Вечернее

Дин лежит с закрытыми глазами, спит. Рот приоткрыт, одна рука вытянулась почти что по швам, нога трогательно свисает с кровати. Лицо разглажено, будто и не было той морщинки между бровей, упрямо поджатых губ. Вторая рука цепляется за одеяло — от этой картины болит и хрустит что-то внутри. И пусть пистолет под подушкой, шрамы спрятались под одеялом, а Диново естество снова спрячется под футболками и рубашками, куртками, ножом в сапоге… Сейчас — здесь и сейчас, он трогательно беззащитен, почти как ребёнок, открыт — и Сэм отводит через силу взгляд так, будто видит что-то неприличное. Завтра Дин снова спрячет самого себя в дальний угол и будет катать, как в море, на волнах правды и лжи, но сейчас Сэм скользит к нему под одеяло. Кулон сполз куда-то назад и блестит оттуда серебром, нить от него — черна и свята одновременно. Дин сонно выдыхает и перекатывается на бок, утыкается лицом куда-то младшему в плечо — в этот момент сердце Сэма готово остановиться, а он — принести его Дину на блюдечке с золотой каёмочкой. Дин, конечно, его не примет, неодобрительно нахмурится и велит прекратить маяться дурью. Сэм улыбнётся и послушается. А Дин мягко, украдкой потом поцелует его, будто опасаясь захлебнуться в собственной нежности.