Биение

Ночь, мягким пологом окутавшая Пристань Лотоса, давно вступила в свои права, но как бы Цзян Чэн ни старался упасть в её зыбкие объятия, сон к нему так и не идёт. Юный будущий глава клана, по меньшей мере около часа бесцельно буравящий взглядом темноту, никоим образом не способен утихомирить мысли, заполнившие его сознание подобно сегодняшним стайкам рыб на глубине. Он уже почти готов встать и отвлечься чем угодно — хоть поздней прогулкой по территории, — лишь бы избавиться от этого назойливого мельтешения в голове, как вдруг до слуха доносится тихий скрип открывшейся и вновь затворившейся двери. Затем слышится несколько поспешных шагов, и кровать за спиной прогибается под тяжестью тела. Цзян Чэн не был уверен… Но теперь сомневаться точно не стоит: о ранее высказанных намерениях Вэй Ин не забыл. А если не врать себе и не тешиться мыслями о безразличии, можно сказать, что Цзян Чэн ждал, когда его уединение нарушат. Только вот как теперь быть и какая за этим должна следовать реакция — непонятно. Нервное оцепенение, присутствующее и прежде, охватывает с головы до ног. Правда, Вэй Ин, потревоживший чужой покой, тоже действует не слишком уверенно: он будто даже дышать старается тише, чтобы не разрушить воцарившуюся вокруг ночную безмятежность, в которую вторгся. Но после недолгого промедления, его рука, всё же ложится на талию Цзян Чэна, и в макушку раздаётся: — Спишь? — Почти, — бурчит тот в ответ. — И тебе советую. — Не могу… Не засыпается. Вэй Ин какое-то время молчит, кажется, размышляя, как лучше подступиться и, немного осмелев, осторожно убирает волосы Цзян Чэна назад, доверительно утыкаясь носом в изгиб шеи. Сначала на коже вместе с мурашками чувствуется его щекочущее дыхание, а после мягкое прикосновение губ. — Не надо, — попытка отстраниться ни к чему не приводит, и собственный голос больше похож на хрип. — Просто ложись спать. — Почему? — негромко и довольно наивно переспрашивает Вэй Ин. — Ты ведь сказал, что тебе понравилось. На это Цзян Чэн оборачивается — намного резче, чем собирался — и смотрит на брата в упор. Глаза у того сверкают в ночном полумраке и кажутся бездонными колодцами, на дне которых отражаются звёзды. — Это я тебя хочу спросить «почему»? Ты чего вообще ко мне в озере присосался, как пиявка, когда под водой были? — пожалуй, это главный вопрос, волнующий Цзян Чэна чуть ли не до зуда в костях уже приличное количество времени. Вэй Ин поджимает губы и растерянно хмурится. — Сам не знаю. Думал помру, если тебя не поцелую. Перед глазами только ты был — и ничего больше. В голове, как с похмелья, шумело, и мысли всякие дурацкие лезли, что вот если не прижму тебя крепче, то всё — потеряю навсегда. — Значит, это было какое-то русалочье… Влечение? — звучит полное отрешённости предположение. — Возможно… Не уверен… — Скорее всего, оно и сейчас на тебя влияет. Ты же сам говорил, что остались отголоски, — пусть будет так, и они обо всём забудут, как о глупой ошибке. Это проще, чем пытаться разобраться в не до конца понятных и едва ли оформившихся чувствах с обеих сторон. — Цзян Чэн… — Вэй Ин хмурится ещё больше, но договорить ему не дают. — Если тебе так приспичило, мог бы не утруждаться походом ко мне, а позвать к себе кого-нибудь из служанок, — раздражение внутри нарастает. — Ни одна бы не отказалась. — Цзян Чэн, слушай. Может, мне и приспичило, — не собирается отрицать брат. — Только никакие служанки мне даром не нужны. Я когда твоё сердце услышал, внутри всё словно откликнулось в ответ. Не знаю, как объяснить… Но ты был нужен мне до смерти, — судя по тому, как Вэй Ин неуклюже, но точно пытается донести свою мысль, лукавит он вряд ли. — Ты был таким горячим, таким живым… — С чего такие внезапные порывы? — на последние слова в груди немного теплеет, и голос Цзян Чэна становится ровнее. — Да кто ж его знает «с чего»… — Вэй Ин слегка теряется. — Не знаю, почему это произошло именно сейчас, но так правильно, я чувствую. Ты дорог мне. — Только не говори, что ты… Ни с того ни с сего взял и… Влюбился? — теперь Цзян Чэн старается вложить в тон как можно больше неприязни и скептицизма. — А что если и так? — брат непринуждённо пожимает плечами. — Не думаю, что это может происходить исключительно между мужчиной и женщиной… Разве я не мог любить тебя всё это время? Откуда бы тебе было об этом знать, А-Чэн? И, не давая ошарашенному Цзян Чэну вставить слова, Вэй Ин тянется вперёд за поцелуем. А Цзян Чэн… Цзян Чэн ничего не может сделать. Не может оттолкнуть. Не может противиться. Всё довольно банально: он не делает этого, просто потому что не хочет. Потому что ему приятно ощущать губы Вэй Ина на своих до дрожи в пальцах. И отказаться от удовольствия совершенно не представляется возможным, хотя вместе со стучащим в висках пульсом, голову переполняют сомнения. Но пока они явно уступают оплетающему разум желанию. Поддаться искушению — и будь что будет… И всё же проявлять инициативу в подобной ситуации для Цзян Чэна не слишком привычно. Он немного несмело проводит кончиками пальцев по скуле брата, а потом, набираясь решимости и отбрасывая растерянность, укладывает ладонь ему на затылок, целуя глубже. Вэй Ин, не встретив сопротивления и, даже более того, получая ответ почти сразу, в мгновение ока расслабляется, покорно позволяя вести. Он самозабвенно обхватывает Цзян Чэна руками и чуть ли не ногами, закидывая одну на талию. Его явно опьяняет чувство вседозволенности и притягательная запретность того, что между ними сейчас происходит. И Цзян Чэна тоже опьяняет. Кровь, бегущая по венам, будто накаляется. Вожделение внутри разгорается стремительно и ярко, словно вспыхнувший по щелчку пальцев костёр. Вэй Ин с трудом разрывает упоительный тягучий поцелуй и торопливо шепчет: — Мне нравится твой напор, но ты не дал мне кое-что сделать… Он явно сам не определился, чего именно хочет, поэтому ещё раз порывисто целует, почти кусая, и только потом скользит губами вниз, приникая к шее Цзян Чэна. Реакция на такие посягательства очень однозначна: волна жара тут же растекается вдоль позвоночника и отдаётся томлением во всем теле. Рука сама опускается к колену Вэй Ина и невыносимо медленно пробирается под шёлковую ткань нижнего ханьфу, задирая её выше. Брат лишь одобрительно жмётся ближе, и клетка из его объятий смыкается крепче, а стоит провести пальцами по внутренней стороне бедра, в ответ чувствуется дрожь. Правда, добравшись до паха, ладонь Цзян Чэна неуверенно замирает… — Не бойся, — улавливая эту заминку, выдыхает Вэй Ин. — Тебе можно. — Я не боюсь, — тут же раздаётся протест. — Просто… Я никогда не трогал никого… Так, — краска смущения опять заливает лицо, хотя, казалось бы, это уже пройденный этап. Глаза Вэй Ина вновь вспыхивают во тьме каким-то неземным огнём, и, жадно улыбнувшись, он словно сам не свой частит брату в самое ухо: — Вот и хорошо, что не трогал. Твой первый раз должен быть только со мной. А мой — с тобой. И второй, и третий, и дальше по списку… — эти слова повергают Цзян Чэна в шок — так далеко он точно не заглядывал, — а Вэй Ин, не теряя времени, собственнически прикусывает его шею прямо там, где бешено бьётся пульс. И когда в глазах уже начинает темнеть от полного сладкой боли удовольствия, слышится сбивчивое, слегка неловкое признание: — Честно сказать… Мне тоже немного не по себе. Но чутьё подсказывает, что нам обоим понравится. Давай вместе? — Вэй Ин произносит это, не растеряв ни капли благодушного настроя, и лёгким движением распускает завязки на штанах брата. Два рваных вдоха срываются с их губ почти одновременно. Ощущать под пальцами чужую твердую плоть для Цзян Чэна действительно в новинку. Зато крайне возбуждающе. И наверное, делать нужно то, что понравилось бы ему самому. Хотя сейчас собственные впечатления уходят немного на второй план, и больше хочется впитывать отдачу тела Вэй Ина, прижатого теперь вплотную. А тот вплетает пальцы в волосы Цзян Чэна и пылко целует. Из его груди вырывается несдержанный стон, когда движение по стволу выходит каким-то особенно чувствительным. И это словно лучший звук во вселенной, от которого уже можно сорваться в бездну наслаждения. Только Цзян Чэну мало. Он ловит себя на желании сделать ещё что-нибудь, чтобы Вэй Ин окончательно растаял, потеряв последний контроль. На деле, уж слишком приятно оказывается сводить его с ума. Оторваться от покрасневших губ не в меру сложно, но в итоге взгляд опускается к открытой шее и груди. Сколько раз слишком свободно распахнутый вырез ханьфу заставлял глаза посмотреть не совсем туда, куда следует? Значит, пора попробовать на вкус… Язык выводит незамысловатый узор по выпирающим ключицам брата, скользя во впадинку между ними, а затем ещё ниже. И когда рот накрывает затвердевший сосок, Вэй Ин, вздрогнув, выгибается, лаская слух ещё одним стоном. — Тебе… Тебе такое приятно? — на всякий случай уточняет Цзян Чэн осипшим голосом. — Да… А то ты не чувствуешь… Тут брат безусловно прав: его плоть под пальцами напрягается только сильнее, а дыхание, обжигающее висок, учащается от новых касаний языка и несильных укусов. Судя по всему, для достижения цели этого вполне достаточно: вскоре Вэй Ин определённо теряет связь с окружающим пространством, инстинктивно подаваясь навстречу всем телом и срываясь на бесконтрольные стоны. В какой-то момент удаётся уловить, как он запрокидывает голову и сильно закусывает губу. Его внезапно опять выгибает, почти встряхивает, и это происходит настолько неожиданно, что даже не сразу понятно в чём дело. А потом по пальцам стекает густое семя, и всё становится на свои места. — Прости… — ещё не до конца пришедший в себя Вэй Ин, охнув, нависает сверху, и перед лицом возникают его затянутые поволокой удовольствия глаза, в которых плещется сплошная сытая нега. Таким брата Цзян Чэн ещё никогда не видел. И что уж там, подобное зрелище ему однозначно по душе. — Меня так повело, что я совсем забыл про тебя, — с ленивым покаянием сообщает Вэй Ин. — Это не обязательно… — Конечно, обязательно. Что ты такое говоришь? — звучит так, будто Цзян Чэн ляпнул самую большую чушь во вселенной. А дальше все доводы вылетают из головы, потому что Вэй Ин воодушевлённо смыкает зубы на его нижней губе, а рука, до этого замершая, теперь скользит по плоти, сжимая осторожно, но уверенно. Ничто больше не отвлекает от собственных ощущений. Они кажутся такими яркими… Вэй Ин касается кончиком носа скулы Цзян Чэна, ресницы щекочут щёку, и, словно подтверждая эти мысли, он сокровенно выдыхает: — Когда это делает кто-то другой, чувствуется совсем иначе, правда? С губ бесконтрольно срывается хриплый выдох, и напряжение, растекающееся по телу, всё нарастает, сосредотачиваясь только там, где ласкает чужая ладонь. Долго это продолжаться точно не может, и предел уже так близко. Слишком близко… Мир за секунду переполняется ощущениями, опрокидывается и разлетается на куски. Пальцы сминают сбившиеся простыни, а бёдра сводит слишком резким наслаждением, невольно заставившим дёрнуться. Под веками вспыхивают цветные пятна и искры, затухающие только когда раздаётся шёпот: — У тебя такое лицо было в этот момент… Просто потрясающее… Нет, не смущайся, — Вэй Ин свободной рукой гладит его по щеке, не давая отвернуться, что хочется сделать в первую очередь, не желая демонстрировать вышедшие из-под контроля чувства. — Ты очень красивый, а сейчас — особенно, — постепенно к Цзян Чэну возвращается разум, но он может лишь отстранённо смотреть в потолок. — Тебе нужно немного времени, чтобы принять всё? — предполагает брат, стараясь не давить. — Если так, то я посплю пока с тобой, а потом скажешь, хочешь ли ты, чтобы я всегда был рядом или нет… Но в любом случае мне не кажется это ошибкой. Скорее, чем-то, наоборот, правильным… Вообще, иногда я думаю, что судьба забросила меня в клан Цзян только для того, чтобы я встретил здесь тебя… — с улыбкой в голосе заканчивает Вэй Ин и, укладывая голову на вздымающуюся грудь Цзян Чэна, затихает. Проходит совсем немного времени, как он начинает сонно сопеть, и, когда дыхание совсем выравнивается, Цзян Чэн аккуратно, стараясь не разбудить, встаёт. Хочется немного пройтись и освежить голову. А ещё внутри почти сразу поселяется гложущий червячок сомнения, намекающий, что, стоит Вэй Ину проснуться, он быстро изменит своё мнение на счёт произошедшего. Есть большое подозрение, что это лишь остаточный эффект русалочьего проклятия, пробудившего в брате влечение к первому, кто всего лишь оказался поблизости. Цзян Чэн наскоро приводит себя в порядок, меняет испорченные штаны и, не забыв стереть с живота Вэй Ина последствия их страсти, поспешно накидывает верхнее ханьфу прежде чем покинуть комнату. Он пересекает затянутые полумраком коридоры и, привлечённый полоской света из-под двери, заглядывает в библиотеку. Вполне ожидаемо, что там находится не кто иной, как сам глава ордена, изящно перелистывающий страницы пергаментных свитков. — Отец, ты ещё не лёг? Цзян Фэнмянь отрывает взгляд от столбцов иероглифов и, мягко улыбнувшись, качает головой. — Нет, а ты почему на ногах? Мать не обрадуется, узнав, что в такой поздний час ты бродишь по коридорам. Цзян Чэн смущённо мнётся секунду, ища более подходящий повод, а затем поясняет: — Я зашёл сказать, что с Вэй Ином уже всё хорошо: проклятье спало, и он вполне себе очеловечился, — лёгкая усмешка пробегает по губам юного наследника, а скулы предательски вспыхивают румянцем. — Ну и отлично, я же говорил, что это не может быть надолго, зря ты волновался, — Фэнмянь манит сына, и в глазах появляется озорной блеск. — Я тут на всякий случай обновил свои знания о русалках из старых свитков ордена. Много любопытного узнал. Конечно, А-Ин не настоящая русалка, и это было временное заклинание, но информация лишней никогда не бывает. Вот гляди… — глава ордена указывает на мелкие столбцы текста на пожелтевшей бумаге и зачитывает: — «Русалки по своему происхождению считаются выше водяных, но ниже духов. Обладают способностью зачаровывать пением и наводить морок рядом с водой. Наделены невероятным слухом и зрением, позволяющим видеть в темноте на глубине, и способностью ощущать горячую кровь человека даже на расстоянии. Им нравится теплота живых тел, они часто заманивают к себе смертных, обольщают, а потом топят, когда те «остывают». Русалки питаются фруктами, сладостями и сырым мясом, любят хлеб и рисовые лепешки. Но не выносят алкоголя и огня. Тем не менее редко проявляют агрессию или сознательно нападают на людей, они одиночки и живут сами по себе, зато если выбирают пару, то это навсегда. По своей сути очень ревнивы и невероятные собственники: готовы убить избранника, чтобы не расставаться с ним. Не могут сдерживать свои чувства. В отличие от людей, которые контролируют проявления эмоций, русалки очень плохо с этим справляются. Если что-то нравится — стараются заполучить немедленно, если чего-то боятся — убегают, если что-то ненавидят — убивают…» Фэнмянь тихонько смеётся и, не замечая застывшего выражения на лице сына, говорит: — Хорошо, что у А-Ина пока нет возлюбленной, иначе он бы попытался утащить её на дно или ещё как пометить, чтоб другим не досталась. Цзян Чэн кивает, постаравшись совладать с эмоциями и, пролепетав что-то об усталости, покидает библиотеку. Не проходит и пары минут, как он возвращается в свои покои и, быстро скинув лишнюю одежду, опускается на кровать рядом с Вэй Ином. Тянется к его волосам и заботливо убирает упавшую на лоб прядь, любуясь безмятежностью и мягкостью черт лица. Слова отца однозначно заставили Цзян Чэна задуматься о причинах и следствиях… — Так значит… Это было не из-за преображения? Неужели это твои настоящие чувства, лишь подстегнутые заклятием? Вэй Ин сквозь сон бормочет очень знакомое имя и безотчётно заключает брата в крепкие объятия, опять по-хозяйски закидывая сверху ногу. Кажется, получив необходимое, отпускать он не собирается… На губах Цзян Чэна лишь появляется робкая счастливая улыбка. Правда, чтобы увидеть её, Вэй Ину всё же придётся ещё немного постараться.