Крысиный волк

Сону закатывает глаза и шумно вздыхает, поднимая взгляд со своей тетради. Он смотрит вперед на парня, который сидел напротив него за кухонным столом. — Хисын, прекрати. Хисын сидел с подогнутой ногой на которой держал подбородок и стучал ручкой по столу, заламывая свои брови, прочитывая конспекты Сону. — Не могу — спокойно Хисын, кладя ручку на стол, продолжая резать тетрадь взглядом туда-сюда. У Хисына нет причин и воли, чтобы остановить себя от того, чтобы дёргать ногой под столом. — Это просто невозможно! — Сону возмущается, голос его становится выше, со скрипом отодвигает стул от стола и встаёт налить себе воды из кувшина, — интересно, если примотать твою ногу к столбу, ты прекратишь? — Не-а. Хисын кусает губы и продолжает хмурится. Его так конкретно делает мозги предстоящий экзамен по психологии. Он пропустил практически все пары и уверен, что когда зайдет в аудиторию, преподаватель его не узнает и не только потому что он не ходил на пары, но и потому что Хисын тихий. Даже если он ходит на все пары, его с трудом запоминают, он как призрак — неприкаянная душа. Но его это устраивает. Последний раз когда его замечали, он приходил домой мокрым, грязным и в синяках. Нет. — Кошмар, я так не хочу учить эту историю, Хисын, как ты это сдал-то? Сорок вопросов и кучка стран в Европе, которые даже системы никакой не имеют. Сону прикладывает стакан ко лбу, устало вздыхает, прикрывая глаза и надувая недовольно губы и ноет, мило — Хисын к этому звуку привык почти как к шуршанию пакета на кухне, когда очередь Сону готовить. — Я соблазнил препода, — невозмутимо читая о социализации подростков говорит Хисын. — Отсос? — Обижаешь, сосал всей кафедре. — Фу. В былые времена, вспоминает Хисын, Сону бы очень удивило и смутило такое чувство юмора. — Хочешь жить — умей вертеться. — Какой ты противный. И, может его сосед привык к его шуткам, но лучше относится к ним не стал. Хисын решает не продолжать и тупо пялится на то, как вдали, за окном зажигаются фонари, как машины своими фарами освещают многоэтажки, которые в буднях заснули молчаливым сном. Хотя, кажется, на улице даже еще не сумерки, но сегодня было очень пасмурное небо. Хисын думает. Много думает. И самое интересное вот в этом случае: сталкер явно притих. Ничего не шлёт, ничего не пишет, не присылает и это странно. Но это навеяло одну интересную мысль, точнее предположение. Сейчас май, верно? У студентов сессия, зачёты и долги… А что если сталкер тоже студент? Звучит, конечно, очень дико, но сопоставив факты, это не так уж и сильно противоречит образу человека, который вырисовывается в голове. Хотя…в его голове нет образа. Он знает, что люди-хищника разные, они могут быть кем угодно, но это все равно…тяжело не представлять себе какого-то извращенца, который ходит в плаще на голое тело и стережет детей в подъезде. Может все-таки спросить Сону? Но Хисын не решается с ним говорить — ему все ещё страшно за самого себя и тех немногих, что есть вокруг него. Пусть Сону и учится на детского психолога, это не значит, что его помощь не принесёт проблем в виде вопросов, допросов и препинания к стенке с агрессией, которую вообще не так то просто увидеть у Сону. Но если ему врать, то можно и не такое увидеть. И правда, кому понравится ложь? Хисын молчит, думает и учит билеты. Он уже, наверное, вспомнил всех Богов, всем помолился, лишь бы на пересдачу не шагать. Летом? На пересдачу? Только не это. — Пойдешь к Чонсону? , — слышится мягкий голос Сону, вперемешку со звуками открывающихся шкафчиков и шуршания пакетов. — Наверное, — тихо бормочет Хисын, читая конспекты, — хотя я не выучил ту песню, которую мне отдал Чонсон в прошлый раз. Сону разворачивается к Хисыну лицом с парой печенек в руке, на которой блестело серебряное кольцо, которое Сону никогда не снимал. Сияет хлеще прежнего. Почистил, наверное. — Да ладно, — ухмыляется Сону, сводя брови вместе и блестя своими карими глазами, — можешь что-то старое сыграть, никто против не будет. Хисын улыбается и закрывает конспекты и летит радостно в свою комнату. — И что, прям сейчас уйдешь? — Да, — кричит Хисын из своей комнаты, скидывая домашнюю одежду. — И что? Даже не поешь? — возмущённо спрашивает Сону. — Не хочу. Хисын натягивает бежевую огромную футболку и свободные светлые штаны, расчесывает волосы мокрыми руками, потому что желания делать нормальную укладку у него нет, да и никогда особо не было. Это Сону вызвал в нем помутнение сознания и теперь он думает о том, как его волосы выглядят. На улице тепло достаточно, чтобы он не думал ни о какой верхней одежде, Хисын берет только гитару и телефон. Гитару он вешает через плечо, смотрит на Сону который провожает с осуждением в глазах, мол предатель. Хисын ему улыбается. Как хорошо, что у Хисына нет угрызений совести. Тёмные улицы его любят. Потому что тишина — главная обитель мыслей, они почти выглядывает из переулков. Хисын садится на автобус и надевает свои наушники, смотря в окно. В автобусе мало людей, никто из них с ними ним не соприкасается — даже чужие мысли ходят на цыпочках. Он глубоко в себе, в мыслях и чувствах, образах, даже слышит песню, которую сегодня будет играть. У Хисына талант — петь. Даже если он никогда не хотел связывать с ним жизнь, он любит его. Благодаря ему, он слышит мир как ноты и может знакомится с такими людьми, как Чонсон. У Чонсона небольшой бар на окраине — он занимается им вместе с другими своими друзьями. Это хорошее место для того, чтобы по вечерам провести время и послушать живую музыку. Даже можно с кем-то поговорить. Ну это в случае Хисына вряд ли — просто наличие возможности делает приятно. Чонсон человек противоречивый. Но, как ни странно, интересный. Он начитанный и умный, если проводить с ним вместе день (такой эпизод был не один раз — Чонсон звал Хисына помочь с ремонтом в баре) то можно много всякого услышать. И про то, почему люди подтягиваются как и все позвоночные, и про то, что мозг расходует почти треть энергии, которая поступает с едой. Хисын так-то не жалуется, потому что если кто-то говорит, ему не надо придумывать что делать с молчанием и неловкостью в воздухе. В баре сегодня немного людей. Хисын здоровается с Чонсоном приобнимая как-то выдергивая того из веселой беседы под градусом с незнакомцами разного возраста. Сам Чонсон сегодня одет официально — он в черном костюме и расстегнутой черной рубашке, бар все-таки, а не деловая встреча, так что каждый мог оценить карамельную кожу половинчатого американца, размышляя, на каких берегах он впитал солнечный свет. — Хисын, опять похудел, — улыбается Чонсон, — ты скоро будешь как скелет. — Мы, кстати, будем играть Scorpions. — You and I? — Да. — У тебя есть аккорды с собой? Дай гляну что ль, совсем не помню ничего. Хисын аккорды с собой взял. Ладно, он просто забыл их вытащить из чехла с гитарой. Достает листы и тянет Чонсону, пока кто-то из парней за ним не зовет его, называя «Джей» с четким американским акцентом. Он поворачивается с листами в руках и что-то отвечает на английском — Хисын не эксперт, но похоже разговор о напитках. — Ладно, Хи, я сейчас. Подожди меня за сценой. После этих слов Хисын спокойно идет за сцену, минуя официанток с круглыми подносами, и щуря свои глаза в минусе в тусклом освещении бара. Этот бар намного проще чем тот, в котором он работает — здесь и площадь меньше и уровень контроля. Тут играет тихая мелодия, Хисын впервые слышит эту композицию — позже он обязательно спросит где Чонсон такое достал. В его баре постоянно смотрят футбол или другие игры — людям там не до музыки, а если становится до неё то они в таком состоянии, что не разбирают слов в песне. Чонсон тоже любил музыку, в этом, наверное, они и сошлись так хорошо. В его квартире, которая находилась над баром, Чонсон хранил множество винтажных и не очень пластинок, которые коллекционировал еще его дедушка по американской линии. Пространство за небольшой сценой такое же небольшое — по сути это просто штора по кругу с перегородкой. Хисын слушает, как стукаются бокалы. Все бокалы по разному звучат — будь то пивная кружка, наполненная светлым фильтрованным или рюмки с водкой и лимоном. Даже из таких случайных звуков может сложиться какая-нибудь мелодия — может и не совсем складная. Мелодия была приятной хотя бы потому что не он разливал эти напитки, а был в этом баре гостем. Чонсон приходит и от него пахнет табаком, он улыбается Хисыну, смотря в глаза. — Забавно, что ты всегда выбираешь сопливые песни о любви. — Ты такой же. Чонсон хихикает и садится рядом на узкий низкий диванчик, закидывая ногу на ногу и садясь с такой ровной спиной, что струна на гитаре Хисына лопнула бы от зависти. — Любовь — это то, почему мы живем. — Или деньги. — Данте считал, что звезды движет любовь, а не деньги. Тут в голову приходит гениальная идея. — Чонсон, а ты, — тут Хисын останавливается, чтобы повернуть голову к Чонсону и практически прошептать, — знаешь что-нибудь про каннибализм? Голова парня перед ним дергается вперед и брови хмурятся, затем он отводит взгляд в сторону и задумчиво съеживает губы. Спустя десять секунд он набирает в грудь воздуха и начинает свою мини лекцию. — Ну каннибализм — если мы не говорим о том, что происходил по вынужденным мерам, вроде голода — изначально идеологически пришел из племен, где это был обряд. Так люди получали частичку чужой силы, либо соединялись с их духом — так обычно делали со старейшими, ну что, в целом логично. А если говорить о тех, кто сейчас делает это в странах и обществе где племенной строй и община исчезли, то тут много причин. Я читал, что один каннибал, храня части тел жертв у себя дома, хотел быть с ними рядом. Мой дядя, кстати, пробовал кусок собственной ноги. — Фу. — Он сказал, что на вкус было как курица. Ну я его вкусовым рецепторам не доверяю — у него все, что не говядина — курица. А курица — не мясо. Да и так, мясо человека непитательное, потому что мы всякими штуками питаемся. Короче, Хисын, не советую начинать. — Да я и не думал. — А чего так спросил неожиданно? Хисын знает — просто если он в одиночестве полезет спрашивать у интернета, ему станет очень страшно. Но он это никому не скажет. — Просто стало интересно. — Потому что больные люди, только поэтому. Кто-то хочет обладать кем-то настолько, что хочет чтобы другой человек стал частью его тела. — Звучишь как маньяк. — Не бойся, тебя никто не станет есть. Кожа да кости. Ладно,с тобой бы кто-нибудь очень охотно поспорил, думается Хисыну. Но этот комментарий, он пожалуй придержит. — Зато тебе стоит боятся с такой задницей. — Уф, заткнись. — Чонсон почти попадает ему ладонью по башке, но Хисын уворачивается и идет на сцену. Это небольшое выступление проходит как обычно — Хисын поет, а Чонсон играет на гитаре. В зале было тихо, все смотрели на сцену и Хисын лишь немного улыбался, когда с закрытыми глазами пел о любви, которую даже сам и не знал. Тихо было не только потому что на сцене стоял кто-то, важно то, что стоял Чонсон — всем посетителям было интересно, как сам хозяин бара играет — это вам не баран чихнул. Зазвенел колокольчик и внутрь вошла пара с неазиатской внешностью: низенький мужчина в футболке с выцветшим логотипом найк и ему в противовес девушка, одетая так, будто она пришла на модельные пробы. Они начинают шепотом ругаться в дверях. Никого это не сбило. Песня заканчивается и Хисын купается в секундных звуках хлопков — всегда приятно получать внимание. Все это даже заставляет забыть обо всем, что с ним произошло. Он вспоминает слова Сону о том, что люди трусы, которые ничего не сделают. Это же правда не только потому что Хисыну в это хочется верить, да? Так не хочется чтобы этот мир вокруг него устоял подольше. Хотя бы на еще один день. — Ну, я домой, — подает голос Хисын около входа, пока Чонсон рядом с ним курил сигареты. — Домой? Автобусы уже не ходят. Хисын закатывает глаза. Вот черт. — Я закажу тебе такси. — У тебя какая-то странная тяга платить за такси людям. — Я так чувствую себя богатым. Ладно, какой там у тебя адрес? Хисын задумался и посмотрел на противоположную сторону улицы. В прошлый раз, когда он так поздно возвращался его чуть не приложили в переулке. Разумно ли вообще выходить на улицу. Может остаться жить в баре Чонсона? Пока его посещают мысли о жизни в коробке, он замечает одиноко стоящий самокат под фонарем, который все обходят. — Оплати-ка мне лучше самокат. — Электросамокат? Ты хоть стоял на нем? — Вот как раз и постою. Чонсон смеется, но самокат оплачивает. Это замечательная черта Чонсона — не задавать лишних вопрос и просто смеяться над Хисыном, когда ему нужна реакция на его гениальные шутки. Сейчас шутки нет, есть только Хисын, который на своих двоих-то не всегда стоит ровно и который со спортинвентарем даже не на вы — он с ним тупо не знаком. Хисын едет по улице и чувствует восторг ребенка — вот вещь какая! Сама катится, только пальцами двигай. Ночной город всегда казался ему всегда живее дневного, потому что людей даже больше и все искренние — даже если валяются на земле вусмерть пьяные. Никто в сторону Хисына даже не смотрит — это и пугает и завораживает одновременно. Вокруг такое количество людей, но никому совершенно нету дела до него. Он едет по знакомому тротуару и тормозит, оглядываясь. Так, здесь нужно повернуть налево, проехать прямо и по мосту на другой берег. Правда, Хисын не успевает проехать и десяти метров, как обо что-то врезается и падает на тротуар — и в такой ситуации все о чем он думает это — только не гитара, поэтому он лицом летит на брусчатку, защемляя руку. Когда Хисын поднимается весь в пыли с земли, он понимает что гитаре совсем не досталось, чего не скажешь о его руке — локоть содран и из него хлещет кровь. Именно что хлещет — не капает, не сочится и прям таки хлещет, хоть и Хисын пытается остановить кровь другой своей рукой. В момент, когда он трясущейся от боли рукой дотрагивается до локтя, он ощупывает что-то и его пальцы обжигает резкой болью. Руку он одергивает, жмурится и смотрит на ладонь в освещении реклам, которые висят на маленьких ларьках по тротуару. Она в крови, и с нее тоже капает кровь — он смотрит на локоть и видит, что в нем торчит кусок зеленого стекла. Поднимая глаза, он видит баннер с рекламой соджу с точно такой же зеленой бутылкой и вздыхает. Двигаться ему больше не хочется. Он расстроен. Мало того, что упал, еще и всю светлую одежду кровью забрызгал. Ну хоть гитара цела. Проклятый самокат он оставляет у входа в торговый центр — там хоть и попадаются люди, но им тоже всем безразлично, что Хисын похож на раненного в поножовщине. Идя по светлым просторным коридорам, он доходит до туалета и там начинает смывать кровь. Кран, куча бумажных полотенец — все выглядит и ощущается, будто Хисын в фильме о бандитах и он вытаскивает из себя пулю в общественном туалете. Все пока не так трагично — он ничего из себя не вытаскивает. Он решает, что доставать стекло не будет — кусок небольшой, но отдает болью каждый раз, когда Хисын сгибает локоть. Порезы на пальцах уже не кровоточат, но от куска стекла капает кровь по прежнему. Нужно позвонить кому-то. Шаря по карману брюк, Хисын достает телефон и набирает Сону — нет, звонить Чонсону он не будет — слушать его смех на протяжении десяти минут было сверх его выдержки. Телефон вылазит из кармана и Хисын видит, что он…разбит в хламину. Конечно, он падал именно с этой стороны, но в процессе всей этой кровяной истории он совсем об этом забыл. Придется брать дополнительные смены. Все лето. Телефон, конечно, работал, но так неуверенно, что Хисын сейчас, побитый самокатом, на экзамене по психологии выглядел бы презентабельнее. — Алло, — сонный голос Сону пробуждает Хисына и он вздрагивает всем телом. — Сону? Сону, мне нужна твоя помощь. — Что такое…? — сонно мычит в трубку парень, зевая и в трубке слышится шуршание одеяла. — Я упал с самоката, у меня разбился телефон и…у меня в руке торчит кусок разбитой бутылки из-под соджу. — Чего-чего? Какой самокат, Хисын? — голос становится напирающим и удивленным одновременно. — Пожалуйста, Сону, не заставляй меня объяснять все. У меня из руки хлещет кровь и она не останавливается. — Так хорошо, — голос становится вмиг бодрым, хотя хрипотца все еще остается, — ты сейчас где? Неприятно прижимать разбитый телефон к щеке. — Я в торговом центре, — оглядывается Хисын, — на сорок третьем шоссе. Тот, что с огромным экраном. — Слушай меня, — из динамика доносится звон ключей, — около сорок третьего живет Джейк. Я ему сейчас позвоню, он доедет быстрее, тем более, он должен знать где там травмпункт. Хисын вздыхает и, нахмуривает брови, сонно хлопая глазами и смотря, как па плитку под ним капает лужица из его крови. — Хисын-хён, только не переживай. Я сейчас буду, слышишь меня? Джейк поможет тебе, он учится на врача. — На дантиста. — Неважно, Хисын. Главное не трогай стекло и не шевели рукой. — Хорошо, — голос становится серее с каждой буквой и приходится делать огромное усилие, чтобы не захлопнуть глаза и не заснуть. — Хён, не смотри на кровь. Присядь. Там есть, куда присесть? — Да, я сейчас сяду. Хисын отрывает еще полотенец и выходит из туалета, продолжая слушать голос Сону, слушал как тот пыхтит, пытался шутить, но беспокойство вылазит с каждой секундой все сильнее сквозь слоги, как тесто на дрожжах из кастрюли.

Хисын, Хисын, Хисын… Какой же ты растяпа. Ехал по ровной дороге и упал. Как так можно. Перестаю лукавить, на грани отчаяния ты выглядишь прекрасно. Весь перепачканный в крови, взгляд у тебя совсем мутный. Ты стонешь от боли и я понимаю, что мне это нужно еще. И твоей крови, и твоих стонов. Я рад, что ты упал. Падай еще. Я вижу, как ты выходишь из туалета, куда-то плетешься совсем как безвольный. Ты разговариваешь с Сону, да? Конечно не с тем важным парнем из бара. Тебе не нравятся такие.

— Сейчас я позвоню Джейку, а ты, Хисын, не отключайся. Понял меня? — Да, понял, — тихо выдавливает Хисын. Хисын смотрит на потолок и слушает, как играет песня Селены Гомез. Ну конечно, что еще они могли включить в торговом центре? Под такую музыку Хисын умирать не собирается. Телефон гудит, Хисын принимает звонок. — Он будет через десять минут, хён, он где-то рядом сейчас. Сколько на телефоне осталось зарядки? Хисын смотрит на уголок, от которого отвалился кусок стекла и выглядывает микросхема. — Десять процентов. — Где ты сидишь? — Около туалета. — Хорошо, Хисын. Все будет хорошо.

Вижу твою кровь в раковине. Очень жаль, что раковина не осознает своей удачи. Капля крови и края раковины меня соблазняет. Я провожу по ней пальцем, размазываю и подношу к носу. Пахнет, как Рай. Меня всего трясет. Веришь мне? Я засовываю палец в рот и облизываю дочиста, представляешь? Металлический вкус меня дурманит. Боюсь, что если я продолжу смотреть на твою кровь, то не смогу удержать жар в своем теле. Я заставляю себя выйти. И все ради тебя.

Когда до уха Хисына доходят шаги, он поднимает голову и видит знакомое лицо. Оно теплое и немного румяное, Хисын думает, что он так спешил наверное, бежал, чтобы добраться до него, что его это трогает до глубины души. Они ведь просто знакомые. Хотя Сону скорее всего рассказал Джейку так, будто он умрет через десять минут. Хисын улыбается совсем в беспамятстве и от легких потряхиваний за плечи ему не становится яснее думаться, звуки он слышит совсем приглушенные. Потом он чувствует на своем ухе дыхание, ощущает как что-то горячее рядом с ним. Джейк очень близко, он даже не боится замараться — это такая забота? Потом Хисын слушает голос: — Ты совсем расклеился, хён, — шепот такой шумный, что Хисыну ничего больше не слышно. И ему жарко, настолько, что хочется начать ртом глотать воздух, пропитанный крепким запахом духов. Джейк отстраняется и, затем Хисын чувствует, как его руку что-то перетягивает. Его руку перетягивает кожаный ремень у начала плеча, Хисын шипит и дергается, поднимая голову кверху и скулит от боли. — Потерпи, хён. Джейк снимает свою белую футболку, накидывая джинсовку на свои плечи. Парень сидит перед Хисыном на корточках, разрывает футболку и прикладывает к ране. — Похоже ты задел артерию. Хисыну уже все равно, что он там задел. Если честно, он уже слабо себе представляет как встанет с этого пуфа у стены, потому что сил в нем максимум на дыхание и поддержание зрительного контакта. Джейк замечает его взгляд и следует за ним. Он удивляется и прикрывается руками, смущенно улыбаясь. — Я тебя смутил, хён? — Чем? Просто кожа. Ничего такого. Джейк хихикает и застегивает джинсовку на все пуговицы. Затем перекидывает здоровую руку Хисына через свою голову и помогает встать. С этого момента Хисын ничего не помнит.