Решающий выбор

      Шёл уже две тысячи восемнадцатый год. Герои прошлых «детских» глав выросли в уже более самостоятельных личностей. Даже самым младшим уже исполнилось восемнадцать лет, как-никак уже одиннадцатый класс оканчивают скоро. В той старой сельской школе осталось только двое из группы друзей, все остальные уже учатся в высших учебных заведениях, а кто-то даже начал работать. Работать начал только Пашка, который ушёл после девятого и поступил в какой-то колледж. Сашка писал, что он сразу после колледжа отслужил в армии, а после и устроился полицейским. Говорит, что получает немного, но работа ему нравится. Что можно сказать о Назарове? Он окончил школу в один год с Поповым (у них разница в два года, так что первый ушёл после одиннадцатого, а второй после девятого), в две тысячи тринадцатом. Уехали через полтора месяца после выпуска. В июле. Белобрысому повезло с экзаменами меньше, чем рыжему, ведь ЕГЭ ввели уже как четыре года назад. Он сдал их легко и пошёл учиться в университет на стоматолога, слава богу, отсрочка от армии имеется.       А вот Фёдор ушёл два года назад, так что он уже на втором курсе медицинского, изучает там всякие анатомии, химозы и непонятные латинские слова. Кстати, Достоевский как раз попал под первую волну сдававших ОГЭ, ведь в четырнадцатом году этот экзамен ввели тоже.       А вот Рыбченко и Лазарева долго не могли решить, куда им идти, так что от давления приближающихся экзаменов, давления близких, да и их самих решили идти в педагогический. Соня на учителя младших классов, а вот Серафима на учителя русского и литературы...

...

      Экзамен сдан успешно, поступление в ВУЗы тоже. Решено было ехать в Санкт-Петербург, как раз туда, где и учится закадычный дружок Рыбченко. Девушки решили снимать одну квартиру на двоих... С деньгами помогали родственники, да помогали так хорошо, что даже на какой-никакой ноутбук хватило... Учиться стало сложнее и дольше, отдыхать можно было только на выходных, и то не всегда. Иногда получалось вытащить Достоевского из дома и немного прогуляться, поговорить, погостить.

...

      — Так вы теперь будете учителями? — ухмыляясь, спрашивает он, изогнув бровь. И не нужно говорить, что он изменился. Прибавил самооценки и уверенности в характере, черты лица стали острее, волосы отрасли, в глазах появился хитрый, даже немного злой кровавый огонёк. У него даже появился некий стиль одежды, который Рыбченко в некоторые дни не понимала. Белые брюки и рубашка, сапоги... И белая шапка-ушанка, которую он наотрез отказывался снимать в помещениях.       «Ладно это носить когда холодно, но не летом же...».       — Да, большего мы не нашли, — кивнула София, говоря и за себя, и за Фиму, которой в данный момент в квартире не было, — Мы не ты, хирургами там всякими быть не собираемся.       — А с чего ты взяла, что я им быть собираюсь?       — В смысле? Ты что, просто так выкинешь восемь лет обучения?       — Нет. Я не выкину даже года из своей жизни... Да и не восемь лет я учиться буду, всего шесть. В ординатуру я не пойду, — Фёдор отвечает преспокойнейшим голосом, как будто точно знает все свои действия на следующие несколько лет.       — Так... Тогда зачем ты потратишь на это шесть лет? — темноволосая девушка специально выделила цифру.       — Я хочу создать собственную организацию. А в организации должны быть опытные врачи, которых не так уж и легко найти.       — М-да... И ты будешь управлять организацией только с медицинским образованием... И всё?       — Я осваиваю программирование. Даже уже накопил на хороший ноутбук.       — Программист-врач...       — Да и лидерские качества во мне имеются.       — Это я не отрицаю, но где ты будешь брать людей?       — Связи. У меня уже есть несколько таких. Даже уже есть начало... — последнее предложение он сказал более тихим голосом, как будто это не должны знать.       — Начало? Неужто нашёл последователей? — усмехнулась Рыбченко, тыкнув ушаночника в бок. Да. Она его тыкнула...

...

      Что говорить про способность Достоевского? Он смирился с ней (даже если это для вида), даже начал учиться ей управлять... Он тренировался на крысах в подвале. Ставил ловушки, которые их не убивали, а после уже и учился применять дар. Сначала успехов не было. То он непроизвольно убивал их, даже не успев подумать об этом, то дар вовсе как будто пропадал... Долгие месяцы ушли только на то, чтобы научиться её активировать... На деактивацию ушло намного больше времени. Но к семнадцати годам он полностью научился её контролировать. Вы бы видели радость и удивление девочек этой новости. Да они его затискали!

...

      — Ну, не надо так делать. И да, у меня есть последователь-эспер.       — Ну и кто же он?       — Ты его не знаешь, но я обязательно уделю время на то, чтобы познакомить тебя с ним.       — Хоть что-то. Как его зовут-то?       — Иван. Иван Гончаров. Познакомились год назад. Сначала казался обычным, но, как оказалось, в нём что-то есть, — на лице Фёдора появляется его ехидная улыбка. Он доволен, что всё идёт так, как он задумал.

...

      Холодный январь две тысячи девятнадцатого года. За окном, как ни погляди, темно и воет метель... Походу, пытается напугать всех людей, шныряющих по улицам... Мало кто радуется такому, а кому-то и вовсе плевать на истерики погоды. Таким человеком являлся Фёдор. Он буквально пятнадцать минут назад пришёл с медицинского университета (где, кстати, учится уже на третьем курсе) на съёмную квартиру... Даже не раздевшись по-нормальному (снял только сапоги), не попив даже обыкновенного чёрного чая из «пыльного» пакетика, он быстрыми шагами направился в дальнюю комнату дома. Квартира была двухкомнатной, дешёвой (в не очень хорошем состоянии), со старым ремонтом... Обои уже отслаивались, краска на полу была обшарпана, а мебель потрёпанной и не новой. Владельцами этой двухкомнатки были пожилыми людьми, которым понадобились деньги, ведь пенсии не хватает. Достоевского даже далеко в душе не интересовало, куда они подались жить, сдав свою квартиру, но, возможно, бабуля с дедулей попросту уехали к родственникам.       Парень зашёл в эту комнатушку и, не снимая своего мокрого от быстро растаявших снежинок пальто, тыкнул на кнопку включения ноутбука. А вот после этого уже снял верхнюю одежду, небрежно кинув её на стоящий в углу стул. Свою любимую шапку он оставил покоиться на голове, не обращая внимания на то, что она тоже мокрая... Ничего, вспомнит потом слова подруги: «Ты хотя бы когда домой приходишь после улицы снимай её. Она же мокрая, заболеешь потом!». Но сейчас это на последнем месте... Нет, он иногда прислушивался к советам Рыбченко, но не в этот раз. Не в этот.       Ноутбук полностью прогрузился за пять минут... Фёдор же за это время успел набрать горячей воды из-под крана и бросить туда чайный пакетик. Хоть ему и не нравился такой чай, он всё равно пил его. Ему просто некогда тратить время на кипячение воды в чайнике, да и заварника-то нет... Приходится обходиться «пылью в салфетке». Но ничего, позже у него будет возможность наслаждаться настоящим чаем, а не вот этим.       Наконец, он уселся на табуретке, согнувшись как креветка, поставил кружку на стол... И начал делать что-то в гаджете... То открывал что-то, потом печатал, сохранял, закрывал... На английском, какими-то странными символами... То вставлял флешку в специальный разъём, сохранял что-то туда... Записывал на отдельной бумажке заметки, делал глоток уже остывшего чая... После, поморщившись от гадкого для него вкуса, он устало смотрел на стопки учебников и тетрадей, лежащих в углу комнаты рядом со стулом-вешалкой. Вздыхал, понимая, что ему нужно ещё будет выучить гору терминов на русском и на латыни... Хотя не это его больше раздражало. Ему достаточно прочитать это всё раз пять и всё. Ему жалко потраченного времени ради какой-то оценки, зачёта на отлично... Единственное, что ему надо – это стипендия. А так он уверен, что сможет сделать какую-нибудь операцию... Удалить аппендикс, например.       Хоть и на часах сейчас только седьмой час вечера, глаза слипаются... Хочется спать, кажется, что сейчас их закроешь на секунду и всё... Ты в царстве грёз и сладких снов, которые уже давно стали кошмарами...       «Нет, не сейчас. Надо дописать этот кусочек кода... А потом термины...», — но когда парень вновь поворачивает свою голову, усеянную тёмными локонами, смотрит на эти громадные стопки, хочется просто стукнуться головой об стол.       «Завтра...».       Завтра утром он, невыспавшийся, с синяками под краснючими глазами, бледный пойдёт в свой университет... Там на коротких перерывах подготовится к паре... Как всегда. Он почти никогда не готовит «домашнюю работу» дома. Всем этим Фёдор занимается в университете. Ему некогда. У него более важные дела должны делаться на уставшую, но всё ещё трезвую голову. Дела, которые изменят этот грешный и бесчеловечный мир.       Весь грех таится в эсперах – людях со сверхспособностями. Вам не кажется, что дары возвышают перед обыкновенными людишками? Достоевскому тоже так кажется. Нет же! Даже не кажется, он уверен в этом! Конечно, отчасти он не прав... Есть такие индивиды, которые считают себя выше других даже и без способности, однако... С ними потом. Сейчас он собирается истребить высший грех... Но не значит ли это, что он истребит не только грех, но и близких ему людей вместе с ним? Вспомним же Софию... Он к ней неравнодушен, но и влюблённостью это не назовёшь, что и говорить про любовь. Язык не повернётся так сказать. Скорее, это просто привязанность, боязнь потерять... Но потерять что? Дружбу? Близкого человека? Или же просто пешку в его будущих планах? Да, он собирается «заставить» её вступить в его организацию любой ценой. Ну, как заставить... Скорее сделать впечатление, что она сама пришла к этому выбору.       Тот маленький, глупый, доверчивый Федя — не взрослый, умный и расчётливый Фёдор Достоевский... Конечно, он не отрицает, что ему было хорошо, когда он был «Федей»... Ему даже приятно, когда его Соня так его называет... Но факт того, что он сейчас другой человек остаётся фактом... И он это понимает.       «Уверен, что если бы не «дары», то я был бы совсем другим, у меня бы была совсем другая личность, цели... Жизнь», — гласила одна из надписей в его тетради, которую он держал поодаль той медицинской волохиты. Эта тетрадка из двенадцати листов служила ему «личным дневником», в который он записывал разные мысли, взбредённые ему в голову будь то в три часа ночи или час дня. Интересно, что у него там не было ни одной надписи, из-за которой можно было подумать «А если я в чём-то не прав?». Конечно, у него мнение «железное»... Хах? Что-то я слишком много вам рассказала о его внутренностях.       Закончив писать какой-то непонятный для незнающих программирования код, он встаёт с табуретки и босыми ногами идёт к старой скрипящей кровати...

...

      Выходной день Рыбченко и Лазаревой бывает ой каким разным. То он насыщенный... Начинается рано утром, а заканчивается поздно ночью, днём же полон сюрпризов, прогулок и ярких эмоций... То он вялый... Даже сказать хмурый. Просыпаются поздно, сидят на своих пятых точках, смотря в телевизор... И всё. Ничего интересного.       Сегодня же Соня проснулась рано и по привычке растолкала подругу... Ранее начало дня означало, что день не будет скучным.       — Эй, Фи-и-има! Вставай!       — М-м-м... Ещё пару минуток...       — Давай-давай! Помнишь, что мы хотели сделать на этих выходных?       — М-м...       — Что «м»? Даже если не помнишь – вставай! — Рыбченко повышает голос и со своей силы тянет подругу за ногу. Жаль, что Серафима тоже упёртая и не поддастся.       — Раз так, то... Гоша, ко мне!       Сразу же рядом с хозяйкой появился монстр. За год он никак не изменился.       — Гоша, разбуди эту чучундру, хе-хе, — смеётся Соня, а способность принимается за дело. Заскакивает на кровать Лазаревой, залезает на неё, всем своим весом давя (он где-то пятьдесят килограмм весит). Но Фима в свою очередь только пытается его столкнуть с кровати, на что получает бодрящую маску из слюней производства Гоши. После этого девушка вскакивает и бежит в ванную. Теперь она точно не пойдёт спать обратно.       — Молодец, а теперь пойдём... Накормлю тебя.       На кухне чистота, так как жители этой квартиры дали обещание перед друг другом, что будут мыть посуду и убирать кухню сразу после того, как нагадили. Так вот и жили.       — Так, что у нас есть... — Соня открывает холодильник и смотрит, что съестного у них есть. Обнаружился борщ трёхдневной давности...       — Гош, ты будешь борщ? Правда, он не очень-то и новый... — в ответ дар запрыгал, пуская слюни. От борща он ни в каком виде не откажется. — Вот и хорошо, тогда наливаю.       Девушка подошла к газетке, которая лежала на полу. На ней было две мисочки: для воды и для еды. Наполнив их, она решила, что лучшим завтраком послужит заварная каша... А вот на обед придётся что-то варить.       — Что у нас там есть? — спрашивает Серафима, стоящая в дверном проёме.       — Старый борщ, я отдала его Гоше. Лучше позавтракаем кашей, а то вдруг отправимся... — тут она посмотрела на монстра. — Мы – не он. Он-то может есть, что его душе взбредёт.       — Да уж... Давай кашу.

...

      — Да уж, время девять утра... И какого чёрта ты меня разбудила? — Серафима всё ещё недовольна ранним пробуждением.       — А нехрен спать до обеда. Проспишь и ничего не успеешь. Мы, кстати, хотели сегодня Федю на улицу вытащить погулять.       — Я уже не хочу никуда идти. Ты видишь погоду за окном? — и правда, за окном падали снежинки громадными хлопьями и дул сильный ветер.       — Да... Вчера вечером такая метель была, сам чёрт ногу сломит... — Соня немного «зависла», смотря на падающий снег.       — Так что давай никуда не пойдём.       — А... Что? Нет. Если ты не пойдёшь, то я пойду. Даже если не вытащу его на улицу, то буду сидеть у него.       — Эх... Делай, что хочешь. Я тут ничего не поделаю, если что, Гоша тебя от любой напасти спасёт.       — Окей, мы поняли друг друга, — брюнетка доедает последнюю ложку каши, моет за собой тарелку и уходит собираться в комнату.       Одеться надо тепло, ведь до Фёдора ещё идти и ехать. Жаль, конечно, что он живёт в другом районе.       «Точно, надо же ему позвонить. Предупредить, хотя бы».       Рыбченко имеет такую привычку: всегда предупреждать и ставить перед фактом. Если она предупредила, что придёт, то она придёт. Нет, конечно, это она не каждому знакомому может так. Такую привилегию имеют только близкие друзья и родственники.       — Так-с... — она берёт в руки небольшой сенсорный телефон, подаренный ей на восемнадцатилетие, и тыкает на контакт Фёдора. Сначала слышатся гудки... Потом ещё гудки... Гудки... Соне уже казалось, что он не ответит, но буквально в последний момент он поднял трубку.       — Алло?       — Приветик! Федя, угадай, кто заявится к тебе через час?       — Предполагаю, что ты... — голос в трубке кажется хриплым... Неестественно хриплым для Фёдора, даже по утрам. А ещё он казался раздражённым... Ну, конечно, как тут не быть раздражённым, если к тебе заявятся через час!       — Ты что... Заболел, что ли? — голос Сони становится более твёрдым и появляются ноты явного беспокойства.       — Нет. Я не болею, просто устал.       Девушка бы поверила, если бы он нечаянно не шмыгнул носом! Хоть Достоевский и являлся болезненным человеком, но он никогда не хлюпал носом! Никогда! Только при простуде...       — Не ври... Всё, я еду. Жди.       На этом Рыбченко сбрасывает трубку и кладёт телефон в карман своего жёлтого рюкзака.       «Так, надо взять каких-нибудь лекарств».       Хоть Фёдор и учился в меде, к своему здоровью он относился, мягко говоря, халатно... Да что тут халатно, он никак к нему не относился. Промок на улице? Ничего, мы продолжим работать. Мокрая шапка? Нет, мы ни за какие деньги не снимем её с головы. Устал после тяжёлого дня? Нет же, сядет и будет продолжать терзать своё и так полудохлое тельце недосыпом. Так вот... Из-за халатности он даже почти не хранил лекарств дома. Активированный уголь, ацетилсалициловая кислота, аспирин, перекись, бинты, зелёнка. Всё. Даже парацетамола нет!       Итак, быстро сложив пачку парацетамола, баночку «Доктора Мома», Називин и Люголь, она поспешила надеть верхнюю одежду и убежать... Да, убежать на эту грёбанную остановку.       — Ты что-то разбегалась... С твоим ненаглядным Федей что-то случилось? — спрашивает Фима, лежащая в пледе на диване.       — Заболел он. А я ему говорила... Говорила же!       — А что такого? Как будто ты никогда не болеешь.       — С его халатным отношением к себе и к своему здоровью ему только один путь. В мо-ги-лу. Если я не вмешаюсь, не вешается никто.       — Ой... Да ты накручиваешь, — блондинка отмахивается рукой, но, увидя взгляд Рыбченко, сразу отчеканила. — Ладно, иди. Не смею больше что-либо сказать.

...

      Через десять минут девушка уже сидела в какой-то дряхлой маршрутке, которая, на удивление, довольно быстро ехала... По крайней мере, быстрее обычных автобусов... Что крайне радовало главную героиню всей работы.       Автобус ехал быстро, салон трясло... А когда водитель поворачивал влево, так вообще прижимало к стеклу... Соне повезло занять место, где нет соседнего сидения и она может спокойно сидеть, не боясь на кого-либо упасть при резком повороте. В салоне была толпа людей разного возраста, некоторым не досталось места и они ехали стоя... В основном молодые (старики были поодаль от неё), так что уступать она не собиралась, просто ехала, ожидая своей остановки.       Проходит десять... Пятнадцать... Тридцать минут, и наконец девушка на месте. Выходя из маршрутки, в которой было довольно тепло, сразу стала понятна разница температур. И без того холодная погода стала казаться ещё холоднее.       «Бр-р... Такой мороз... Неудивительно, что он заболел».       Рыбченко уже направилась в сторону дома, в котором снимает квартиру Достоевский, но вспомнила, что этот ебалай не очень умный отношением к себе человек ни за что не будет покупать лимон, а тем более имбирь. Не любитель он такого, лучше будет пить безвкусный чай из пыльного пакетика, а не добавлять что-либо для вкуса... Так что Соня быстро развернулась и поплелась в сторону ближайшего магазина, где можно было купить хотя бы лимон. Ближайшим магазином оказалась «Лента». Там девушка и решила, что купит лимон... Обойдётся без имбиря.       Зайдя в довольно большой торговый центр, она сразу пошла к отделу фруктов-овощей, конечно же, предварительно положив рюкзак в специальную ячейку и достав сотку. Сотки уж точно хватит на какой-то там лимон. Выбрав более нормальный цитрус, она взвесила его и попёрлась на кассу. Покупка обошлась ей в сорок три рубля... Не так уж и дорого.       Итак, через десять минут быстрой ходьбы на морозе эспер наконец дошла до нужного дома и позвонила в домофон, набрав номер квартиры – 105, именно в этой квартире на пятом этаже и жил болеющий Фёдор... Ответили ей, кстати, не сразу, что было вполне в стиле этой ходячей болячки в ушанке.       — Кто?       — Это я, Соня. Открывай давай, иначе натравлю на тебя Гошу, — девушка говорила это в шутку, улыбаясь... Правда, никто не знает, что она это и вправду сделает, если тот не откроет дверь. Но Фёдор проявил благоразумие, нажав на кнопку, открывающую дверь подъезда. Рыбченко же зашла туда без лишних насмешливых угроз и направилась прямиком на нужный этаж... Входная дверь была уже любезно открыта...       — Ну что, болеющий, чем болеешь и как подхватил хоть? — громко спрашивает София, снимая обувь... Достоевский же сидел в своей комнате, не удосужившись встретить подругу. Ну ничего, не сейчас, так через несколько секунд он услышит всё, что она думает о его занятости и халатности к здоровью.       — Так-с, где ты тут? — девушка заходит в комнату и осматривает всё быстрым взглядом. Кровать не заправлена... В углу стул, на котором лежит, судя по всему, ещё мокрое с вечера пальто... Стопки книг и тетрадей рядом со стулом... Стол, на котором лежал выключенный ноутбук... А самого парня в комнате не было...       — Эй, ты где? — Соня поворачивается и перед ней как будто телепортировался ушаночник...       — В туалете я был, — хриплым и от части недовольным голосом сообщает он, проходя мимо девушки... Мимолётно он поймал её взгляд, сразу поняв, что к ноутбуку подходить опасно и лучше просто сесть на кровать, ожидая выговора.       В комнате (как и в принципе во всём доме) было темно, ведь шторы здесь не открывались почти никогда. Но ведь «врачу» надо же осмотреть «пациента»... Так что она быстро раздвинула тёмную ткань, пропуская в комнату свет, от которого Фёдор зажмурился.       — Итак, — она пробежалась по нему взглядом... Как всегда он в рубашке и брюках... И шапке! Хоть дома бы их снимал... Они же белые! — Сними шапку, либо я сама это сделаю.       Он не стал спорить и снял головной убор. Как и ожидалось, голова была грязная (он мылся, не волнуйтесь, просто голове уделял меньше внимания) и растрёпанная... Лицо было как всегда бледноватое, а глаза и без того красные...       — М-да... Готовься, сейчас горло смотреть буду... — предупредила Соня и ушла на кухню за чайной ложечкой (также она помыла руки в ванной).       — Открывай рот, — приказывает она, включив свет в комнате. Достоевский не сопротивлялся. — Тц... Краснючее. И не ври, что оно у тебя не болит.       — Болит, — сознался парень, не скрывая. Оно и беспокоило его с самого утра, ведь ему даже сглатывать было больно.       — Насколько сильно болит? Глотать больно?       — Да.       — Так, у тебя градусник есть? Или ты даже его в этом доме не держишь?       — Есть... В шкафу, в зале.. — Хорошо... Кстати, переоденься. В футболку, например... — сказала она и вышла из комнаты, вернувшись лишь тогда, когда Фёдор оповестил, что переоделся. Теперь на нём была обычная серая майка и чёрные шорты, на ногах носки. Также он заправил постель (ещё бы не заправил).       — Так-с. Давай сначала тебе горло набрызгаем, а потом уже и градусник поставим, — он кивнул, ничего не говоря. — Так, вот, на.       Рыбченко любезно протянула ему спрей в тёмной баночке с оранжевой этикеткой, на которой было написано белым шрифтом «Люголь». Честно, отвратная штука... Даже на вкус. Ох, она запомнила его на всё детство... Чуть что горло болит, так всё. В бабушкиных руках появляется бинт (или же марля) и это лекарство. После бинт наматывается на указательный палец и поливается жидкостью... И этой коллаборацией мажут и без того воспалённое, болючее горло. Бр-р... Фёдору ещё повезло, ведь он просто попшикает в горло и всё.       — Угу, —он берёт в руки это адское месиво, открывает рот и делает несколько смачных пшиков... Соня аж скривилась от такого, а вот Достоевский понял свою ошибку, закашлявшись и схватившись за горло. Из-за боли у него на глазах непроизвольно выступили слёзы.       — Ты что, не знаешь, что такое Люголь, раз такими пшиками себя запшикал? — она гладит его по спине, пока тот скрючился в три погибели. — Если бы я знала, что ты понятия не имеешь про это, то предупредила бы...       Прошло около получаса... Рыбченко решила, что лучше померить температуру, пока она заваривает чай, так что пришлось подождать. Итак, теперь следующее, что его ожидало – померить температуру. Но это не страшно, всего лишь ртутный градусник под подмышку и всё. Подождал пять минут, посмотрел на полосочку, поофигевал от её длины на отметке «тридцать восемь и семь»... И всё.       — Я пойду, чай налью с лимоном, — Фёдор сморщился при упоминании этого цитруса. — Что сморщился? Я сейчас ещё и сахара добавлю. Ведь мёда-то у тебя сто процентов нет.       Темноволосая ушла на кухню, набрала чайник и поставила его греться... Об этом парню сообщили звуки. Он ожидал, что она придёт обратно в комнату, пока чайник греется, но этого не произошло. Произошло другое. Точнее звук падения чего-то из пластика...       «Кружка упала?», — подумал ушаночник, вспоминая, что у него лишь одна пластиковая вещь. И это довольно маленькая голубая кружечка. Она старая, обшарпанная такая... В детстве была его любимой.       Через пять минут вернулась в комнату бестия, лечащая его. В руках у неё была та самая кружка, внутри которой был горяченький чай...       — Прикинь, что, — она радостно заулыбалась, что не означало ничего хорошего для Достоевского, — Я когда доставала кружку с верхней полки, уронила её в щель между стеной и шкафчиком... А там всякие бутылки, контейнеры... И вот, пытаюсь достать оттуда упавшую кружку, а там... Мёд! Целое ведёрко мёда! А теперь угадай, с чем чай у тебя.       Фёдор посмотрел в кружку. На поверхности воды плавал кусочек кислющего лимона... А вот на ободке кружки была маленькая-премаленькая капелька нерастворившегося мёда... Мёда, мать вашу! Нет, у него не было никакой аллергии на него. Он просто его ненавидел.       — Я это пить не буду, — твёрдо сказал он, прожигая взглядом девушку.       — Подожди ты, я ещё на градусник не посмотрела... Так, тридцать семь и... — Соня прищурилась, чтобы разглядеть на какой маленькой полосочке остановилась ртуть, — И... Три. Значит, будешь, — на последнем предложении она наконец подняла взгляд на него, подтверждая, что слышала последнюю его реплику. Она даже не обратила внимание на его протест.       — Нет.       — Пса дворового ответ, пей.       — Я. Не. Буду. Э-...       — Будешь. Либо ты это сам выпьешь, либо я сама в тебя это волью.       — Попробуй, — тут на его лице появилась ехидная улыбка, а в глазах заиграл решительный огонёк.       — Ты серьёзно этого хочешь? Ты же знаешь, что это плохо кончится. Или тебе нравится вкус слюней Гоши?       Есть такие работы, где девушка или парень через поцелуй заставляет выпить таблетку или лекарство любимому, но не тут-то было. Во-первых, они далеко не пара. А во-вторых, у Софии есть способность – Гоша, который может сделать это за неё.       — Ну же, я жду.       — Ты сейчас напросишься, что потом с туалетом в обнимку будешь спать... А чай с мёдом и лимоном тебе будет казаться райским напитком, потому что я заставлю Гошечку влить его в тебя. И ты никак от этого не спасёшься. Я понятно объяснила или тебе показать наглядно? — теперь парень понял, что она настроена серьёзно... Она никогда не шутит про важные для неё вещи, а здоровье и жизнь друзей для неё очень важны... Дальше Фёдор начал думать насчёт её высказывания...       «Оно сильнее меня... Так что выбраться у меня возможности не будет...».       Эх, придётся ему проиграть и поддаться этой женщине... Его впервые поставили перед фактом, при этом точно объяснив, что с ним будет. И только в этой ситуации он не смог выкрутиться... Да и мозги не очень соображают во время болезни.       Он уже поднёс кружку к губам, но резко остановился... Как будто внутри него происходила битва двух лагерей, один из которых был за то, чтобы он наконец это выпил парочкой глотков, другой же бился за спасение от этого всего.       — Ну, пей давай. Тебя как будто в детстве не лечили.       Достоевский поднял взгляд на неё. Она – неумолимая черноволосая девушка с проницательными и строгими болотно-зелёными глазами, веснушками, которые казались ему раньше подарком солнца... Сейчас смотрела на него, двадцатилетнего парня, который такой привереда, что даже обычный чай с мёдом выпить не может... Ожидая повиновения. Под этим взглядом он и проломился, впустив в рот жидкость, от вкуса которой ему сразу захотелось выплюнуть эту дрянь и прополоскать горло...       — И опять застыл. Ну, тебе прям-таки сложно просто выпить кружку чая? Давай, ну же...       Через три минуты мучений вода с пылью, с лимоном и мёдом была выпита.

...

       Время уже заходило за обед, так что пришлось его и заставить есть, но с этим проблем не возникло. Так же было и с ужином... Но вот с вечерними процедурами пришлось возиться почти также, как и с утренними... Только без чая, ведь начала подниматься температура...       — Федя... Ну вот, теперь ты ещё и с температурой, — девушка смотрела на градусник с отметкой на тридцати восьми. — Увы, я не могу тебя бросить, а то ещё и помрёшь... Ведь у тебя в аптечке даже парацетамола нет, что и говорить об остальных препаратах!       Тут зазвонил телефон. Но не телефон Рыбченко, а телефон Достоевского... На экране высвечивалось имя: «Серафима Лазарева». Фёдор поднялся с лежачего положения и взял трубку.       — Алло? Да, она тут... Хорошо, сейчас передам трубку, — ответил он девушке на той стороне и подал гаджет темноволосой. — Вот, Серафима звонит...       Брюнетка приняла трубку из рук парня и ответила:       — Алё?       — Ты время видела?! Восемь вечера, да ещё и на звонки не отвечает!       — Ой, телефон в рюкзаке... Прости...       — Прости?! Я тут места себе не нахожу, а она «прости». Ты домой когда собираешься?       — Я... Мне придётся остаться тут. У этого ебалая, который заболел, потому что шапку мокрую в доме носил, поднялась температура.       — Серьёзно?.. Бедный, если ты взялась его лечить, то ты будешь до последнего. А сколько у него там температура?       — Уже тридцать восемь, я уверена, что она будет подниматься... Ангина же. Бог знает, что с ним случится, если я уеду... Ведь у него даже жаропонижающего нет.       — Ох, крепитесь там оба... И... Не смей заболеть, дома заразы только не хватает.       — Ой, да что ты. Ладно, давай... Спокойной ночи.       — Спокойной.       На этом разговор заканчивается.       — Так, одеяло на базу, — она забирает одеялко, о котором Достоевский точно будет мечтать, когда появится озноб... — Сам знаешь, при температуре укрываться нельзя.       — Угу... — он еле кивает головой, лёжа на кровати. Болезнь показывает своё... Теперь ему хочется спать, скоро ему станет холодно, потом жарко, он покроется тонной пота... А на утро если он, конечно, выживет будет ломота во всём теле.       Рыбченко подходит к кровати и аккуратно садится на край. Щупает его разгорячившийся лоб, который стал ещё горячее...       — Температура поднимается и поднимается, — она окинула его взглядом. — Сними носки и футболку. Я за парацетамолом.       Девушка выходит из комнаты.       «Федя, Федя... Надо же тебя так угораздить».       Она достаёт нужную коробочку из рюкзака и выдавливает из блистера одну таблетку. Далее идёт на кухню и наливает в кружку воды... Находит марлю, режет её пополам, мочит под струёй холодной воды и аккуратно кладёт в морозильную камеру холодильника. Вторую же часть кладёт в обычный маленький тазик с водой. После возвращается с этим всем обратно в комнату к больному. Тот хоть и находился в плачевном состоянии, но смог снять с себя футболку и носки... Она ставит тазик на ближайший стол, а таблетку с кружкой протягивает парню.       — Федя, выпей таблетку, — он еле как поднимается, выпивает горькую таблетку, опустошая кружку до последней капли. После же он заваливается обратно на бок. — Ложись на спину... И вот... Градусник.       Рыбченко немного выжимает тряпку и кладёт её на разгорячённую голову Достоевского.       — Вот что было бы, если бы я сегодня никуда бы не пошла и осталась дома? Ты же не обратил бы внимания на своё состояние, по-любому... Эх, зачем ты себя так терзаешь... — девушка поглаживает его по грязным волосам.       — Цель... — чуть ли не шёпотом проговаривает Фёдор закрытыми глазами, — Очистить этот мир... Сделать его лучше.       «Какой же бред... Это невозможно».       — Неужели эти все муки и старания ради этой непостижимой цели..?       Он тихонько кивает... Соня же достаёт градусник из-под его подмышки. Тридцать девять.       «Парацетамол... Пожалуйста... Подействуй. Он же весь горит».       — Я... Я хочу создать свою организацию... Которая поможет мне осуществить все цели... Я-я много читал про одну книгу... Она создана эспером. Что напишешь в ней, то сбудется... Она существует. Это доказано... — он облизывает сухие губы. — Я найду её... И избавлю... Избавлю эсперов от способностей...