Destroyer

Каждый раз перед отъездом в школу меня разрывает между двумя вариантами: либо убить себя, либо всех вокруг. Я хватаю огромную сумку и иду через кухню к задней двери. Тихо, словно мышка. Но у моей мамы-мачехи слишком чуткий слух. — Рих, позавтракай, — ее звонкий голос раздается по всему верхнему этажу. А я не завтракаю. Никогда. С тех пор, как научился выходить через заднюю дверь без завтрака. — Уже уезжаешь? — ее звонкий голос догоняет меня, и вот уже она стоит позади меня. Конечно, мам, пора бы уже и привыкнуть. Уже больше десяти лет я уезжаю после каникул на целый семестр. — Убери челку с лица, так же глаз совсем не видно. Понимаешь ли, мама, в этом весь чертов смысл. Тут же раздается громкий звон. Кажется, Ральфи снова опрокинул тарелку. Уже одиннадцатый год брату, а аккуратно убирать со стола так и не научился. Мама глубоко вздыхает и отправляется в сторону кухни на подмогу.       Поймав момент, я вылетаю в дверь и галопирую к остановке. Все такой же, как и всегда — голодный и с косой челкой на пол лица. Мама Забрина снова расстроиться, что не смогла меня проводить, но это лучше, чем бесконечные плаксивые прощания в конце каждых каникул. И, в конце концов, нам же разрешают видеться на выходных.       Мне часто жаль ее — мою маму. Я всегда звал ее мамой, хотя таковой она мне не являлась. Мне всегда было паршиво, что у меня должна быть мать. Моя родная мать покончила с собой. И не думаю, что из-за большой любви ко мне. И я не верил, что чужая женщина сможет меня полюбить, но отец был уверен, что Забрина сможет мне ее заменить. Так и случилось — она любила меня не меньше своего родного сына Ральфи, а я ее не меньше отца. Но иметь такого сына, как я, наверняка хреново, хоть она этого никогда не показывала. К такому разочарованию подготовиться невозможно. Я не такой храбрый и мужественный, как мой отец-военный. Я не такой умный и хозяйственный, как сама мама Забрина. Я даже не такой веселый и общительный, как Ральфи. А еще я никогда и не понимал, какого это — полюбить человека до беспамятства. И речь не о любви отцов и детей. Этот секрет истинной любви знал мой отец, он умел так любить, но он не успел передать этот секрет мне. Не знаю, насколько он любил мою биологическую мать, но Забрину просто обожал. *** Каждый раз отправляясь в свою «частную школу-интернат с углубленным изучением того и сего», я надеюсь, что автобус собьет меня и я погибну. Мама Забрина наверняка подаст в суд на водителя и получит за мою трагическую смерть куда больше денег, чем я заработал бы за свою трагическую жизнь. Только если адвокаты водителя не убедят судью в том, что моя жизнь все равно бы оказалась говном. Тогда бы они откупились бы от моей матери какой-нибудь страховкой или мизерной компенсацией.       Вообще я люблю школу. Но принятая в нашей школе система, по моему мнению, была верхом маразма. Гармоничная образовательная среда для раскрытия потенциала способных детей. Долгая история, традиции индивидуальный подход к обучению. Всестороннее развитие ребенка. Психологическая поддержка. Так было сказано в рекламном буклете, на который клюнули мои родители, выбирая мне школу еще много лет назад. Но достаточно пообщаться с учениками, чтобы понять, что никакой гармонией и не пахнет. Старшим поручали приглядывать за младшими. И естественно никто из них не питали большой любви к младшим, не заботились о них и не опекали. Они были для них спиногрызами и малявками. Но удивительным был только восторг, с каким относились к этим отвратительным старшеклассникам младшие. Старшие могли ими пренебрегать, могли над ними смеяться, малолеток это не отталкивало. Я и мои друзья сами были такими, а сейчас младшие смотрят на нас с таким же плохо скрываемым восторгом. Воспитатели и учителя переходили в разряд врагов после первого запрета или наказания. А наказывать здесь за любую шалость. Сначала нас учат ходить и говорить, а потом заставляют сидеть и молчать. Про индивидуальный подход и говорить нечего. Из индивидуального у тебя была только дотошность, с которой относились к каждому ученику. Учителя делали это постоянно и с особой любовью, не забывая ни про кого. В остальном все одинаковое — униформа, режим, программа, общие ванные и спальни. И люди. Вокруг вечная толпа людей, в которой твоя индивидуальность теряется. По поводу всестороннего развития не соврали. Тебе с самого начала придется учиться драться, чтоб не быть забитым. Тебе надо стать осторожным и хитрым, чтоб не быть пойманным с сигаретой в туалете или с телефоном в комнате. Тебе надо уметь постоять за свое, чтоб не быть обворованным. Конечно, старшим позволялось больше, чем младшим. Учителя закрывали глаза на курение, телефоны и гуляния после отбоя. Но тебе все равно надо помнить все правила, устои и запреты этого места, весь этот маразм, который придумывался несколькими поколениями очень странных людей. Нам же оставалось только все это бережно хранить и преумножать. С психологической поддержкой тебе может повезти, а, может, и нет. Найдешь друзей — с ними придет и поддержка. А если нет, то все. Можешь рассчитывать на помощь учителей или родителей, но это только усугубит положение. Здесь нет ничего хуже, чем перейти в разряд стукачей и ябед. Таких даже младшие обходят стороной.       Тилль не то чтобы специально ждет меня перед школой, но мы привыкли заходить вместе. Так спокойней и даже немного веселее. Наша школьная дружба это как в тюрьме: дружить начинают такие люди, которые вне стен заведения не стали бы даже разговаривать друг с другом. Вот и у нас с Тиллем так же. Мы разные и, возможно, именно поэтому дружим уже много лет. Он оказался рядом тогда, когда я больше всего в этом нуждался. Он подставил мне свое огромное накаченное плечо. У самого входа нам машет Олли, хотя с таким же успехом мог этого и не делать. Его лысая голова и так возвышалась над всеми величественной статуей. Все отдохнувшие и посвежевшие после недели каникул, рады друг друга видеть. — Вот вся домашка на каникулы, — говорю Олли я, протянув стопку тетрадей, предугадывая его просьбу. — Спасибо, братан, — улыбается Оливер, словно слон. — А то у Кристиана не допросишься, зараза он этакая. Мы с Тиллем понимающе киваем. Встречаются и такие экземпляры типа Кристиана или, как его прозвали в народе, Флаке. Но у отличников, идущих на медаль, жизнь не может быть легкой, так что мы его уважаем. И если Тилль мое плечо, то Крис, безусловно, наставник. Строгий, местами принципиальный, но очень справедливый. *** Мы закидываем вещи в нашу комнату и отмечаем, что Крис и Шнай уже давно тут. Как минимум с утра. Крис всегда был педантом, а Шнай всегда пытался быть на него похожим, чтобы не быть отчисленным. — Сегодня собрание для всех, надо поторопиться, — толкает меня Олли. Я удивленно таращусь на него. Отдых был определенно ему на пользу. В конце прошлой четверти его и силком было не затащить даже на уроки, не говоря уже о собраниях. *** Добравшись до класса, мы видим Кристиана и сияющего от улыбки Кристофа. Они, как и обычно, держат нам места за последними партами, хотя этого никто не просит. Но они слишком дружелюбные и это сложно игнорировать. Олли и Тилль садятся за ними, а я устраиваюсь, как обычно, в самой заднице класса. Шнай тянет мне свою нетронутую шоколадку размера XL, и я съедаю ее почти моментально. Этот ритуал длится у нас примерно год. Познакомились мы чуть раньше, хотя, может, и нет. Но примерно год назад моя мрачность и его задорность нашли друг друга, и Шнай решил, что мы можем стать хорошими друзьями. Сначала я не был в этом уверен, но потом понял, что ошибался, а заодно уже почти год ем его еду на халяву.       Звенит звонок. Точнее не звонок, а протяжный мерзкий гудок, такой, после которого хочется оставить сообщение на автоответчике о том, что у тебя выдался отстойный день. Но эти сообщения никто никогда не прослушивает. Заходит учитель. Начинает вещать что-то о планах на четверть и внеклассных занятиях. А я думаю о том, как у кого-то возникает желание стать учителем. Ведь придется каждый день проводить с толпой детей, которые либо будут изводить тебя ужасным поведением, либо подлизываться, желая получить оценку получше. Это наверняка угнетает — что никому из них ты никогда не понравишься по-настоящему. На секунду мне даже становиться их жалко, но тут же я вспоминаю учительницу французского. Она сама скверна. Она обожает отличников, а что до простых учеников — ее бесит, что на нас приходится тратить драгоценное время. Думая об этом, я почти засыпаю, но тут резко из равновесия меня выводит резкий шум у двери. Я зажмуриваю глаза, боясь подтвердить свою догадку. — Ландерс, — строго говорит учительница, моментально забыв обо всех занятиях. — Это я, — гордо заявляет вошедший и проходит на место. За ним идет процессия в виде Макса, который тут же начинает звонко голосить: — И я за компанию А я чувствую, как мои уши начинают багроветь. И нет, это не от монотонного бормотания нашей училки о том, что надо приходить вовремя. Это эти двое на меня так действует. Пауль Ландерс — мелкий и тощий человек без возраста, стыда и совести. Признанный мастер террора. Недаром наш класс негласно считается самым авторитетным в школе: поучишься с Ландерсом, волей-неволей достигнешь просветления. А Макс его незаметная тень, потакающая всем его хотелкам, правая рука и оруженосец.       Проходя к своему месту, они ловят восхищенные взгляды одноклассниц. Несколько пар глаз смотрят на них с интересом, если не с обожанием. Я отвожу свой недовольный взгляд подальше. Ландерс одна из причин моего скверного детства. Впрочем, это было так давно, что почти уже и неправда. Мы выросли и остепенились, но невидимая стена между нами не разрушена до сих пор. Можно сказать, мы взаимно друг друга не перевариваем. Я закрываю глаза и ложусь головой на парту. Это единственный способ «сбежать», когда нет возможности просто встать и выйти. *** После уроков у всех есть какие-то занятия. Мое — идти в комнату. Парни зовут меня кататься на территории школы на досках, но сейчас я против. Только не в ноябре, не в этом мерзком холоде. Сейчас у меня там мигом отмерзнут яйца. Не скажу, что они сейчас приносят мне какую-то пользу, но все-таки пусть лучше будут, на всякий случай. Так вот я и живу, Рихард 17 лет от роду