Вечернее

«Я пришел сюда, чтобы пропасть, Не ищи меня — это напрасно»

И Сэм смеётся на загар, что золотом отливает кожа, на расстёгнутую сверху на несколько пуговиц гавайскую рубашку и широкую, беспечную улыбку. И Сэм улыбается на еле видимый из-за цветных стёкол очков блаженный прищур, расслабленную, ленивую линию рук, руки за головой и шёпотом напевающие что-то губы. И Сэм смотрит на него, как на божество, потому что порой кажется что он им и является, что этот взмах ресниц подымает песчаные бури, хмурый выгиб бровей — штормы в море, а ласковый, едва слышный смех — мягкие, резвящиеся волны после, с визжащими от восторга детишками в надувных кругах и чайках, ныряющими в воду за рыбинами, вдали. Будь он богиней — Сэм неизменно бы клал к ногам мраморной статуи острые розы в возведённом им же храме. Будь он Цезарем — Сэм бы просто стоял, сложив руки, за его спиной и любовался бы игрой солнечных лучей на лавровом венке. Он — раскалённая солнцем брусчатка, смех, танцы и стук каблуков с платьем, кружащемся по ветру, хмельным туманом и каплями вина. Он — цветной витраж в религиозной церкви, и он — разбитая святость в пылу борьбы, сок винограда в ладонях, усмехающиеся губы, сцеловывающие его с пальцев. Пересветы солнечных лучей, шум от редко проезжающих машин, вечно живой, вечно шумящий, выгрызающий в памяти место под солнцем благодаря своей неповторимости приморский город. И дикие цветы на крутом склоне, ради которых он свесится, грозя упасть, будто бы знает, что смерти нет для его шальной головы, и он усмехнётся, и протянет зажатый в поцарапанной ладони алый мак и дивное переплетение розового с небесно-голубым, название которых цветков не знает даже Сэм. И Сэм улыбнётся, и поблагодарит, умудряясь выдать трепет одной фразой, и он фыркнет и ласково поддразнит девчонкой. И Сэма схватят за руку и воодушевлённо потащят в самый центр толпы, а потом они так и попадут под крещение потоками ливня, в рубашках на голое тело, тонких джинсах и длинных промокших волосах. И они — точнее он, а сам Сэм будет просто умилённо наблюдать — побегут лазать по руинам, и он залезет на самый верх с видом победителя, и свесит ноги, и высунет шутливо язык, одним своим существованьем опровергая всё святое. А потом он спрыгнет, вытерет каменную пыль о и так испачканные джинсы, залихватски махнёт рукой, подзывая — Сэм, как всегда, послушно подойдёт — и его светлый лик будет не знать ни боли, ни зла, и они присядут на увитые изящной резьбой стулья на каменной мостовой, будут переплетать под трёхногим стеклянным столиком руки, и выйдет улыбчивая дама с волосами цвета пламени, он неизменно ей отвесит комплимент и попросит чашечку кофе. И та засмеётся, заведёт за ухо выбившуюся из пучка прядь, и принесёт десерт в подарок, а на салфетке около пироженого — будет изображена дикая кошка, жмурящаяся почти как он.