В чужом пальто

      Иногда в жизни наступает тёмная полоса. Такая мрачная, страшная... Она кажется бесконечной, долгой, как дорога в пустоту, как утопание в бездне. Когда проходит отчаяние, приходит та самая — Госпожа Меланхолия. Пожалуй, нет среди человеческих чувств чего-то страшнее Госпожи Меланхолии. Злоба? Злоба даёт силу, питает твоё сердце, заставляет биться чаще. Грусть? Грусть забирает всё, превращая в немощного, бесполезного глупца. Меланхолия — страшная вещь, врагу не пожелаешь заиметь такую под боком.       Работая в баре, Субин уже по горло наелся этой тоски. Безнадёжность сочилась из посетителей, словно парфюм от светской барышни. Взрослые мужчины сидели за стойками, глотая мерзкий виски, но зачем? Чтобы наказать себя за то, что не смогли изменить? Вполне возможно — Меланхолия терзала с возрастом хлеще недовольной жены. А жены были крайне недовольны — на то страшная причина. Не просто серьёзная, а поистине страшная. Но в том мире, где Субин наливал напитки обречённым, не принято говорить правду людям в лицо, обсуждать правду также неприемлемо. Это в какой-то степени неприлично — выходить из системы тупости и беспомощности, пытаясь что-то изменить. Восхвалению подлежит настрой терпилы, вот такая ерунда в почёте.       Субина эта серость достала не меньше остальных, но справедливости ради — он сам стал серым пятном среди таких же одинаковых клякс. Меланхолия напала и на него, чего уж юлить. Такой же безразличный, апатичный, чьи глаза давно стали блеклыми и растеряли искры. Субин уже не помнил, когда в последний раз чувствовал радость. Что это вообще такое — счастье? Что есть уют и благополучие? Такими вопросами он задавался каждый вечер, когда уставшими зрачками провожал постоянных посетителей. Он каждые сутки видел скелеты с мясом без мечтаний, целей, а может, и без души уже. Душу эти ребята продали за купюры, банкноты, от которых больше не могли отказаться. Это ли счастье — быть зависимым от своей неудачи? Прошлое порой настолько ужасно, что его никогда не изменить. Посетители бара многое видели, многое делали и мало за что ответили. И эти же грязные деньги Субин брал в карман, выскребая «чаевые» из своего маленького ведёрка на стойке.       Ему от себя самого было мерзко. В глубине души Субин считал себя лишним среди ныне живущих людей, он мечтал умереть, но быстро, так, чтобы мозг не заметил. Субин боялся боли, но бывали деньки, когда боль становилась его пристанищем, спасением. Проживая неделю за неделей, Субин мечтал о наказании, но оно всё не наступало. Почему-то другие люди всегда страдали больше, чем он. Почему-то колоссально страдали те, кто был полезен вселенной, кто любил данную случаем жизнь. Субин же плевал на всё и всё ненавидел, всего боялся и ничего не хотел. Он воплощение серости, засевшей в гнилых сердцах прохожих. Уже ни сигареты, ни спиртное не могли реанимировать Субина, даже наркотики — толку от них ноль. И оставалось только жить час за часом, ведь покончить с жизнью для Субина слишком пугающе. Так он и жил, от заката до рассвета, утопая в своей бессоннице.       Однажды Субин спустился в гардеробную, где висело его пальтишко. Он обошёл комнату раз десять, но пальтишко пропало. Этого ещё не хватало — потерять последнюю тёплую вещь из скудного шкафа. Субин спросил, не видели ли пустые люди, куда делось пальтишко? Только один человек указал на выход — оно там, на улице. Выйдя на прохладный воздух в одной футболке, Субин почти сразу нашёл виновного: на низком заборчике сидел какой-то парень, в его пальтишке. Парень медленно курил, пряча вторую руку в карман, пока ветер шалил с его тёмно-малиновыми волосами, цвета свежего варенья. Субин был эмоционально уничтожен, уже ничего не могло впечатлить его. Он подошёл к парню и заговорил:       — Верни моё барахло, которое стащил из гардеробной.       — Барахло? — раздосадованно переспросил дрогнувший парень, почти роняя сигарету на тающий снег. — Пальто что ли? А я подумал, что оно больше никому не нужно, такое уродливое... Неужели ты его носишь?       — А похоже, что я вру сейчас? — Субина начало трясти от небольшого весеннего мороза, по голым рукам, не спрятанным футболкой, побежали мурашки. — Снимай, давай.       — Прости, пожалуйста...       Парень говорил невнятно, он напился, но ещё мог соображать. Кое-как стянул с себя пальтишко, передал Субину. Сразу же съёжился, как воробей, в своём лёгком лонгсливе, продолжая курить — сигарета занимала главное значение в его пьянстве. Одеваясь, Субин всё смотрел на незнакомца, пытаясь прикинуть, кто он и чем мается. Закончив с рукавами, Субин небрежно бросил:       — Тебя папаша не учил, что нельзя чужие вещи брать без спроса?       — Он бы научил, останься живым, да только умер уже давно. Мамы тоже больше здесь нет, и вот стался я один-одинёшенек. Необразованный сирота, ворующий обноски пидорских клубов. Что скажешь на это, озлобленный бармен?       — Думаешь, жалость меня возьмёт? — хмыкнул Субин. — Россказни будешь читать другим уродам, которые потащат в полицейский участок за подобный балаган. Всем плевать, что там за трагедия в твоей жизни, не зарься за чужое.       — А ты не потащешь?       — А на кой ты мне сдался? Сам себя закопаешь без моей помощи.       Незнакомец не сводил глаз с Субина, а Субин почему-то не собирался уходить — что-то держало. Малиновые волосы уносило дуновениями к югу, туда же летели мартовские снежинки. Снежинки падали на раскрытые ладони, тут же превращаясь в воду. Воду, хранящую в себе химикаты от заводов, перекись и элементы таблицы Мендлеева. Потихоньку докуривая, парень улыбнулся. Его глаза почти закрывались от хмельного блаженства, и вот он заговорил вновь:       — У тебя лицо красивое. Как зовут? Можешь не отвечать, я уже знаю — Субин. А моё имя Ёнджун. Скажи, Субин, зачем эти люди ходят в такой бар? У них ведь есть жёны. Почему же они врут по телефону, а потом отсасывают молоденьким пацанятам в туалетах?       — У них нет уважения ни к себе, ни к своим женщинам. Оставь запутавшихся людей в покое. Пусть дальше платят мне деньги, я выживаю на их обманах. Или ты любитель читать морали?       — Морали? — рассмеялся Ёнджун. — Умоляю тебя, зайчик, я последний, от кого ты услышишь мораль. Мораль и нравственность, культура и воспитание — всё это сдохло уже давно, да и гори оно синим пламенем... Бесполезное дерьмо, только психею ранит. Одно сплошное лицемерие да присмыкания, задрали меня эти нравоучители, вожди и полководцы. Я свободный человек, могу придаваться аморальностям в любую секунду своей жизни, в любом месте, куда занесли ноги.       — Только не в моём пальто.       — Вот зачем так жестоко?       Субин пропустил смешок, чуть склонив голову. Пришлось признаться себе — забавный паренёк. Субин видел Ёнджуна пару раз в заведении, ничего необычного или сверхъестественного, просто юный пьяница-гей среди таких же пьяниц-геев.       — Свободный человек? Ты свободен, пока полиция не постучит в твою дверь.       — И что? — пожал плечами собеседник. — Душой я всегда свободен, а тело — лишь оболочка. Моё тело будет за решеткой, а разум снаружи, и выйду я прежним. Я честен с собой, мне нечего прятать, и от того меняться тоже незачем.       — Тюрьма — всего лишь комната? — саркастично вопрошал Субин.       — Да, так и есть. Всего лишь комната, только бесплатная, а ещё кормят. Кормят, конечно, так себе, но хотя бы не умрёшь с голодухи. Да и поговорить есть с кем, а ещё потом выпустят, ведь такие, как я, сидят за любовь и правду. Не имея страхов, я становлюсь свободным человеком. А ты?       Субину незачем отвечать — Ёнджун всё видел по мёртвом взгляду. Говорят, что глаза — зеркало души. Зеркало Субина уже давно разбито, и он даже не пытался собрать осколки, лишь бросил всё так, как есть. Всё разрушено, всё потеряно, но иначе. Субин разрушен переживаниями и обрёл безнадежнось, от того бездействовал, а Ёнджун уничтожен так глубоко, что риск больше не имел значения — он смирился со своей скорой смертью и отпустил сомнения. Как две стороны одного человека, коим не суждено ужиться вместе.       Субин внимательно смотрел, как дрожал Ёнджун от холода, цепляясь за тлеющий окурок. В такие заведения приходят за одним — найти кого-то на вечер, и Ёнджун не исключение. Однако он всех вокруг себя достал, и никто не хотел с ним знакомиться — только и делал, что загонял всем философские телеги, а люди хотели только дурака валять. Ёнджун — непризнанный ментальный калека, который стремился найти тёплую связь с кем-то, но поребность выговориться все портила. Пытаясь уловить равновесие, Ёнджун чуть не свалился вниз, но вовремя ухватился обеими руками за бортик. Увы, была потеря — сигарета упала на асфальт. Ёнджун ещё несколько секунд думал, стоит ли ему поднимать свёрток и докуривать? В окружающей его нищите и не таким приходилось заниматься.       — Угостить тебя? — голос Субина смягчился, растерял нотки свирепости и оставил только спокойствие.       — Конечно, хочу, но чем?       — Могу предложить табак, могу предложить амаретто.       — Амаретто? — пробубнил Ёнджун, уставившись в небо, будто читал что-то в облаках. — Я даже слово такое не знаю... Алкоголь, да? Алкоголь я люблю. Постой, неужели заманиваешь меня к себе домой?       — Скорее приглашаю в гости.       — И что мы будем делать у тебя дома?       — Правильнее будет сказать: «что я сделаю с тобой?». Привезу в свою квартиру, достану из кухонной тумбы нераспечатанную пачку сигарет. Налью столько стаканов ликёра, сколько захочешь, потом раздену и уложу в койку, где мы переспим. Как проснёшься утром, предложу аспирин и минералку, на завтрак подам глазунью и шмат чёрного хлеба, а дальше — катись, куда глаза глядят.       Ёнджун сполз с заборчика, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу. Он случайно наступил на окурок, затушив его подошвой красных кед. Игнорируя отпечаток пепла на подошве, Ёнджун вразвалку подошёл к Субину, остановился в паре шагов от него. Он засунул руки в карманы джинс, чуть поморщился и прищурился. От Ёнджуна пахло стандартным мужским дезадорантом и дымом, и только увидев его ближе, Субин заметил покрасневшие от слёз веки. Субин всё-таки тяжко выдохнул. Снял пальтишко, которое недавно отобрал, и накинул на чужие сгорбленные плечи. Ёнджун тут же взялся пальцами за ткань, укутался в неё. Он оглянул протёртые локти пальтишка, торчащие нитки и пуговицы, висящие на волосок от падения.       — Ну, ладно...       Субин развернулся и молча пошёл в сторону остановки. Ёнджун последовал за ним, шагая по пятам, словно детсадовец, который отслеживал следы своего друга. В такой же тишине оба добрались до обшарпанной станции, где горела одна лампочка из десяти. То, что было построено и продавалась как иновация, со временем обрело вид нищенский и устаревший. Так всё вокруг выглядело, куда ни глянь. На рельсах валялся мусор, сквозняки гоняли пластиковые пакеты — вели их туда, к берегу моря, чтобы сбросить в солёную воду, где рыбы давились пивными пробками. Там они вдвоём топтались, ожидая вагончик. Вагончик всегда опаздывал, никогда не следовал расписаниям. Никто не писал жалобы на вагончики — всем без разницы, вовремя те приезжают или же нет. Даже вороны больше не каркали — не находили в этом смысла. Фонари погасли, горели только светофоры да фары.       Показался долгожданный трамвайчик. Маленький, шумный, красного цвета. Плёлся медленно-медленно, а на лобовом стекле трещина от камля — расползлась, как паутина. Субин и Ёнджун поднялись по ступенькам, зашли в пустую коробку. Сели к окошку, друг напротив друга, их колени почти соприкасались. Трамвайчик прокатился дальше по вечно-предсказуемому пути. В шуме колёс Субин почему-то слышал умиротворения. Если говорить на чистоту, ему нравилось кататься в трамваях, особенно ночью, в одиночестве. Никого больше не было рядом с ним, и Субин проваливался в своё уныние, которое пожирало кости, мышцы, смуглую кожу. Со временем Субин даже прекратил как-то стричь и укладывать волосы — они просто отрастали, еле держали подобие формы. Будь его воля, Субин лёг бы на землю и лежал, пока черви не придут грызть его тушу, но кто-нибудь обязательно помешает, попросит встать и свалить подальше. А ещё долго так лежать, где-то месяц придётся. Однако с каждым днём Субин был всё ближе и ближе к этой задумке, даже записку написал — она хранились под подушкой.       — Знаешь, Субин, мне так хочется любви, — сквозь шум послышался мягкий тембр, от которого у Субина не было укрытия. — Но не такой любви, о которой пишут книжки. Книжки эти бульварные всех нас путают и мозги пудрят. Мне кажется, я люблю всех людей, просто в какой-то момент они меня разочаровывают, и я вычеркиваю их из своей жизни. Любовь так прекрасна — она исцеляет людей. Не всех, очевидно, но некоторых точно. Бывают люди — ходячие свалки, их уже никакая любовь не спасёт, они её только отравят. Ох, как же хочется любви, человеческой и милосердной, достало меня быть покинутым и измождённым. Сердце просится в объятья чужаков каждый день. Субин, а тебе хочется любви?       — Нет.       — С чего так?       — Я уже не умею любить.       — О, так ты здесь главный страдалец, — повёл бровью Ёнджун. — Кто ранил тебя, нежное создание?       — Никто. Я сам себя ранил.       — И зачем врёшь?       — Кто ты такой, чтобы знать обо мне истину? Озабоченный дурак, ничего не стоящий на белом свете.       Ёнджун не на шутку распалился. Он быстро снял пальтишко и с силой швырнул его в лицо хозяину.       — Какой же ты гадкий, Субин. Зря я с тобой поехал, надо было идти домой. Но раз я тут, то доберусь до халявной выпивки. Хочу забыться, а на тебя мне срать с высокой колокольни.       — Что, деньги кончились, умник?       — Да, и я не стану это скрывать. Хочешь записать меня в бляди — записывай, мне не стыдно. Стыдно быть тобой: гнусным ворчуном, всем вокруг недовольным и бездейственным. Из-за таких, как ты, у нас ничего не меняется. Стагнация — крах человечества. Чёрт, ты испортил моё настроение.       — Уверен, что именно я? — равнодушно сказал Субин, уложив на коленях плотный материал. — Сам-то чего ревел? Настолько сильно любви хочется?       Трамвайчик замер по приказу светофора. На лице Ёнджуна отражался едкий красный свет, но следом, как по велению чуда, сменился на зелёный. И вот снова на его помутневших белках начали собираться слёзы. Ёнджун упорно держал их, не желая отпускать, но ресницы всё же смахнули надоедливые капли. Слёзы полились по щекам, впитались в джинсы, попутно разбиваясь о тощие руки.       — Хочется, — в речи Ёнджун не было ни намёка на обиду, только искренность. — Валяй, смейся надо мной. Ничем уже не удивишь.       Но Субин не стал смеяться. Его кольнула обиженность на самого себя. Ёнджун во всём был прав, потому Субин злился на него. Субин не любил, когда его личность насквозь видна, но от Ёнджуна не получалось спрятаться. И не возникало потребности, если откровенничать. Ёнджун всё равно скоро исчезнет из жизни Субина так же внезапно, как и появился. Пусть смотрит, пусть гадает. Ничего там не найдёт, в этих кусках побитых стекляшек. Наверное, душа Субина могла обрести облик бутылки амаретто... Что за дерьмо, о чём он вообще думает? Совсем поехал головой...       Амаретто, амаретто... Элегантное слово, и так уже повелось, что единственная элегантная вещь в жилище Субина. Он еле дверь открыл — замок заедало, но это и хорошо, наверное, так грабители точно не взломают. Они разулись, наступая на пятки обуви, неопрятно сбросили пальтишко на шаткий комод. Из кармана выпала парочка билетиков — они улетели на пол, никем не замеченные. Ёнджун быстро ориентировался в небольшом пространстве. Он прошёл по скрипучему полу прямиком на кухню, развёл руками огромные бусины в дверном проёме — они звонко стукнулись друг о друга, почти шлёпнули Субина по носу. Ёнджун с интересом рассматривал комнату, провёл пальцами по облупившимся обоям. Его руки, где расположились окровавленные мозоли после работы, выдвинули первый ящик кухонной тумбы. Ничего интересного не обнаружилось: скопище зажигалок, которые Субин покупал, забывая. В следующем отделении валялись специи, рассыпалась розовая роль, подаренная некогда близким родственником, коего в живых давно не наблюдалось.       И вот, добравшись до навесного шкафчика, Ёнджун нашёл за створками разные виды напитков. Он вчитывался в этикетки, а затем улыбнулся, когда нашёл заветное амаретто. Пробка освободила горлышко, Ёнджун просто-напросто отпил прямо так, залпом несколько глотков. Казалось, ему нипочём обжигающие градусы, настолько омерзительно смотрелась жизнь для него. Закончив лакать заманчивый яд, он обернулся. Субин достал сигарету из пачки, вложил в чужие губы, словно делал так тысячу раз. Огонь подпалил осыпающийся табак, и вот Ёнджун опять вдыхал смог в свои чернющие лёгкие. Субин тихо разглядывал дрожащие ресницы на прикрытых глазах, спадающую малиновую чёлку и мельтешащую от сердцебиения серьгу. В доме Субина пахло древностью и пылью, особенно от диванных подушек — запах сладковатый, уютный даже, если не знать, что так пахнет разрушение старостью. Под потолком поселилась тёмно-серая плесень — дышать ею нельзя, но и воздухом за окном, в теории, питаться не нужно, однако все делают. В окно однажды прилетел камень, когда назойливые соседи устроили потасовку. Вопрос разбитого стекла решил прозрачный скотч — он многое спасал в нищенских апартаментах.       На скоровородках ржавчина, у кружек откололись ручки, и каждая тарелочка, каждое блюдце в квартире имели россыпь трещинок от удара. Субин не был любителем крушить да ломать, временам головокружение заставляло ронять хрупкие вещицы. Невозможно вести здоровый образ жизни в городе, который пропитан выбросами с заводов, где вода течёт по ржавым трубам и разит мертвечиной. Хочешь не хочешь, но так же покроешься налётом, если не снаружи, так изнутри точно. Ёнджун читал этикетку зачем-то, может, хотел узнать состав, а может задумался просто. Субин не мог долго размышлять — его сознание напоминало лёд, который с тяжестью пыталась растопить разгоречённая кровь. В душе Субина остались в итоге лишь злость, обида и тоска, которые он не выпускал, отправляя себя изо дня в днь. Увы, иногда душевная кислятина вырывается наружу, снося людей рядом. Так и случилось, когда Субин практически вырвал из рук Ёнджун бутылку и отшвырнул её на пол. Стекляшка разбилась вдребезги, напиток растёкся по кривому полу. Ёнджун ошарашенно уставился на останки амаретто, когда Субин схватил его за плечо и развернул, повалив животом на стол. Сигарета вылетела их рук, Ёнджун еле соображал — всё случилось так быстро. Он так же резво развернулся и влепил тяжёлую пощечину владельцу дома.       Голову Субина отбросило, и следом Ёнджун вцепился в дрожащее горло и пригвоздил к дверце холодильника. Он сжимал глотку Субина, будучи настолько в ярости, что не испугается только бессмертный. Субин, неожидавший такого выпада, зацепился за зрительный контакт. Зрачки Ёнджуна в миг обрели искры разочарования, предательства. Всё также сжимая чужое горло, он чуть наклонился и прошипел:       — Думал, я стану грушей для битья? — малиновая чёлка потеряла свою форму, в беспорядке съехала на лицо. — Кем ты себя возомнил? Милый, не смей трогать меня без разрешения, если не хочешь получить по морде. Я был так добр с тобой, но всё может закончиться сиюминутно. Что за роль ты играешь? Кто ты? Я вижу притворство, ты не спрячешь от меня настолько очевидное враньё. Может, твоим прошлым сучкам и нравилось это пресловутое доминирование, построенное на шатком эго, но я не твоя сучка. И снова, кто ты? Жалкий мальчонка, недоношенный троп пустых фильмов, вот ты кто. Бестолочь.       Ёнджун убрал руку, и Субин тут же завалился вперёд — настолько крепко его прижали. Субин накренил голову, волосы прятали стыдливое лицо. Он стоял там, словно провинившийся щенок, не в силах выдавить из себя ни слова. Его уши стали багровыми, но не от страсти. Вероятно, впервые за несколько лет он испытал настолько объёмные чувства: самоненависть, позор и умственную резь. Его затошнило в тот же миг от собственного образа падали и псевдо-мученика. Пробыв годами за пределами человеческого сочувствия, Субин забыл, что это такое — быть живым. Ёнджун вернул своё внимание к сутулой фигуре, когда услышал слабые всхлипы.       — Я не хотел этого всего. Я просто родился на свет и даже мир не видел. Я не видел ничего, кроме этого места. Это место — моя тюрьма, которую требуют называть домом. Я ненавижу... оно заперло меня и сделало изгоем. Я заслуживаю жизни такой же, как и все остальные. Я заслуживаю хотя бы немного счастья, но я должен всё существование бороться. Зачем я вообще родился здесь? Здесь гиблая плешь, она сделает меня мразью. Я просто хочу жить, любить и дышать. Но я не могу. Я больше не хочу быть тут. Ничего не осталось, и скоро даже моих сил не останется. Почему всё так? Почему я должен жить так? У меня даже не было шанса, никогда. Я всегда пытался, я пытался, пытался, пытался и пытался, но всё без толку. Я пытался годами, с самого детства, я пытался, но ничего не вышло. И вся моя жизнь такая. Я устал пытаться. Больше ничего не хочу, больше ничего не нужно. Почему моя жизнь должна быть сплошной борьбой? А затем ещё и это говно сверху падает, и теперь я должен бороться ещё с ним? Откуда мне взять столько сил?! Откуда?! Я всего лишь человек, я умираю заживо много лет, и ни одна скотина не помогла, а теперь я должен бороться упорнее, бороться сильнее, но ради чего? И почему только я?! Почему всегда требуют с меня, пока другие делают ровным счётом нихуя, но именно я должен кинуться грудью на амбразуру и сдохнуть? Потому что меня не жалко пустить на росходники, и им лишь бы свои жопы защитить. Но я живой! Я хочу просто жить без этого уродства, гори оно всё ебаным пламенем. Почему Всевышний не сжалился надо мной хотя бы чуть-чуть? Я ведь... Я ведь... Я ведь даже море не видел. Хваленое море, там, за лесами. И теперь я должен умереть, потому что кто-то так сказал. У меня семьи не было никогда, что мне защищать? Себя? Я себя ненавижу сильнее всего на земле. У меня даже нет денег на таблетки, да и эти ебаные таблетки ничем не помогают, они пустые и бесполезные, как эти люди вокруг нас. Всё это — замкнутый, бесконечный круг, где я очередная пешка со сроком годности. А когда он выйдет, меня выкинут и сожгут. И, в целом, скорее бы. Один я ничего не изменю, сил нет тащить за собой всех лентяев и придурков. Я ненавижу богатых подонков, которые думают, что всё в жизни просто. Уёбки даже не понимают, о чём говорят, и как ты объяснишь это тупицам без критического мышления? Они рушат этот мир, а я получаю все шишки. Я теряю свою жизнь, теряю свои возможности. Считаешь, мне нравится быть тряпкой? Считаешь, я добровольно откажусь от счастья? Как хоть кто-то может желать быть ничтожеством в здравом уме? Мне нужна помощь, и я вопил о ней четверть века, но никто не слышал. И спустя столько лет, я всё ещё нуждаюсь в помощи, но теперь с меня требуют невозможного. Мою душу радует встреченный на улице кот, а отныне и его нельзя найти. Вокруг только запреты и никакой свободы. Я больше не могу пытаться. Я иссяк как человек. Я мёртв.       — Ох, милый...       — Сколько можно? — слёзы градом скатывались по скулам Субина, падали на тот же пол, куда рухнуло амаретто. — Сколько можно? Сколько можно, сколько...       Гонения сменились на сострадание. Ёнджун прижал его к себе, в самые тёплые объятия, которые возможно вообразить. Подтолкнул его голову так, чтобы она улеглась на плечо, и слёзы впитывались в ткань одежды. Плач нарастал, как водопад разбивался о камни. Всё то, что сидело глубоко под сердцем, решило кинуться в бегство через горевания. Больно, страшно, так знакомо... Ёнджун видел разбитых персон столько раз, что не хватит пальцев на пястьях, придётся до конца бытия считать. И дочего же горько понимать, скольких он встретит далее. Все те чувства, что томились в разуме Субина, были отражением разуму Ёнджуна. Он ощущал то же самое, словно их мука в прошедшем была одним целым, затем раскололась, растерялась. Настолько сильная тяга к другому человеку, и вовсе не похотливая, а чистая. Ничего не осталось от дурмана вечера, где вульгарность переливалась через края стаканов. Суть сменилась на молчание и всхлипы.       — Милый, я понимаю тебя, как никто другой, — Ёнджун прислонился виском к макушке Субина, продолжая поглаживать его затылок. — Столько дорог было пройдено моими ногами, удивительно, что они до сих пор ходят... Трудно в это поверить, но дороги заканчиваются. Ничто не вечно, всё всегда меняется. Знаешь, почему так жутко сейчас? Ты идёшь по дороге гнилой и затхлой, и так долго, что уже не веришь в существование дороги цветущей и солнечной. Это нормально, человеческая голова так и работает — временами мы теряем надежду и веру, но не стоит доверять своей голове — она лжёт. Она твердит, что ты зашёл в тупик, но на самом деле ноги всё ещё несут тебя вперёд и тупика нет — только бесконечное движение вперёд по терновникам, что меняются местами с пионами. Я знаю, это тяжело — идти через колючки, получать новые раны раз за разом. Но как бы странно это не звучало, ты должен чувствовать боль. В отрыве от влияния чужих мнений, криков и нападок, ты должен сохранить в себе эту боль, чтобы она напоминала о человечности. После убийств боли в себе люди начинают убивать других людей. Они больше не чувствуют её, не знают, забывают и думают, что и другие потерпят, другие забудут. И с тех пор убийцы оборачиваются животными, это больше не люди. А ты человек, своими слезами доказываешь живность мыслей и плоти. Мой милый, я бы так хотел тебе помочь, утащить туда, где нет этих изменчивых дорог и страшного будущего, но правда в том, что жизнь нестабильна. Всегда будет что-то случаться, всегда мы будем терять и получать, плакать и смеяться, умирать и воскресать как личности либо как цивилизация. Тебе не хватает поддержки, и потому ты ломаешься, думаешь, что мир против тебя, и в твоей действительности так и есть — все ушли. Однако действительность меняется, когда признаёшься себе в своих слабостях и ошибках. Когда сможешь простить себя, позволишь себе снова дышать и не оглядываться назад, ты обретёшь таких же друзей, любовников, близких. Прости, что уговариваю продолжить тяжкий путь, но терять тебя, едва мне знакомого и далёкого, совершенно не хочется. Я верю, что ты важен, и верю в твоё будущее, построенное руками в треморе. Начинать что-то врегда сложно, но помни, что изменчивость жизни в один день сработает тебе на пользу. Всё-таки, Госпожа Меланхолия не единственная, есть и Госпожа Удача. Ты устал, сокровище. Усталость и не такое с людьми творит, нужно время ожить, научиться вовремя замечать направления и развилки. Развилки — всегда риск, но порой риски стоят всех опасений. А если так посудить, завтра ведь не конец света. Мы снова проснёмся, снова позавтракаем, закурим, соберёмся на работу и учёбу, и наши проблему соберутся с нами, да только они не настолько сильные, чтобы остановиться нас. Мы ещё так молоды, совсем не умеем жить. Мудрость приходит с годами, не к каждому, но приходит. Дай себе время, дай себе разрешение ошибаться и плакать. Хорошо? — не дождавшись ответа, Ёнджун хмыкнул. — Ну же, зайчик, договорись со мной. Я же такую речь выкатил, не зря ли?       — Не зря, — Субин ответил, пока его дыхание сбивалось истерикой. — Мы договорились. Хорошо. Прости, я не должен был реветь...       — Не надо за такое оправдываться, лучше извинись за херотень, которую прежде выкинул.       — Извини, — Субин начал дышать медленнее, пытаясь унять рывки диафрагмы. — Я не хотел. Я ничего этого не хотел.       — Знаю, знаю, милый, — приподнял подбородок Субина, Ёнджун изучил следы от минувших капель. Его пальцы принялись растирать слёзы, прогонять их прочь. — Надо умыть твоё красивое личико. Душевные порывы измытывают, не так ли?       — Я не думал, что всё вывалю на тебя.       — В жизни так бывает. В жизни вообще всякое бывает, ты удивишься, когда посмотришь дальше своего мыльного пузыря. Где у тебя тут ванная комната?       Щёлкнув по выключателю, Субин переступил порог первым. Под потолком висела ничем не скрытая лампочка, жёлтый свет заполнил пространство вокруг себя. Такая неприглядная квартирка досталась Субину от дедушки, что ушёл из жизни около года назад. Дед был настоящей занозой во всех местах, ненавидел каждого человека в семье, но в итоге сжалился над внуком. Решение покойника принесло ещё больше раздора в жизнь Субина, в итоге от него отвернулись все члены семьи. Квартирка в плохом состоянии, а в ночном клубе много ему не заработать. Субин, конечно, мог бы поискать работёнку получше, но везде они что-то требуют: то им подавай компьютер, то переезды чёрт пойми куда каждую неделю, то просто мошенники вербуют в свои сети. Субин сдался, опять же, это была его самая рабочая тактика.       — Если честно, выглядит даже стильно, — произнёс Ёнджун, осматривая случайным образом прилепленные плитки к стенам. — Так сразу и не скажешь, что дело в малой зарплате. А ведь богатые люди специально одеваются как бедные и делают вид, что у них денег не очком жуй.       — Очком жуй, — рассмеялся Субин, повторяя. — Какое интересное выражение.       — А, это... Я просто книги читать люблю.       — Неужели в книгах такое пишут?       — В книгах и не такое пишут, Субин, ты удивишься.       — Ладно, поверю тебе.       Ёнджун открыл кран, оттуда хлынула ледяная вода. Конечно, убрать отёки за пять минут не выйдет, но хотя бы символически освежиться не помешает. Пока Субин возился у раковины, Ёнджун раздвинул двери душевой. Наверное, это была единственная новая вещь в жилище, кое-где ещё торчала неоторванная плёнка. Он забрался внутрь стеклянной коробки, края джинс тут же промокли от скопления жидкости на дне, да и носки тоже — об их сохранности Ёнджун совершенно не думал. Крутился под странной ерундой, название которой Ёнджун не знал, из одного краника на него рухнула капля проточной водицы.       — Эти дырки называются элементарно «душ»?       — Да, — Субин подошёл ближе, заглянул в стеклянный куб. — Возможно, конечно, есть другие названия, но мне плевать. — Солидарен, — оборачиваясь, Ёнджун провёл фалангами по нескольким кнопкам. — А как включить?       Субин подумал немного, прежде чем повторить поступок своего гостя. Стоило только Субину подойти к крану, как Ёнджун закрыл позади него двери с хитрой ухмылкой. Вот так просто Субин попал в ловушку, и также просто не мог сбежать из-за нежелания. От Ёнджуна не хотелось убегать, напротив — утонуть в эфимерном плену требовало разбитое сердце. Повернув кран, Субин позволил прижать его к стене кабинки и целовать, пока вода обрушилась на макушки. Ёнджун был настырным, в какой-то степени изобретательным. Он даже не раздел Субина, но уже сумел вознести его на облака блаженства. Дело тут, скорее, в личности, которая невероятно заводила Субина — он своего рода фетишист или настолько изголодался по доброте, что путал благодарность с вожделением. Тесно прижавшись друг к другу, они словно боролись, пытаясь пробить скорлупу простого человеческого существования и слиться воедино. Тело? Плевать на него, изголодалась именно душа.       Именно душа просила больше поцелуев, больше физического контакта. Будучи в туманной пелене, Субин плохо следил за временем. Он не мог глубоко вдохнуть из-за пара от кипятка. Субин лишь чувствовал чужое присутствие, руки на своём теле, стимулирующие нервные окончания. Чувствовал одежду, прилипшую к туловищу, и посторонний язык в своём рту, ласкающий подобного ему. Субин чувствовал слюну, которая сбежала, огибая губу и подбородок, и отчего-то мерзость заводила ещё больше. Тепло человека рядом грело сильнее кипятка из душевой. Субин обнял Ёнджуна за плечи, буквально повиснув на нём, когда ладони умышленно сжали оба члена. То произошло молниеносно, без яркости и фанфар. Так всегда и бывает, когда разум страдает — нет в обычных вещах прошлого удовольствия, нет желания остаться на подольше.       — Я ещё ни с кем в душе не развлекался, — хрипло сказал Ёнджун, пока смотрел в звёздное небо с небольшой лоджии.       — Разве это развлечение? Потёрлись друг о друга, устали, опять жрём градусы и курим отраву.       — Пессимизм — твоя беда, наша связь хотя бы случилась, — Ёнджун отпил из своего стакана, пока сидящий рядом Субин открывал бутылку ножом. — Могло быть и лучше, конечно, но мы хотя бы встретились. Знаешь, как говорят: «Важен не финал, а путь».       — Ты будешь так себя и меня успокаивать? — Разумеется, секс-то не важный получился, — они оба расхохотались, смачивая горло хмельным. — Но я очень рад, что встретил тебя. А если так подумать, финал на то и финал, после него ничего нет. Ну, если не брать во внимание новый старт. И, раз так посудить, самое интересное между началом и концовкой.       — Мне, что, каждый день заново начинать?       — Да, — кивнул Ёнджун. — Каждый день по той же схеме, где важен не результат, а процесс. Скажу честно, мне нравится разгар прелюдий и близости, а кульминация, разумеется, важна, но кульминация без прелюдий сухая и оставляет ощущение вроде «Лучше бы её и не было». А неудачи... Они случаются у всех, это так же нормально, как и везение. Не отчаивайся так просто, лучшее только впереди.       — Как и худшее.       — Конечно, это ведь жизнь — тут всего хватает, иногда даже поровну. Но главное — всё будет хорошо, просто доверься мне ненадолго, и сам всё увидишь.       Субину больше ничего не оставалось, кроме как согласиться. Либо он устал, либо упал настолько, что цеплялся за любые инструкции извне. Ночь прошла спокойно, в обнимку с незнакомцем под тёплым одеялом. Возможно, их навещали клопы, попытались покусать, но следом передумали. Однако, проснувшись утром, Субин оказался в кровати единственным. Он провёл несколько раз рукой по пустующему месту рядом с ним, с трудом разлепил отёкшие глаза. Ёнджун пропал, сдержав данное обещание. Ёнджун ничего не оставил, напротив, даже унёс с собой: потрёпанное скитаниями пальтишко больше не принадлежало Субину. Какая глупость, и почему-то Субин улыбнулся. Субин не знал, встретит ли Ёнджуна снова, но в тайне надеялся, что однажды их пути опять пересекутся. Верите или нет, но в тот день вышло весеннее, жаркое солнце. То самое солнце, которого так должно ждал Субин.