Destroyer

POV Пауль       Я резко просыпаюсь. В своей новой комнате, которая, к слову, мне очень нравится. Комната, в которой никогда, даже ночью, не бывает тихо. Комната, стены которой от пола до потолка расписаны рисунками и завешаны плакатами, рюкзаками и сумками, увешаны картинами, фотографиями, одеждой, ночниками причудливых форм. Со стороны это больше всего похоже на кладовую. Но сейчас я не могу это все разглядеть. Во сне я увидел Рихарда. С выражением глубокого отвращения на лице он бил меня сковородкой, а потом начал душить. Проснулся я от того, что мне не хватало кислорода. Открыл глаза и увидел сомкнувшиеся над головой углы подушек. Между ними виднелась тонкая полоска света. Еще ко мне просачивались клубы пахнущего ванилью дыма. Так что кошмары про удушение возникли не на пустом месте. Я отбрасываю подушки, перекрывавшие мне кислород, и увидел Рихарда. Уже настоящего. Он сидел за столом, с задумчивым лицом рассматривая доску с шахматами, на которой почти не было фигур. Большую часть из них подкидывал, а затем ловил Шнай, сидящий на краю моей кровати, а еще несколько штук валялись на полу. — Смирись, Рих, — раздался самодовольный голос Шная. — Это ничья. Надо уметь принимать правду. Не теряя достоинства, склоняться перед обстоятельствами. — Когда мне понадобится твой совет, я предупрежу заранее, — строго сказал Рихард. — А вот и Пауль проснулся! — Мясистая рука Кристофа с обкусанными ногтями похлопала меня по плечу. — А вы говорили, помер! — По-моему, кроме тебя, никто этого не говорил, — Флаке склонился надо мной, проверяя, дышу ли я. Мне надоело лежать как экспонату, которого все обсуждают, и я сел рядом с парнями. Шнай в пижаме с бегемотами в два раза длиннее его самого сидел по-турецки. Тилль на подоконнике поджигал какие-то благовония. Ванильный дым расползался от него. Рядом с ним за занавеской просматривался силуэт Олли. Рихард, хмурый и отрешенный, чесал затылок над шахматами. Он был голый по пояс, из дыр в джинсах выглядывали острые колени. — Мне снилось, что Рихард меня бьет, — сказал я, отмахивая рукой дым. — Ты уже начал меня душить, когда я проснулся. — Хорошо, что ты вовремя проснулся, — не поднимая головы и даже не отводя взгляда от доски, отвечает мне Рих. Шнай начинает сдавленно хихикать, а потом резко запел одну из своих страшных песен, от которых у меня мурашки бегали по коже. С повторяющимся до одурения припевом, в котором воспевались либо мертвецы, либо их убийцы, либо все они вместе взятые. Силуэт Олли на подоконнике закопошился, занавеска задергалась, а через секунду из-за нее вылетела подушка и попала точно в голову Кристофу. Видимо, не только меня пугали его песни.  — Заткните кто-нибудь этого садиста! — взмолился Олли с подоконника. Тогда Рихард достал гитару и стал наигрывать мелодию. А я как завороженный следил за его руками. Кроме того, что пальцы ее были невозможно длинными и гнулись, словно резиновые, они были еще как будто одушевленные и двигались независимо от хозяина. Руки скользили по гитаре, а пальцы, словно щупальца, цеплялись за струны. — Не таращся зря, — посоветовал мне Олли. — Мало у кого так изящно получается. — Знаю. Мне просто интересно. Рихард вдруг замолчал и посмотрел на меня со значением. — Пусть тебе лучше не будет интересно, — бросил он. Я не успел спросить почему, как он уже подскочил и стал убирать гитару в чехол. Я же непонимающе захлопал глазами. Шнай, увидев мое удивление, пожимает плечами и предлагает мне пойти прогуляться. Мне не очень хочется, но проветриться надо. Не сидеть же целый выходной в кровати. Шнай помогает мне выпутаться из одеяла, параллельно доставая из-под кровати мои кроссовки. — Спасибо, — сказал я. — Не за что, — ответил он, стоя уже в дверях. И исчез. Я тут же ринулся за ним. Тут я понял сразу две вещи. Что Кристоф сумел принял меня, даже зная всю правду, и что это очень нервирует Рихарда. Вообще Шнай мне нравился, но его дружелюбность больше пугала, чем радовала. Особенно учитывая то, что теперь он знал все мерзкие ситуации о том, как я обращался раньше с Рихардом. Что я, в сущности, знал о них? Что ко мне, не считая Рихарда, относились нормально. И казались слишком милыми, после тех безобразий, которые я делал. Я был уверен, что они загнобят меня, но они поступили мудрее. Но, может, дело было во мне? Добравшись до этой мысли, я понял, что отравлен своими бывшими мерзкими друзьями насмерть. На всю оставшуюся жизнь. Догоняя Шная в коридоре, я бросаю взгляд на зеркало, висевшее на стене. Останавливаюсь и смотрю в него. Я очень давно не разглядывал свое отражение. Оно смотрит на меня настороженно. Та же рожа малолетки, с которой я, надо полагать, умру. Хмурю брови, и двойник превращается в устрашающего волчонка. Прямо как в детстве. Я разглядываю его внимательно. И вдруг с ужасом понимаю, что повзрослел. Хотя в зеркале я тот же, что и много лет назад, но вот внутри чего-то не хватает. И это бросается в глаза. Куда-то подевалась задиристая наглость. В глазах уже нет злого азарта. Я резко понял, что остепенился. Я больше не ужас, летящий на крыльях ночи. Не Хищник, рвущий врага. Я больше не Чума всея школы! Этого всего нет, но я все равно продолжаю видеть того мерзкого пацаненка. Пацаненка, зависящего от мнения большинства. Совсем еще мальчишку, который хочет быть круче всех, но внутри глупый и напуганный сопляк. Сопляк, который уже перерос те детские глупости и сожалеет о содеянном. — Эге, — говорю я двойнику, — ты что, наконец, поумнел? У отраженного Пауля глаза круглеют. Испугался. Или издевается. — А ты похорошел, — снова обращаюсь я к отражению. На двойника все это не очень действует. То есть он покорно кивает, но становится еще более зловещем. Я провожу пальцем по зеркалу, оставляя след в виде улыбки. Широкую, как у чеширского кота. И быстро отворачиваюсь назад, чтобы не увидеть, как мой двойник оскалится. Он и не успевает. — О чем думаешь? — спрашивает Шнай, подлетевший откуда-то сзади. — Иногда я боюсь, — признаюсь ему я. — Боюсь, что так и остался долбанным спиногрызом, доставляющем всем проблемы. Не могу спокойно пить кофе, не поймав при этом злобный взгляд Рихарда. А самое интересное, знаешь, что? Что он меня им уже не считает. Продолжает злиться, а сам в это не верит. Иначе не стал бы так смотреть. Потому что помнит, что раньше бы я такого не стерпел, сразу бы вмазал. Получается, с одной стороны, он ненавидит меня за то, что я его бил, а с другой, полагается на то, что я изменился к лучшему и стал другим. Здорово, правда? А вдруг я сейчас возьму и вмажу ему? — Но ты же этого не сделаешь, — предполагает Шнай. Я разозлился. С чего он так уверен? А может, я, наоборот, хочу этого. Это были до того мерзкие мысли, что я даже слегка испугался. Конечно, я этого не сделаю. Меньше всего я хочу делать это, но уверенность Кристофа меня напрягает. Я ждал от него какой-то совет или просто мудрую мысль, а не то, что он будет брать меня на слабо. — Я действительно, наверное, набью ему морду, — сказал я из чистого упрямства и интереса. Шнай подходит к стене, скатывается по ней и садится по-турецки. Я встаю рядом. — Прямо сейчас? — спросил он. — Что? — не понимаю я. — Прямо сейчас пойдешь и побьешь его? Я промолчал и стыдливо уперся в пол. Никуда я не собирался, но он мог хотя бы сделать вид, что поверил. И поотговаривать. — Я пошутил, — сказал я мрачно. — Зачем? Не дождавшись от меня ответа, он продолжил: — Естественно ты хотел, чтобы я тебя остановил и отговорил. Ну а дальше что? Может, ты хотел меня припугнуть? Но почему меня, а не Риха? Или ты хотел, чтоб я стал громоотводом между вами? Или ждал что-нибудь вроде обещания оберегать тебя от страшных взглядов Риха. Извини, но такого обещания я дать не могу. Ты мой друг, но и он тоже. Я почувствовал, что промок от стыда. В словах Шная то, как я себя вел, выглядело невозможно жалко. В моей голове это все звучало лучше. — Хватит, — попросил я. — Довольно. Извини, я не хотел. Конечно, я не хочу бить его. Просто думал, что ты что-то посоветуешь. Как наладить с ним отношения. Но это действительно выглядит глупо, так что забудь Шнай заморгал. — Погоди, — сказал он. — Я не могу ничего обещать, но могу поговорить с ним. Но лучше будет, если это сделаешь ты. Я могу лишь посодействовать этому разговору. Может, даже создать обстановку. Это все, что я могу сделать. Если такой вариант тебя устраивает. — Устраивает, — поспешно согласился я. — Он меня устраивает. Я чуть не признался, что на самом деле еще просто хотел его позлить, но вовремя прикусил язык. Все-таки, он действительно хочет помочь. — Какую обстановку ты имеешь в виду? — уточняю я. — Что-то типо официального перемирия в смокингах? Шнай смеется. — Нет. Все гораздо проще. Просто посидим ночью, поболтаем, расслабимся. Мы так часто делали. Что-то типо ночевки с друзьями. Ночь, которую нельзя молчать. Мы часто такое устраиваем, еще с детства. Вроде бы он не издевался, хотя сказанное очень на это похоже. В его идее не хватало только пижамной вечеринки и плюшевых медведей.  — По-твоему, это что-то даст? — Гораздо больше, чем ты думаешь. — Ага. Рихард начнет говорить про детство и сильнее начнет ненавидеть меня, как раньше. А я еще сильнее почувствую, какой же свиньей я был. — Или вы узнаете друг друга лучше и, наконец, перестанете бесить друг друга. Он был слишком уверен в том, что говорил. — Брось, — сказал я. — Это просто смешно. Детский сад какой-то. Я был свиньей и на то были причины. Я это должен ему сказать? И выглядеть при этом полным дураком? Шнай прикрыл глаза. — Лучше так, чем вечно воевать. Я думаю, он простит тебя. — Ясно, — сказал я, слабо веря в то, что Рихард меня простит. — Спасибо тебе за совет. И просто за небезразличие. Шнай встает и смотрит в мое отражение. — Пожалуйста, — сказал он. — Этот же совет мог бы дать тебе любой из нас. Только тебе надо постараться. Перестань сам считать себя свиньей. И Рихард это поймет тоже. — Ты же сказал, что попробуешь. Шнай продолжал буравить взглядом мое отражение. — Сказал. И попробую. Мне не трудно. От этого чертова зеркала мне казалось, что нас тут трое. — Хватит разговаривать с зеркалом! — не выдержал я. — Я там какой-то странный! Похож на себя в детстве, но какой-то другой. Неправильный. — Ого, ты тоже это замечаешь? Ну ладно, — сказал он. — Забудем это дурацкое отражение. — Но это же я и есть? — Не совсем. Это ты, но искаженный. Собственным восприятием и собственными мыслями о себе. В зеркалах мы все хуже, чем на самом деле, не замечал? Каждый видит себя там по-своему. И я вижу там тебя не таким, каким видишь себя ты. — А каким ты меня видишь? — Я вижу что-то вроде Сида Вишеса. Если бы он не был обременен героином. Очень неплохого Сида, который боится показать свое истинное я. — Ага, — вяло кивнул я. — Понятно. — Да? — удивился Шнай. — А вот мне совсем не понятно. Хотя я об этом усердно размышлял. Я смотрю на него удивленно. — Понимаешь, — продолжает он. — Все совершают ошибки. Кто-то мелкие и незначительные, кто-то глобальные, но они есть у всех. Не надо пытаться исправлять их всех. Но и не надо сидеть и корить себя за них и бояться их признать. Разбирая их, мы докапываемся до истины. Мы учимся на них и узнаем не только себя, но и других. Признать свою ошибку это так же важно, как уметь прощать. Не у всех это выходит. Но ты не кажешься мне глупым или слабым. Думаю, у тебя получится. Он заканчивает монолог и выдыхает, а потом добавляет:  — Риха бы все-таки мешало бы припугнуть. Жвачки бросает прямо тут … — Откуда ты знаешь, что это он? — Кто же еще? Это детская привычка, доставшаяся от старших. Они везде плевались, а он повторял. В сущности, как видишь, он тоже еще ребенок. Я рассмеялся: — Дитя, которое курит и бреет бороду. — Что тебя удивляет? Довольно распространенное явление. Шнай вздыхает и уходит обратно в комнату. Вот и погуляли. Я снова бросаю взгляд на зеркало. Отражение выглядел чуть получше, уже не таким воинственным. Я приосанился и постарался улыбнуться. И отражение стало каким-то придурковатым. — Ладно, — сказал я самому себе. — В конце концов, Шнай видит меня по-другому. Я поправил рубашку и тоже пошел в спальню, думая о том, как много я упустил в детстве, потратив его на драки и общение с Максом. Я не научился раскладывать пасьянсы и играть в шахматы. Я не читал книжки о приключениях и рыцарях, как мои новые соседи. Просто потому что мои бывшие друзья это презирали и считали уделом ботаников. Я ни разу не устраивал с ними ночных посиделок, не рассказывал страшных историй. Я даже на гитаре играл в одиночку на чердаке, чтобы никто не засмеял. Я не лазал в старых архивах, узнавая историю школы, не видел старых, потускневших от времени фотографий. Не изучал геральдику, семиотику и нумерологию. Может, имея другой круг общения в детстве, для меня бы это было бы в порядке вещей. Я бы был на общей фотографии моих новых соседей с игрушечной машинкой или рогаткой. Я бы дружил с Рихардом и остальными. Я бы боялся ночи или каких-нибудь определенных мест и ходил бы туда на спор. Может, в результате я довел бы себя до заикания, как Флаке, но жизнь моя была бы веселой. В моем настоящем детстве нельзя было бояться. То есть, испытывать страх, конечно, можно, а вот показывать его нет. Это лишило меня многих радостей. У меня были бы рядом настоящие друзья, а не слабаки, скрывающиеся под маской крутости. Мне даже стало обидно, что это доброе детство, не мое детство, прошло мимо. Я достал пачку сигарет, сворачиваю в туалет, и закуриваю, наблюдая за тем, как дым уплывает к плафону, рассеиваясь в его свете.