Аллергия на ромашки

      Подготовка к празднику цветов высасывала из Антона все силы. Именно ему поручили составлять отчёты об использованных горшках, взятых костюмах, париках и декорациях для концерта, из-за чего парень последний уходил из школы, чтобы не упустить какую-нибудь досадную мелочь, как вчера. Ну пошёл он домой пораньше, он ведь не знал, что кто-то захочет добавить на фон небольшой сценки нарисованное дерево, что повлекло за собой недосчёт учителем баночек краски. А виноват кто? Правильно — Петров. И чего эти актёры так долго репетируют? Не могут пару фраз запомнить…       Антону было не понять мучений ребят, поскольку сам он никогда на сцене не светился, поэтому раздражение накипало в нём с каждой минутой всё больше, пока от недовольства, наконец, даже живот заурчал. Надо признать: вот это действительно было виной парня — он не ел ничего уже часа четыре, а растущему организму требовался сытный ужин. Такового раздобыть в полупустом актовом зале не представлялось возможным. Но, к его счастью, отец не изменял своей привычке подкидывать ему в портфель что-то съестное — Антон был уверен, ведь тот утром точно «случайно» сделал пару лишних бутербродов.       Парень полез в глубины своего рюкзака, где и чёрт ногу сломит, но кроме еды, заботливо упакованной в фольгу, там обнаружилась странная бумага, которая при более детальном рассмотрении оказалась целым конвертом.       — Что это? — растерянно пробормотал Петров, внимательно разглядывая находку.       Сегодня утром в его портфеле такого точно не было. Светло-зелёный конверт был аккуратно заклеен скотчем, на нём не было написано ни слова, так что понять хотя бы, предназначался ли он Антону, было невозможно. Парень с минуту помялся, вертя предмет в руках, словно на нём можно было найти чужие следы, но ничего нового не увидел. В конце концов, любопытство взяло верх и одним, не самым деликатным движением тайна была вскрыта. Внутри лежала небольшая бумажка, сложенная вдвое.       Отчего-то сердце Петрова забилось сильнее, словно предчувствуя что-то важное, но хорошее или плохое — он пока не знал. Липкими пальцами Антон развернул записку, позабыв про какой-то голод.       

***

            Вчера вечером       Рома сидел за Бяшиным столом и грыз ручку, пытаясь понять, что вообще пишут в таких ситуациях. «Ты мне нравишься» — оригинально, ничего не скажешь. Нет, раз уж ему выпала возможность нормально высказаться, без лишних ушей и свидетелей, надо ей воспользоваться и вложить в текст больше, чем просто «ты мне нравишься, а ещё я временами на тебя дрочу». От промелькнувшей мысли хулиган мигом покраснел — вот уж чего точно Антону знать не обязательно.       — Ну и чего ты титьки мнёшь, на? — негодовал бурят, рабочее место которого нагло заняли и прогнали на кровать, — Пиши уже.       — Цыц! — сразу заткнул друга Рома, — Я вдохновение ищу.       — Бля-я-я, иди его дома ищи тогда, заебал, честное слово, на, — заныл Бяша, отчаянно опуская голову на колени.       — Да тихо, говорю! — Пятифан, наконец, собрался с мыслями, и ручка опустилась на листок. Не могу поверить, что ты это читаешь, но раз уж начал — сделай до конца.       — Пиздец, ты будто угрожаешь ему, на, — фигура друга неожиданно выросла за спиной. Пожалуйста.       — То-то. Я просто надеюсь, что ты не разочаруешься, потому что за четыре года дружбы стал пиздец…       — Ало, ты письмо с признанием пишешь или предложение потрахаться на заборе? Давай покультурней как-то, на! — вдруг возник Бяша.       Рома недоуменно поднял бровь, переводя взгляд на друга, словно тот сейчас сказал, что закончил год на отлично. Это точно Бяша? Может, подкроватный монстр утащил его в своё логово, а потом подменил? Лицо бурята выражало максимальную серьёзность, это ещё больше смущало.       — Ладно… — сдался Пятифан после минутных переглядок, зачёркивая мат.       …чересчур важным для меня. Точнее, в последнее время я чувствую, что мне уже недостаточно просто быть друзьями, меня иногда словно магнитом тянет взять твою руку, разве это нормально? Я не знаю. Когда ты переехал сюда, сразу стало понятно — ты другой, не в плохом смысле… и я теперь тоже живу, будто не по своим правилам, наверное, поэтому мысли и путаются…       — Нифига ты разошёлся, на! — присвистнул бурят, — Ромк, а я и не знал, что ты такой романтик.       В голосе друга читалась насмешка, но Пятифан постарался это проигнорировать — только на нужный лад вышел! Это даже хуже сочинения по литературе: в нескольких строчках выразить чувства, накапливавшиеся годами, нереально. Отчего-то мне кажется, что ты меня не отвергнешь, поэтому я хочу сказать… ты мне нравишься.       

***

      Подписи ни в конце, ни в начале не было, только кривенький рисунок ромашки, словно жирная точка после такого душеизлияния. Петров сидел красный как рак и уже готов был заплакать от того, насколько тронуло его это письмо. Кто-то действительно… испытывает подобные чувства к нему? Будто не веря в реальность происходящего, Антон оглядел свои руки: широкие ладони, тонкие пальцы и выступающие вены. Сейчас бы сюда зеркало, хотя парень и без этого помнил свою невзрачную внешность, и то, наверное, только потому что был вынужден любоваться ей день ото дня в течение шестнадцати лет. Невероятно, что это могло кому-то понравиться… а вдруг и правда не могло? Вдруг это глупый розыгрыш? Но тут не было никакого предложения встретиться и поговорить, чтобы высмеять его на глазах толпы. Однако спокойно порадоваться он не мог, кое-что всё же беспокоило. Кто автор? На его личность вообще ничего не указывало. Парень ещё раз пробежался по немного косым строчкам, потому что во время первого прочтения в его голове всплыло всего пару образов, но нужно было хоть одно подтверждение.       Текст был обрывистый, мысль в нём петляла, словно человек, писавший его, сам не был уверен, что хочет сказать, однако эта деталь и придавала оттенок влюблённой наивности, доказывая, что это не чья-то шутка, по крайней мере так хотелось думать Антону. И всё же, кто отправитель? На самом деле, по содержанию даже пол нельзя было понять… Одна единственная указка — Петров и автор письма дружат уже четыре года. В таком случае, круг подозреваемых резко сужается всего до трёх человек: Рома, Полина и Бяша. В вероятность, что автор письма — последний кандидат, вообще не верилось. Бурят был настолько же далёк от дел любовных, как Москва от Камчатки, и поэтому ему было гораздо комфортнее с Олей — оба морщились, завидев целующуюся пару.       Впрочем, Рома в этом плане не далеко ушёл от Бяши. Нос он, может, и не морщил, но… Антон поймал себя на предположении, что Пятифан — гей. С этого стоило начать, а не пытаться мешать хулигана с такими как он. Узнал бы Ромашка… вставил бы по самое не хочу и совсем не в том смысле, который частенько представляет Петров, оставаясь дома один.       К слову о ромашках, у Антона ведь буквально вчера с Полиной состоялся весьма занимательный диалог. Они разбирали гирлянды в классе Лилии Павловны, разговор вполне объяснимо зашёл про их любимые цветы. Петров сначала немного растерялся, первой мыслью было, что у него нет такого растения, но потом он вдруг вспомнил. Да, ни один цветок не вызывал в нём трепет одним своим видом или запахом, зато была ромашка. Да, она теряется на фоне других пёстрых трав, но всегда-всегда вызывает волну тёплых воспоминаний… о Роме. Антон никогда не забудет, как несколько часов гонялся за другом, который настолько хотел понравиться его сестре, что готов был оказаться на грани анафилактического шока. Глупо настолько же, насколько мило…       Итак, он отвлёкся. Вчера Полина узнала о его любимом цветке, поэтому подписала письмо ромашкой. Вроде логично, но что-то не состыковывалось, вот только Петров не мог понять что. В любом случае других вариантов нет, поэтому Антон сглотнул вязкую слюну, морально готовясь к предстоящему серьёзному разговору с подругой.       

***

      Следующим утром Рома пришёл в школу на ватных ногах, от любого приветствия со спины его сердце пропускало удар, но он изо всех сил старался не показывать волнения. Перед Бяшей это не укрылось, поэтому бедному парню всего за пятнадцать минут влетело уже раз пять.       — Не буду тебе больше помогать, на, — бурчал бурят, потирая на затылке будущую шишку.       — Тихо, он идёт! — шикнул Пятифан, едва ли не вскакивая из-за парты.       В класс зашёл Антон, его лицо не было смущённым или таким же одеревенелым, как у Ромашки (на что тот почему-то рассчитывал), скорее, выражало спокойствие или небольшой мандраж, самую капельку, обычно так он выглядел перед какой-нибудь контрольной. Петров привычно поздоровался с одноклассниками, пожал руку Бяше с Ромой, от чего те еле скрыли шок. Зная Петрова, Пятифан был уверен, что, если Антон прочитал то письмо, точно должен был замаскироваться под помидор, но вот ситуация: он не отводил глаза в смущении, не облизывал пересохшие губы, не теребил край жилетки и смотрел прямо в глаза автору послания. Как Антон так осмелел за один вечер, интересно? Ещё плохо осознавая произошедшее, Ромашка подобрался — сейчас бы выглядеть, как идиот, перед объектом воздыхания, даже если такое определение Петрова его немного бесило. Ребята встретились изучающими взглядами, словно оба подозревали что-то неладное. Пятифан сжал кулаки, собираясь спросить, не получал ли Петров случаем какое-нибудь письмо, но тут в класс вбежала запыхавшаяся Полина. Весь запал пропал, когда Рома вспомнил, что кроме них двоих в помещении ещё куча людей.       Антон же, поняв, что друг не собирается начинать диалог, отвернулся к соседке по парте, а его лицо вдруг покраснело. Ромашка тут же нахмурился, молча наблюдая, как при беседе Петрова с Морозовой все те признаки смущения вдруг проявляются. От этого сердце болезненно защемило, рука автоматом потянулась к ножику-бабочке, который всегда покоился в глубоких карманах Пятифановых штанов. Даже если в школе им особо не попользуешься, он словно придаёт сил и уверенности.       — Может, он его ещё не читал, на? — шёпотом предположил Бяша, наклоняясь корпусом к Роме и складывая руки на груди.       Пятифан промолчал, всматриваясь в лицо Антона, который постоянно то открывал рот, то закрывал, словно рыба, выброшенная на берег. Парень не смог и слова вымолвить подруге, кроме приветствия. Определённо странное поведение.       В течение дня лучше не стало. Петров, кажется, специально избегал Ромашку на всех переменах, ну, или, наоборот, везде преследовал Полину. Девушку это абсолютно не волновало, она ходила по своим делам, попутно болтая с очкариком и другими встреченным подругами, видимо, совершенно не замечая, каким жирным шрифтом у Антона на лбу было написано «НАМ НАДО ПОГОВОРИТЬ». А может, она всё понимала, но не хотела ничего обсуждать? Этого Рома не знал, но одно подозрение закралось в его буйную голову: а не перепутал ли Петров автора письма?       Прошлым вечером Пятифан был готов бить себя в грудь от гордости за гениальную задумку. Малый круг людей понимает истинное значение ромашки для Антона, но Рома ведь оно и есть! Таким образом, даже если письмо попало бы не в те руки, чего хулиган на самом деле очень боялся, то неправильный получатель бы всё равно не понял, кто решил так опозориться. Но Петров! Он-то как раз и должен был понять… Это же так очевидно, так почему он сейчас бегает за Полиной, а не Пятифаном?       — Вроде умный, но иногда такой тупой, — отчаянно констатировал Ромашка, сидя в активом зале вместе с Бяшей и ожидая новых приказов Лилии Павловны.       — Согласен, на, — приятель развалился на зрительских стульях, едва не свалив с соседних крупный пакет, наполненный реквизитом для спектакля.       — Осторожно, лось! — Роме пришлось придержать сумку от падения.       Бяша устало вздохнул, нормально усаживаясь на доисторическом стуле. Парень бросил печальный взгляд на едва не рассыпавшийся реквизит и тут кое-что заметил.       — Ромк, я гений, — прошептал бурят, что-то вытаскивая из объёмного пакета.       — Хуений, — последовала моментальная реакция от Пятифана.       — Смотри чё нашёл! — Бяша не обратил внимания на оскорбление, в его руках оказался венок, но не из свежих цветов, а искусственных ромашек, предназначенный одной из девчонок из театрального кружка.       Рома недоуменно выгнул бровь, пока в глазах приятеля блестела гордость от своей задумки.       — Ты реально не понимаешь? — даже как-то расстроился бурят, — Ну смотри, надеваешь это, красуешься перед Антошкой, и тот сразу всё понимает… если только в глаза не долбится.       Пятифан с сомнением осмотрел украшение. План звучит очень даже неплохо, но ходить с венком на голове на глазах у всей школы…       — Антон! Тебя Полина звала, там помощь в чём-то нужна, — в проёме входа в актовый зал высунулась голова одноклассницы.       Парень стоял у сцены, заполняя какие-то бланки и советуясь с учительницей. На фразу девочки он поднял взгляд, в котором Рома точно заметил надежду, и кивнул.       — Буду через пять минут.       Ну да, вот и представился Антону шанс поговорить с Полиной с глазу на глаз… в животе скрутился противный узел. Пятифан ещё раз нерешительно посмотрел на венок в руках Бяши, а потом всё же напялил на макушку. Была — не была!       На еле гнувшихся ногах Рома приблизился к собиравшему вещи Петрову.       — Привет! Чем занят? — хулиган привычно хлопнул друга по плечу.       Антон вздрогнул, погружённый в собственные мысли. Парень поправил сползшие окуляры, улыбнулся Пятифану, а потом заметил его головной убор. Венок выглядел немного помято и нелепо, но на слегка покрасневшем приятеле смотрелся просто очаровательно. Петров потратил пару секунд на любование Ромашкой. Зачем он вообще надел это?       — А то ты не знаешь, — хмыкнул Антон, — Документы заполняю, а ты… зачем это?       Рома довольно улыбнулся и потрогал искусственные цветы, поправляя.       — Дырявая ты бошка, у меня ведь аллергия, — терпеливо начал объясняться хулиган, — Так что настоящие венки для меня почти смертельны…       — Не говори об этом, как о каком-то яде, если бы ты тогда его сразу снял, отделался бы одними соплями, а так нам с Бяшей тебя до дома пришлось тащить, — Антон сложил руки на груди, качая головой.       — Это не важно, — Пятифан прочистил горло, — Ну вот иногда хочется поносить всякое, мне типа, эм, нравятся ромашки.       Петров в который раз за этот короткий разговор припомнил письмо. Может ли быть, что отправителем действительно был Рома? Парень задержал взгляд на лице друга. Каждую бледную веснушку, каждую родинку и шрам он знал наизусть, время на запоминание было, но он не особо старался, это просто последствие бесчисленных молчаливых переглядок, где оба пытались найти в глазах напротив что-то большее, чем просто приятельскую заботу. Антон задержался на обкусанных губах Пятифана, захотелось облизать их, как он постоянно делал это со своими. От таких мыслей тут же стало совестно и безмерно грустно, где-то в глубине души Петров всё же надеялся, что отправитель — Ромашка, но местный хулиган вряд ли стал бы так перед ним распинаться, предпочитая зажать в первом попавшемся углу, по крайней мере, такой образ сложился в голове очкарика.       — П-понятно, — Антон запнулся, запутавшись в собственных мыслях, — Я пойду, меня там… звали.       Пятифан тут же помрачнел, лёгкая насмешливая улыбка пропала, парень поджал губы, окидывая Петрова разочарованным взглядом. Он не верил, что друг не понял. Такого ну просто не может быть, он ведь не идиот. Скорее… он просто не хотел вступать в прямой конфликт или не знал, как бы осторожно отшить хулигана. Что ж, у него в любом случае получилось, Роме больше не хотелось заниматься самоунижением, он отстанет. Бурлящая обида обожгла грудь, ладонь потянулась к ножику, но Пятифан вместо этого содрал венок с головы, посмотрел на недоумевающего Антона, хмыкнул и опустил убор на его голову.       — Шуруй, я больше не буду тебя беспокоить, — слова застревали в горле, царапали его, но Роме было жизненно необходимо сказать хоть что-то напоследок.       Очкарик не сопротивлялся украшению, хотя смена настроения Пятифана его слегка напугала, Полина наверняка уже заждалась. Скрепя сердце, парень попрощался с хулиганом и неуверенно покинул актовый зал.       Рома проводил его задумчивым взглядом, а потом до боли сжал кулаки. Внутри всё клокотало от боли и разочарования, не в Петрове, нет, скорее, в себе. В себе, что позволил неправильным чувствам накрыть себя с головой, но, куда их деть, он не понимал. Страшно. Все звуки в помещении вдруг стали громче, голова затрещала. Парень поморщился, сжимая ладонями волосы.       — Ромк, ты как? — рядом материализовался взволнованный Бяша.       Пятифан с минуту молчал, прислушиваясь к внутренним ощущениям, но чем больше он это делал, тем больше его тянуло блевать.       — Я… домой пойду. Скажи Лильке, что заболел, — севшим голосом попросил хулиган, нетвёрдой походкой направляясь на выход из актового зала.       Бурят коротко кивнул, хотел было предложить помощь, но хоть и бледный, Рома сейчас не выглядел человеком, желающим, чтобы ему помогали. В конце концов, Пятифан покинул помещение один, сжимая в кармане излюбленный ножик-бабочку.