Destroyer

POV Тилль       Все послеурочное время я со Шнаем провел на дополнительных занятиях по французскому. Прескверное занятие, на которое я потратил все свободное время, которое можно провести с толком.       Вернувшись в спальню, мы застаем там только Пауля с Рихардом, сидящих в разных концах спальни и действующих друг другу на нервы. Напряжение настолько ощутимо, что Шнай немедленно скрывается в душе, с глаз долой, а я сажусь между этими двумя, стараясь, по возможности, заслонить их друг от друга. Видимо, теперь моя очередь работать громоотводом. Получается у меня не очень хорошо, и я жалею, что Шнай ушел. У него такие вещи получаются намного лучше. Пауль грызет шоколадку, рассматривая ее упаковку. Рихард таращится то на его грязные кроссовки, которые он закинул на кровать, то шоколадные крошки, которые он стряхивает куда попало. Раздражение Пауля почти незаметно, раздражение Рихарда искрит на всю комнату. Я стараюсь помешать Риху так целенаправленно беситься на Пауля, но он пересаживается так, чтобы лучше видеть его — чумазого-невоспитанного-дурного, и еще что-то личное, чего я пока не могу уловить. Может, в мое отсутствие они повздорили и Пауль ему нагрубил. Я замечаю, что Рихард краснеет, глядя на него, и отводит взгляд, но тут же опять смотрит, словно пересиливая себя, и мне все интереснее, что же Пауль такого натворил. С ролью громоотвода я справляюсь из рук вон плохо, поэтому радует появление Флаке и Олли, которые жизнерадостно что-то насвистывают себе под нос. — Там в заброшенном туалете возобновился клуб покера и карточных игр, — констатирует Олли. Сразу понятно к кому он обращается. Среди нас только один заядлый картежник. И это Пауль. Он тут же стряхивает последние крошки себе под ноги и несется из комнаты, на прощание похлопав Олли по плечу. — Ну вот, — вздыхает Шнай, выйдя из душа. — Так хорошо сидели… Сидели мы совсем не хорошо, и он сам это прекрасно чувствовал. Но запасы оптимизма Шная неистощимы, и никто не намерен с ним спорить. — Совсем он дурной, — говорит Рихард. Может, чтобы ему возразили. Или просто чтобы что-то сказать. — Кто? Пауль? — удивляется Олли. — Почему? — Так. Чего-то в нем не хватает. И даже очень многого. Олли падает рядом с ним: — Знал бы ты, как многого не хватает тебе самому, то помалкивал бы. Но раз уж на то пошло, то ты сам заметил же, что он поменялся. Так что, давай, договаривай. Рихард, конечно же, не упускает возможность высказаться. — Она резкий, — говорит он. — Грубый. Ведет себя словно глупый ребенок. — Ого! — Флаке запрыгивает на подоконник, прислушиваясь. И, по-видимому, ободренный его вниманием, Рихард добавляет: — И еще он неопрятный. И совсем безнадежный. — Ай, ай, ай, — говорю я. — Ты сам-то слышишь, что ты несешь, Рих? — Он постоянно куда-то уходит по ночам, возвращается весь в грязи и лесных опилках, курит и мусорит в спальне. А еще разгуливает по ванной комнате голышом, не запирая дверь. Я был в шоке, а ему все равно. Он даже не прикрывается. Шнай начинает хихикать, а Флаке запускает в Рихарда подушкой. Пока они издеваются над Рихардом таким необычным способом, я ловлю видение, образ Пауля, и понимаю, что так потрясло и разозлило Рихарда. Тощая, мальчишеская фигура с проступающими признаками взросления. Он смотрит на меня, вернее, на Рихарда, без малейшего напряжения или стеснения. Потом, не пытаясь прикрыться, исчезает в душевой кабинке. Его переход туда отпечатывается в глазах и памяти Рихарда. Он думает об этом и визуализирует эту сцену у себя в голове так сильно, что она заполняет всю комнату. Вот что заставило его так мучительно краснеть. Я понимаю, обижен он не тем, что увидел, а реакцией, точнее, отсутствием реакции на свое появление. Это действительно неприятно, когда на тебя смотрят, как на пустое место, как будто Рихард и не заходил. Такое выведет из равновесия и более спокойного человека. Рихард лежит, обняв подушку, которую в него запустил Флаке. Узкие кадры с голым и удаляющимся Паулем стремительно падают перед ним, один на другой. Последний — захлопнувшаяся дверь душевой кабинки. Я ухожу искать Пауля. *** В заброшенном учительском туалете четверо играют в карты. Им темно и тесно. Свет они не включают, а освещают пол разноцветными настольными лампами. При каждом неловком движении лампы качаются и начинают мигать. Вилли прикрывает от качающего света глаза кепкой. Вульфи ковыряет прыщ на щеке. Девятиклассник Ульрих угрюмо смотрит в колоду. Бодр и весел только Пауль. Ему нет дела до ламп, бьющих в глаза, своих прыщей и неудачного расклада карт. Я удивляюсь, увидев Пауля с Вилли и Вульфи, но быстро вспоминаю, что Пауль как-то обмолвился, что сохранил с ними нейтралитет. . — Привет, — говорит мне Ульрих, когда я сажусь рядом. — Я сваливаю. Хочешь поиграть? — Привет, малой, — отвечаю я. — Конечно хочу. Он передает мне свои карты и медленно уходит. — Опять распугиваешь молодёжь, — Вилли укоризненно качает головой, пытаясь скрыть улыбку. — Рано ему еще в такие игры играть, — смеюсь я. В туалете быстро становится душно и жарко. И, как будто духоты и тесноты мало, ребята достают какой-то алкоголь. От его запаха у меня кружится голова. Свет от ламп ритмично мигает и гаснет. Пауль бьет лампы, и они снова включаются. И так каждые пять минут. Я уже начинаю жалеть, что присоединился к картежному обществу в туалете. Он слишком мал для четырех человек. Мне предлагают выпить алкоголя. Я соглашаюсь и делаю несколько больших глотков. Глаза тут же начинают слезиться. — Что это? — подавившись, спрашиваю я. — Чача, — радостно заявляет Вульфи. — С тайным ингредиентом. Я решаю не уточнять, что это за тайный ингредиент. Говорить мне становится вообще сложно после этого напитка, мое горло горит, а живот скручивает рвотный рефлекс. Я смотрю на Пауля и удивляюсь тому, как он легко пьет из этой же бутылки. Когда мне, наконец, удалось избавиться от вяжущего привкуса во рту и тошноты, я не успеваю этому порадоваться. Что-то приключается с моим зрением. Окружающие предметы начинают расплываться, и я не могу ни на чем сфокусироваться. Что-то странное происходит и с лицами сидящих рядом. Они как будто состоят из множества разноцветных кусочков, как калейдоскоп или яркая мозаика. Все дробится на миллиард разноцветных осколков. И я понимаю, что сейчас рассыплется все, и что я постиг истинную сущность бытия, так что, наверное, жить мне осталось недолго. — Мир сейчас рухнет, — с трудом произношу я. Реакцию сидящих рядом мне не удается рассмотреть. Яркие осколки, из которых состоят их лица, начинают бешено шевелиться, передавая какие-то сложные гримасы. А потом происходит то самое, чего я так опасался. Все осыпается. Последним — лицо Пауля, оставив только два голубых пятна его глаз. Пятна на мгновение повисают в образовавшийся пустоте — и почти сразу, не дав мне времени сойти с ума, исчезают. И весь мир превращается в пустоту. Прихожу в себя я от толчков Вилли. Свет мерцающих ламп ослепляет меня. Меня сильно мутит, но я нахожу в себе силы рассмотреть все вокруг себя. Мир снова целый. Лица ребят перестали быть осколочными. Все обрело ясность и целостность. — Мне привиделось, что мир разбился, — шепчу я непослушными губами. — Ну и славно, что только привиделось — отзывается Вульфи, протягивая бутылку воды. Я беру и жадно отпиваю почти половину  — А теперь пошли в комнату, — Пауль помогает мне встать. — Уже поздно. Мы идем к комнате. Пауль веселый и бойкий, я же еле передвигаю ноги. — Я видел, как мир осыпался, — снова шепчу я ему. — На множество разноцветных осколков… — Слушай, ну что тебя заело? — вздыхает Пауль. — Ну видел и видел. Теперь-то он целый. *** В спальне горит свет. Флаке и Олли пыхтят над учебниками в своих кроватях. Шнай раскладывает пасьянс. На краю своей постели обеспокоенный Рихард кутается в одеяло и вопросительно смотрит на нас. В его взгляде читается: «И где вы пропадали столько времени?» Пауль, не выдержав этот взгляд, забегает в душевую. А я шепотом начинаю описывать Рихарду ужасы от пережитого. — Это было словно конец света, — объясняю ему я. — Я до смерти испугался, но почему-то было и немного приятно. Не знаю, как такое может быть… — А не надо трогать наркоту! — Яростно отвечает Рих. — Конец света, динозавры, полет в космос — здесь тебе что угодно организуют, только попроси. Даже просить не надо. Господи, пробовать что-то у этих двоих. Все давно знают, что они там хлебают. Хочешь откинуть копыта — пожалуйста, ходи к нему в гости и угощайся, чем дадут! Только потом не жалуйся, что с тобой что-то не то стряслось. Скажи спасибо, что жив остался.  — Отстань от него, Рих, — Пауль вылезает из ванной со щеткой во рту. — Ничего же не случилось. — Ты бы помолчал, — шипит на него Рихард. — Тебе тоже туда нечего соваться. Поберег бы свое тощее и бледное тело. Слова Рихарда звучат грубовато, но в них пробегает какая-то обеспокоенность. Но, кажется, Пауль это не улавливает, а только усмехается. Он сдергивает с крючка полотенце и вытирает лицо. Рихард пристально разглядывает отпечатки его босых ног на кафеле. С красными следами от крови. — Ноги тоже не мешало бы вымыть. Где ты их так изрезал? Пауль проводит ладонью по стопе: — Действительно, изрезал. Где-то, не помню. Может, в лесу ночью или в туалете наступил на что-то, — он поправляет сползающее с пояса полотенце. — Послушай, я так устал… — Почему ты вечно шляешься непонятно где? — Рих почти кричит. Пауль не отвечает. — Почему ходишь босиком по лесу и осколкам в туалете? Не дождавшись ответа, Рих заканчивает шепотом: — И какого черта даже не чувствуешь, что порезался, пока тебе об этом не скажут! Пауль все так же молчит. Вздохнув, Рихард тихо ложится на кровать и отворачивается.