Крысиный волк

Хисын шел по дороге домой. На его ушах были вакуумные наушники, конверсы промокли, но в рюкзаке теплились свежий батон, который он очень хотел заточить как можно скорее. Сегодня был дождливый майский день, у Хисына играл 80-х годов синти-поп , что странновато, но может он перешел на более легкую музыку потому что скоро лето? Кто знает, в самом деле. Облака клубились тяжелой, пропитанной водой ватой у горизонта и начинало холодать, ведь солнце укатилось за черту высоких многоэтажек.

Что ты слушаешь в своих наушниках? Шучу. Конечно же я знаю, что ты слушаешь. Я знаю о тебе абсолютно все. Даже то, что ты сам про себя не знаешь. И ведь никто бы не подумал, на что ты способен на самом деле.

Он идет мимо баскетбольной площадки, огражденной зеленой сеткой и, если сильно прислушаться, слышит как скрипят кроссовки и трясется кольцо от мяча, который стремится попасть в сетку, а еще играет какой-то рэп из двухтысячных, кряхтящий, как песок. Хисын бросает быстрый взгляд и видит там Джейка. Парень ему махает рукой и улыбается зубами, запыхавшийся и с растрепанными во все сторонами волосами, с майкой без рукавов и Хисын смещает наушники чтобы услышать, как он ему кричит «Передавай Сону привет от меня! И пусть не забудет завтра вернуть мне джойстик!». А он думает, может ему бы было менее холодно люби он спорт чуть больше. Это все довольно просто пережить, когда ты идешь в месте, где много людей. Хотя, если судить по его прошлому, никогда не подумаешь, что эта истина на самом деле истина. Но невыносимо, когда это снова темный сырой подъезд, тихий и новая записка.

«Бог ужасно любит тебя, если послал ко мне.»

У Хисына никогда не было ничего божественного в жизни и тот факт, что с ним приключилось такое лишь еще раз доказывает это. Существуй Бог, он бы был спокоен, но он то знает, что Это существо не отзывается и ничем не поможет, хотя все равно в голове скользит «Слава Богу», когда в коридорах университета видит Джиу в целости и сохранности, а то паранойя порой подкидывала мысли разного рода. Думать долго не приходиться. Да и всем въевшееся «Слава Богу» совсем не говорит о том, что мы верим в Бога и уж тем более не подтверждает, что он есть. Хисын заходит в квартиру, скидывает кеды и ногой их сдвигает так чтобы они стояли ровно, потому что Сону постоянно спотыкается о его обувь в темноте. Сону сидел в зале, ну или в своей комнате, и брынчал что-то на старом лакированном пианино от скуки, окно распахнуто, слышен гул машин и пение ласточек, которые живут под крышей. В комнате Сону — в отличие от его — светло, минимальное количество вещей и чисто. Хисын знает, что первое это из-за того, что Сону был очень экономным, потому что у него были проблемы со здоровьем и самостоятельная жизнь с шестнадцати лет, так что планирование бюджета было его способом к выживанию. А чистота, наверное, привилась больницами в которых он часто лежал, так что совсем не ново чувствовать запах моющих средств в его комнате. Каким-то странным способом Сону уговорил его пойти с ним в клуб. Вроде его подкупили тем, что Сону сказал, что оплатит любой напиток, но Хисын просто не хотел оставаться дома один. Только не сегодня. Картина: Хисын красит Сону. Играет легкая музыка — Хисын называет это «попса» — которую включил Сону на своем телефоне, они сидят на полу в гостиной, пока Хисын размазывал аккуратно под чужими горящими от веселья глазами блестки, изредка улыбаясь словам Сону. Кожа у его другая мягкая, похожая на моти. — Как же я рад, наконец-то я увижу чьи-то лица, кроме тех, что каждый день приходится встречать в университете. — Разве ты не любишь людей любыми? — Это неправильно, но равнодушные люди меня заставляют беситься. — Каким тогда образом мы дружим? Сону смеется и его лицо морщиться приятным глазу Хисына образом. В целом, Хисын тоже любил людей по-своему. Его любовь была во внимании, в наблюдении, потому что на это можно было глядеть просто вечность — человек, занятый каким-то делом. Основной проблемой тут становилось лишь то, что в открытую пялиться было не слишком вежливо, поэтому он поглядывал так, чтобы хотя бы постараться остаться незамеченным. Сону распахивает глаза и глядит прямо на Хисына. Сону можно доверять. Он знал его шесть лет своей не самой интересной жизни, ухаживал за их дружбой как за прихотливым цветком, лишь чуть раздражаясь на то, что Сону расстроился из-за того, что Хисын не поставил молоко в холодильник или кинул свои грязные вещи в корзину Сону — ничто из этого на самом деле его не злило. В клубе ожидаемо душно — Хисын даже не заказывает никакого напитка, потому что от воздуха его начало мутить. И что странно — ничем особенным не пахло, просто сами стены и темнота создавали ощущение пыли. Его хватило на два часа, потом он захотел спать, хотя ложился обычно под утро. И вот он составил список причин, по которым его пребывание в таком месте абсолютно не имело смысла. Пункт первый: Хисын не любит находиться в одном помещении со столькими незнакомыми людьми. Пункт второй: ему не нравился на вкус алкоголь. Пункт третий: ему не нравится музыка, потому что он слушает «старье», как это называет Сону, так что басовые клубняки впечатления на него не производили. Поэтому он находит Сону с компанией людей, которые, предположительно, были его однокурсниками и говорит, что хочет домой, Сону кивает ему, говорит, написать ему когда доберется до дома, потому что было около часа ночи. Такси Хисын решил не брать, потому что хотел прогуляться, но если быть до конца честным на его карточке осталось денег только на хлеб и на оплату подписки в спотифае. Он шел по улицам тихим и пустым, ему все нравилось — скоро начнется лето, а самое сладкое в летнем времени это теплые ночи. Он даже начал подумывать о том, чтобы поехать в гости к своей тете, у которой был небольшой загородный домик, где можно было ходить на рыбалку или вырезать из дерева кольца, а к вечеру пить холодный морс из ягод, пересчитывать цыплят в сарае, потом ходить к местным парням в гараж и играть на электронной гитаре до глубокой ночи. На мысли о цыплятах его телефон вибрирует. Он берет его смело, думая что это Сону волнуется, но там он видит неизвестный номер и его сердце пронзает холодным лезвием, заставляя его тело потеть в два раза сильнее, хотя казалось бы, куда дальше. [Неизвестный, 01:49 AM] Не оборачивайся Хисын смотрит на экран и этот диалог заставляет его задыхаться. Его легкие будто сжались до размеров легочных мешков колибри и заставляли его дышать раз за разом. Его ладони потеют, а экран погасает. Его тело будто кристаллизовалось за секунды и теперь сил не было ни на шаг, ни на какое-либо другое движение телом. Желание обернуться было размером с горох, тем временем страх — лавиной, так что он даже не думал об обороте. Хотя это может быть все еще тупая шутка или розыгрыш кого-то с его работы, кто всегда подтрунивал над тем, каким пугливым он был. И этот ужасный сценарий, он, к сожалению, уже видел в своем прошлом, в той его части, которую он тщательно замуровывал. История жизни Хисына никогда не была интересной, если вы его спросите. Вся его жизнь сводилась к тишине, которую он пытался вокруг себя оставить, оградиться от людей, которые хотели откусить от него кусок. Он находит в ногах резервные силы подняться поэтому идет вперед. Глаза Хисына увеличиваются и так граничащие с лупоглазостью и он, в абсолютном отчаянии глазами бегает по окружению. На улице было немного людей, все заведения на улице были уже закрыты. Ему очень хотелось подбежать к кому-то и попросить помощи, но он отмел это. Если он так сделает, он спугнет того, кто за его спиной. И эта мысль распалила в нем доселе невиданное желание жить — желание проснуться завтра, желание оставить еще раз на этой чертовой столешнице молоко и слушать, как Сону его отчитывает, желание взять в руки свой почти не работающий телефон и написать брату пару гневных сообщений и угроз, и, прости господи, даже вернуться в школьные дни, чтобы собирать свои школьные принадлежности из мусорного ведра. Все что угодно, но не голодная старуха смерть. И чем лучше он поймет, что и зачем следует за ним — тем лучше для Земли Матери. Когда он доходит до переулка между низкими зданиями, которые казались заброшенными, телефон снова вибрирует и, что Хисын уже сейчас своим ускоренным от адреналина работающим мозга понимает — он снимет с телефона эту вибрацию. [Неизвестный, 01:55 AM] Поворачивай Хисын старается сохранить свое лицо на максимум и поворачивает. Это крайне неумное решение — он понимает это стоит ему лишь ступить пару шагов в сырой промежуток между домами, где ютились по мусорным бакам крысы, а личинки проедали гниющие остатки еды. И не дай бог ему стать едой для этих жителей переулка. Но сталкеры, вроде, просто одержимые. Его может изнасилуют, но не убьют, и он подумал, поможет ли ему та сила в его мышцах, которую он нарастил, когда таскал тяжелые коробки, полные рома в бар, отбиться от того, кто следует за ним. Когда смелости ему хватило, он развернулся, но никого позади себя не увидел, и тишина накрыла его неумолимо — сейчас он поплатится за все. Сильный толчок в его лопатки и вот он целует влажную стену щекой, а темнота смеется над ним. — Я же сказал: не оборачивайся. Это низкий и неприятный голос, который заставляет его кости крошиться только от тона, а плоть превращаться в фарш от тембра голоса. Это было похоже на трясущийся шкаф, который царапал своими ножками паркет и на царапину на его руке, которую он себе сам и поставил, когда пытался открыть консервированные бобы. К его горлу прикасается холодное острое лезвие, которое моментально прилипает к его вспотевшей шее. Этого жеста вполне достаточно, чтобы задушить в Хисыне все мысли о сопротивлении.

Моя Любовь, ты просто не представляешь как сильно сводишь меня с ума. Разлука с тобой — величайшая мука. Мне так тяжело. Пожалей меня, я почти сошел с ума от того, как ты дрожишь. Я так голоден, а ты так пахнешь.

Время прекращает быть пластичным и динамичным и кажется, что этот переулок всасывает Хисына в глубь. Вместе с этим, он чувствует чуть уловимый запах духов, ему не принадлежащих. Хисын максимально пытается его запомнить и зафиксировать, вспоминает про папку в его доме с записками, которые лежали в полиэтиленовом прозрачном пакете. Жить, жить, жить и ни в коем случае не умирать. В моменте, Хисын возвращается в реальность и понимает, что его так сильно прижимают к стене, что они скоро начнут обмениваться молекулами с кирпичами, а потом по месту, где проходила яремная вена на его шее начинает скользить влажный язык. Ужас мгновенно пронзает его похолодевшие обостренные нервы, кричащие как в кошмарных эпизодах старых хорроров, которые на кассетах ему включал брат в детстве, чтобы запугать. Он дышит часто-часто, его пульс отбивает дробь в ушах и когда он слышит хриплое дыхание у себя на плече, его сознание вырубается в одно мгновение.

***

Было около шести вечера, суббота. Бар был пустым, хотя скорее еще не успевшим наполниться людьми. Хисын знает, что через пару часов тут будет нечем дышать, поэтому он протирает стойку из тяжелого темного лакированного дерева, слушая как стулья скользят по полу. Музыки не играло, потому что заказать её было некому, но в голове у Хисына что-то накручивалось из старых альбомов Нирваны. Когда стол заблестел и он почти плечом не врезался в коллегу рядом, который педантично расставлял бутылки этикетками вверх, Хисын стал протирать бокалы от разводов, которые остались после посудомоечной машины. Пальцы у него подрагивали, а сердце тяжелело так, что продавливало диафрагму. — Нальешь виски, бармен. Фаланги скрючиваются и стакан вылетает из рук, шлепаясь об пол и разбиваясь со звоном, который облицовывает стены темного тихого бара. Голова Хисына так быстро поворачивается, что кажется слетит с позвоночника и укатиться, а его влажные глаза выглядят как брошь из эпоксидной смолы. В горло впивается воротник белой рубашки и он смаргивает, натягивая не смелую улыбку. — Не пугай так, Джеюн. Парень перед ним сидел так, будто всегда был тут — странное ощущение комфорта распространялось с его смешками и улыбкой, которую он бросил второму бармену, который перекатил по столу стакан в плескающимся на дне дорогим виски и посмотрел на Хисына предостерегающе, кивая на разбитый бокал на полу. Это безмолвно, но Хисын выучил. Это значит ему вычтут это из зарплаты. — Ты сам не свой. Джеюн глотает шумно алкоголь. Хисын смотрит на круглые часы над дверью в комнату для персонала и, как положено по рабочему кодексу, улыбается. Дно стакана целует поверхность барной стойки, пальцы Джейка пляшут по его граням, волосы растрепаны, лицо у парня перед ним усталое, то тот смотрел на стакан и о чем-то думал. — Простыл немного. — Помню, как мы впервые встретились тут с тобой. А потом оказалось, — Джейк улыбается, будто себе и поднимает глаза на Хисына, — что судьба любит шутки, а? — Да. И впрямь. Та еще шутница. Дверь на входе хлопает и появляется мужчина в классическом сером костюме с графитовым отблеском, мятой, не первой свежести рубашке и галстуком, на котором красовалось пятно от кофе. Усталый, как и все, но ему можно показать свою усталость, в отличие от Хисына и всех, кто здесь работает. Хисын улыбается напоследок и двигается к мужчине чтобы услышать банальный и привычный заказ на водку со льдом. Он оборачивает голову и немножко надеется увидеть там Джейка, но место уже пустует. Там лишь купюра под стаканом больше нужного. Катиться влажный ветер и в нос Хисына ударяет знакомый аромат. Это те самые духи. Запах на него действует как триггер, голова кружиться и он упал бы, если бы страх разбить еще один стакан его не выдернул за шкирку. Хисын осматривает пустой бар, но единственное, что его сознание замечает это колокольчик у двери, который колыхался и звенел как колокол погибели.

Прости, в тот раз я был неосторожен. Я понял, что натворил куда позже. Как хочется верить, что тебя это не испугало, потому что твой испуг полностью принадлежит мне, а не тем, кто вьется вокруг тебя.

Паранойя похожа на стаю жужжащих могильных мух. Неизвестность ела его больно, долго и так, что первым делом съела язык, потому что он никак не мог заговорить с Сону об этом. Он стал забывать номера, путать заказы и носить обувь без носков. Кровавые мозоли на пятках были его любимой пищей, как грехи людей для Сатаны. Сону играл на пианино Эйнауди. Хисын уже выучил — это был его любимый композитор. А он смотрел на человечка, который упал с горы и разбился, в его глазах отражалось мерцание пикселей надписи «game over». Ногти ползли под его кожей, изгрызенные по краям и вечно цеплялись за мышечные ткани, разрывая их как кошка старый ковер. Пианино замолкает. Стук в дверь. — Хисын? Ты в порядке? Хисын молчит. Его правое ухо слышит чужое горячее дыхание, а рука держит вываливающееся опухшее сердце, как практикант в руки которого свалили кучу бумаг. — Ты же знаешь, что можешь ко мне всегда подойти, правда? Что с тобой происходит? Его тихий, шершавый голос крошит отрезанный ото всех мирок Хисына, но это нежно и сладко, так что он позволяет поселится секундной слабости в его грязной голове, в волосах которой застряли крошки от соленных крекеров. Хисын ковыряет заусенцы и смотрит на то, как ногтевая пластина слоится как слоенные пироги. Только он не сладкий. Хотя кое-то бы с ним поспорил. Боль пронзает его нутро, он прижимает к лицу колени и жмурится сжимаясь внутрь, как кишечник. — Хисын, открой мне дверь. Вот что он понимает: он не может впустить Сону внутрь. Не только двери, но и сердца. Сону его не знает, он его никогда не знал. Понимаете? Он его не сможет понять, потому что они незнакомцы друг другу которые знают имена друг друга. А еще Сону потащит его в полицию. Хисын не может пойти в полицию. Никак. Хисын находит записку в ящике. На ней написано,

«Я знаю, кто ты такой. Я знаю, что ты сделал. Тебе от меня не убежать.»