двери, сложив руки на груди.       — Не был бы ты моим братом, и я бы тебя…       — Не договаривай, извращенка, — скорчился он и подошёл к раковине, взял расчёску и уложил волосы, чтобы они не лезли в лицо.       — Мама сделала мне чудесный подарок, Реджи, — промурлыкала Луиза и подошла к брату, заставляя его обернуться к себе. Она взяла второе полотенце с корзины с бельем и накинула ему на плечи, начав медленно вытирать влагу с белоснежной кожи Реджинальда. Он смотрел на нее холодным взглядом сапфировых глаз.       — Люциус Малфой устраивает сбор всех чистокровных в честь Рождества. Позвал вообще всех, даже тех, кого ненавидит, а самое главное — тех, кто ненавидит его. От имени Люциуса, мускулы Реджинальда напряглись, он прокашлялся и сжал челюсти, Луиза даже улыбнулась его рефлексам защитника. Конечно же он защищал её. Он знал историю с Малфоем и каждый день хотел убить его, но Моника очень ясно однажды объяснила ему, что Люциус неприкосновенен. От ее объяснений руки Реджинальда все ещё горели пламенем. После этого случая, когда Луиза заботливо, что для неё неестественно, мазала руки Реджинальда лечебной мазью, она попросила его не трогать Люциуса и сказала, что его голова по праву принадлежит ей и что она, как никто другой, заслужила мести.       — Я убью его, Реджинальд, — она встретилась взглядом с глазами брата. Реджинальд увидел настоящее счастье в ее хрустальных глазах и его собственные наполнились болью.       — Мерлин, Лу, ты не должна быть так счастлива от того, что убиваешь человека. Это неправильно…       — Но это наша жизнь и ни ты, ни я с этим ничего не сделаем. С каких пор ты задумываешься о правильности нашей жизни?       — Я переживаю за тебя. Всегда переживал. И сейчас, когда ты идёшь в незнакомое место одна, я переживаю ещё больше.       — Твои переживания безосновательны. Включи свой здравый смысл и холодный рассудок. Что со мной может произойти?       — Понятия не имею и меня это пугает. Что если ты не сможешь его убить? Потеряешь контроль? Если тебя поймают? Стоит людям прощать о твоей магии и ты сядешь в Азкабан. Мой холодный рассудок определенно не может работать, когда речь идёт о тебе. Луиза понимающе улыбнулась ему и обняла Реджинальда, игнорируя то, что его грудь все ещё мокрая. Она прекрасно его понимала. Ее кровожадность тоже уходила на задний план, когда речь шла о нем. Реджинальд не моргнет и глазом, если кто-то на его глазах жестоко умрет, но будет убит горем, если Луиза порежет мизинец. Луиза способна с улыбкой сжечь целую семью и наслаждаться криками детей, но никогда не сможет вытерпеть самых малейших страданий брата. Эти двое — единственное, что у них было. Если Луиза думала, что Люциус нить к прошлой жизни, то сейчас она вспомнила, что Реджинальд это целый мост в прошлое. Вдвоем они найдут способ вернуться туда, где их наверняка еще ждут. Теперь она тоже беспокоилась. Если с ней что-то случится, мать будет готова убить Реджинальда. Он не нужен ей. Он не может наследовать ее титул и управлять родом, он не родомаг и никакой ценности в нем она не найдет. Если Луиза умрет, то Реджинальд абсолютно точно последует за ней. Но если со своей смертью она смирится, то смерть брата даже в загробном мире будет ударом под дых.